С любовью, R

Комната все еще хранит случившееся. В смятых подушках, в сбившемся покрывале, в сладковатом запахе ее духов, который теперь смешивается с теплом кожи и чем-то гораздо более личным, от чего у Родрика до сих пор слегка кружится голова. Он сидит на краю кровати, тяжело дышит и не может отвести от Реджины взгляд, словно если моргнуть, то все рассыплется, станет плодом больного воображения, очередной фантазией, которую он сам себе и выдумал. Но нет. Она здесь, с ним. Настоящая. С растрепанными волосами, со складками на платье, с раскрасневшимся лицом и тем особенным выражением, которое появляется у нее только в редкие секунды полной незащищенности, когда Реджина Джордж еще не успевает собрать себя обратно по частям и натянуть на лицо свое обычное выражение. Он слишком хорошо помнит ее взгляд несколькими минутами ранее. То, как она сначала пытается удержать лицо, как злится на саму себя за каждую честную реакцию тела, и как в какой-то момент в ней что-то все-таки надламывается. И Хэффли сейчас, к своему почти животному удовлетворению, знает, что ему не показалось. С ним именно живая версия Джордж, только теперь сбитая с привычной оси. Память тут же услужливо подбрасывает подробности — слишком много, ярко, сладко для нормального человека. Ее дыхание, срывающийся голос, пальцы в его волосах. Даже теперь, когда все уже закончилось, Родрик ощущает это под языком, под кожей, как будто ее вкус такой же противоречивый, как и она сама, солоноватый, до одержимости запоминающийся, и он уже успевает стать частью его собственной нервной системы. Родрик чувствует это как клеймо. Это и есть доказательством того, что несколько минут назад Реджина была до дрожи открытой именно перед ним, и от этой мысли его накрывает новым, болезненным приступом собственничества. Ему хочется проглотить это ощущение целиком, сохранить его в себе, как что-то редкое, слишком важное, чтобы выпускать обратно в мир. Он мог бы сидеть так часами и просто смотреть, запоминая каждое ее действие. Реджина стоит к нему вполоборота и быстрыми движениями поправляет платье, будто злится на ткань за то, что та вообще посмела съехать. Она приглаживает волосы, проверяет пальцами макияж, собирает себя обратно. Слова стоят у него в горле так плотно, что временами становится трудно дышать. Родрик смотрит, как она прячет под подбородком уязвимость, и понимает, что влюблен именно в это тоже. Не только в ее тело, но и то, как она ломает его волю одним взглядом. На секунду он почти произносит это. Почти позволяет словам сорваться с языка, как неизбежности.  Я люблю тебя.  Но в последний момент он давится ими сам. Родрик слишком хорошо знает Реджину: стоит сейчас заговорить с ней языком окончательностей, как она тут же начнет рваться в обратную сторону. Ей легче жить в полутоне, в недосказанности, в игре между ненавистью и теплом. И если он действительно хочет ее удержать, а не спугнуть, ему придется глотать собственную любовь, как горячее, прямое, неуместно настоящее для этого вечера. Затем его взгляд застывает ниже, на кольце. Оно все еще у нее на пальце, и она его не снимает. Эта мысль согревает его так резко и тихо, что он даже опускает глаза на секунду, скрывая улыбку, которая сама собой появляется на губах. Потому что, как бы яростно она ни сопротивлялась словам, как бы ни шипела, ни оскорбляла, ни пряталась за сарказмом, его подарок все еще остается на месте. Значит, какая-то ее часть уже отвечает за нее раньше, чем она сама успевает придумать красивое отрицание. Ему до безумия хочется спросить. Так что между нами теперь? Хочется услышать это вслух. Поймать ее в этот момент, пока она еще не возвращается в образ, пока еще не успевает превратиться обратно в недосягаемую Джордж, которую нужно неделями выцарапывать из чужих взглядов, молчания и собственной гордости. Но Родрик не спрашивает. Он предугадывает ее реакцию заранее. Реджина либо закатит глаза, либо усмехнется, либо ответит что-то резкое и двусмысленное, чтобы все снова стало похоже на игру, а не на правду. Ей легче прятать самые важные вещи в издевке, в показной жестокости, будто если сказать все через усмешку, оно уже не будет иметь настоящего веса. И он не спорит. Слишком хорошо просто знать, что, как бы она ни злилась, как бы ни упрямилась, он уже давно завладел тем, чем завладеть казалось невозможным. Ее вниманием — определенно точно. Ее телом — на сегодня, да. Ее сердцем?.. Вот здесь он уже не позволяет себе говорить уверенно, а лишь надеяться. Реджина наконец оборачивается к нему, подходит ближе, и Родрик снова перестает дышать нормально. Она выглядит так прекрасно, что от одного этого вида у него внутри все сжимается. Сейчас она выглядит не как недосягаемая картина, из-за которой половина школы пускает слюни, а как нечто, что он видит совсем с другого расстояния. Именно от этого она кажется еще красивее — почти невыносимо. Он опять улыбается этой своей глупой улыбкой, потому что по-другому не может. Реджина замечает это сразу, закатывает глаза уже без прежней злости и щелкает пальцами перед лицом. — Эй, — говорит она. — Вернись на землю, Хэффли. И сама при этом тоже улыбается, совсем чуть-чуть, но теплее, чем позволяет себе обычно. И прежде чем он успевает сказать хоть что-нибудь в ответ, она наклоняется, быстро, почти по-воровски, и коротко чмокает его в губы. — Спасибо, — бросает она с той ленивой, почти издевательской интонацией, за которой все равно слышится мягкость. — Это был очень… убедительный подарок. Она выпрямляется раньше, чем он успевает удержать ее рядом, и на лице у нее уже снова появляется собранность. Она делает шаг к двери, поправляет волосы еще раз и, не глядя на него, произносит: — Через пять минут после меня можешь тоже выйти. Ты это сейчас серьезно? — хочется спросить. Фраза жалит этим простым, дурацким напоминанием почти сразу. Значит, я все еще твой секрет. Значит, вниз она вернется одна, а он должен будет подождать, будто между ними по-прежнему ничего нет, словно ей все еще стыдно поставить его рядом с собой хотя бы в одном пространстве, хотя бы на одном этаже. Родрик чувствует, как вместе с теплом внутри поднимается тихое, знакомое разочарование и одновременно понимание, что Реджина все еще делает то, что умеет лучше всего: оставляет себе лазейку на случай, если завтра снова захочется все отрицать. И спорить с этим он также не собирается. Вместо этого он поднимает на нее взгляд и задает единственный вопрос, который действительно его волнует, на самом деле, сильнее всего остального: — Так ты подумаешь о моем предложении? Она уже берется за ручку двери, но на этих словах все-таки оборачивается. На лице у нее появляется тень недоумения, будто сама не ожидала, что он так просто вернется к этому после всего, что между ними только что произошло. — О том, что я сказал, — уточняет он уже тише. — И о том, что между нами. Реджина смотрит на него пару секунд и быстро, слишком небрежно кивает, словно боится, что более честный ответ застрянет у нее на лице и он все поймет. — Да, конечно, — говорит она. И Родрик почти улыбается снова. Для кого-то другого это прозвучало бы как отговорка, утешение или жалость, а для него, это уже как не совсем отказ, но и не до конца честное признание. Она уже готовится к тому, чтобы выйти, но в следующую секунду в дверь стучат. Несколько упрямых, сильных ударов, совсем не к месту. Реджина мгновенно напрягается. Он видит это по тому, как у нее подскакивают плечи, как пальцы крепче сжимают ручку и лицо со стороны становится настороженным. Ну, конечно. Ты боишься, что кто-то узнает. — Кто там? — спрашивает она. Голос у нее ровный, как и всегда безупречный, но Родрик все равно слышит нервную ноту, тонкую, как трещина. С той стороны доносится знакомое, растянутое: — Открывай, Реджи. Аарон. Реджина тяжело закатывает глаза, и все же приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы в проеме появилось ее лицо. — Какого хрена тебе надо, придурок? Родрик видит его моментально. Первое, что бросается в глаза, — он уже в хлам. Сэмюэлс едва держится на ногах, чуть заваливается плечом на косяк, и даже отсюда видно, как мутно у него плавает фокус. В руке у него бутылка виски, почти пустая, и сам он выглядит как человек, явно пришедший не для светских бесед. — Я пришел узнать, где наш герой... Потом Аарон замечает Родрика. С его лица мгновенно сползает та липкая ухмылка, которую он показывал Реджине. Секунду он просто таращится, будто сам до конца не верит увиденному, а потом начинает громко, отвратительно смеяться. Он показывает на них пальцем, как пьяный идиот, которому внезапно подкинули лучшую шутку вечера. — Боже, — выдыхает он сквозь смех, переводя взгляд с Родрика на Реджину. — Так ты и правда... с ним? Серьезно? Господи, какой позор. Лицо Реджины мгновенно белеет. В ней появляется такая чистая и холодная ярость, что Родрик буквально чувствует, как воздух вокруг накаляется. Он делает шаг к двери, встает у нее за спиной, слишком близко, едва ли касаясь. Потом мягко, но безапелляционно сдвигает ее в сторону плечом, выглядывает в коридор и машинально сканирует пространство. Пока еще толпы нет, а значит, это можно задушить в коридоре, не давая расползтись по дому. — Иди проспись, Сэмюэлс, — говорит он ровно. — Ты уже сам не понимаешь, что несешь. Он говорит спокойно, почти скучающе, ведь слишком хорошо знает таких, как Аарон: им нужно шоу, нужен ответный срыв, чужой крик, на фоне которого можно будет выглядеть жертвой или героем. Родрик не собирается давать ему этот шанс так быстро. — О, я-то как раз все прекрасно понимаю, — произносит он, отдышавшись. Cэмюэлс выпрямляется как может, делает шаг вперед и нагло закидывает руку Родрику на плечо. Так, как будто они друзья, как будто это все веселая мужская сцена между братанами, а не момент, когда одному из них хочется врезать второму прямо в гортань. — Чувак, — тянет он, дохнув в лицо виски и чем-то кислым. — Да ты вообще не врубаешься, куда влез. — Родрик, оставь его, — бросает Реджина сзади, и в голосе у нее уже не раздражение, а усталое бешенство. — Он не стоит потраченного времени. Хэффли не отвечает, только позволяет Аарону потащить себя к лестнице. Он хочет увести этого ублюдка подальше от двери спальни, подальше от Реджины, подальше от того места, где все еще можно было сделать вид, будто этот день еще не окончательно сорвался. Родрик смотрит на его руку у себя на плече с преувеличенным спокойствием, затем переводит взгляд на его лицо. — Правда? — спрашивает Родрик сухо. Он держит голос ровным, но внутри уже неприятно тянет. Потому что в Аароне сейчас слишком много уверенности и теперь он уверен, что нащупал правильный нерв и теперь будет жать, пока не добьется нужной реакции. Пока они спускаются, дом начинает чувствовать скандал раньше, чем понимает его причины. Музыка все еще орет, но рядом с лестницей уже возникают заинтересованные, пьяные, предвкушающие скандал лица. Кто-то толкает соседа локтем. Кто-то шепчет: — О, начинается. — Это Хэффли? — Бля, Сэмюэлс уже в говно. И все, конечно, никуда не уходят. А это означает, что драки не избежать. — Ага, — довольно кивает Аарон, покачиваясь и скаля зубы. — Думаешь, если она тебе пару раз дала, то ты уже сорвал джекпот? Да ни черта подобного! Реджи любит совсем другое. Ей нравятся реальные мужчины, а не вот это… — он окидывает Родрика ленивым взглядом сверху вниз. — Разукрашенные клоуны с подведенными глазками. Без обид, принцесса. Толпа вокруг гудит, почуяв, что грязь только начинается. Аарон чувствует это тоже. Его несет уже не из злости, а на этом пьяном, мерзком желании вывернуть все наружу, устроить шоу, от которого у всех потом будет стоять в ушах. — Дам тебе совет, дружище, — продолжает он громче, уже не столько для Родрика, сколько для каждого уха в радиусе десяти метров. — С ней не надо быть нежным. Ей нравится, когда ее ставят на место. Когда с ней обращаются как надо, дрессируют, как собаку. Правда, Джордж? Он даже поворачивает голову в сторону Реджины, будто имеет право втягивать ее в это прилюдно, будто его рот до сих пор существует в ее личном пространстве. — Захлопнись нахрен, кретин! — Наша куколка сегодня не в духе. Ну ничего, мы сейчас это исправим! С каждым новым словом Сэмюэлса внутри у Родрика поднимается что-то густое и вязкое. Это ревность, которая больно бьет по внутренним, самым уродливым местам. Как ни пытайся, он все равно слышит в этом не только пьяную попытку задеть. Хэффли ненавидит саму мысль о том, что кто-то до него имел право касаться ее так, будто знал, как ей нравится. Ненавидит, что этот кто-то стоит сейчас перед ним, пьяный, с расстегнутой ширинкой, с перегаром — и все равно умудряется лезть в самую уязвимую часть его головы. И его от этого буквально ведет. Родрик старается выталкивать эти мысли из головы, давить их, растаптывать сразу, пока они не успели вырасти во что-то совсем жалкое, но выходит чертовски плохо. Они все равно лезут. А что, если это правда? Он чувствует, как в груди поднимается жгучая волна, что делает голос спокойнее. Он не имеет права показать это сейчас. Не собирается давать шанс увидеть это толпе, Реджине, и в особенности этому ублюдку, который только и ждет, когда попадет точнее. Родрик ведет себя так, будто все происходящее его только утомляет, а не разрывает изнутри. И, сжимая челюсти, усмехается. — Ты сейчас так стараешься звучать правым, что аж жалко, — бросает он. — Тебя послали нахер, Сэмюэлс. И, судя по тому, что ты до сих пор бегаешь за ней, до тебя все еще это не дошло. Он не знает, врет Аарон или нет. Не знает, несет ли эту похабную чушь просто чтобы выбесить его, или действительно лезет в прошлое. И хуже всего то, что мозг тут же цепляется именно за второе. За самую кошмарную версию происходящего. Если он правда знает ее лучше? И... если она сравнивает? Мысль обжигает моментально. Родрик, как ни пытается, не может не представить этого: Реджина, которая получает удовольствие от боли, и теперь отмечает разницу между ним и Сэмюэлсом, между прошлым и тем, что было у них в раздевалке, в его спальне и только что наверху. И, может быть, именно в этом кроется ответ на все остальное. На ее постоянную сдержанность и то, почему она до сих пор не хочет видеть его рядом с собой открыто. Может, дело не только в гордости. Может, он ей просто, блять, не подходит. — Это я бегаю за ней? — ржет Аарон, покачиваясь. — Да ты готов вылизывать пол языком, по которому она ходит. Зрители охают от удивления. — Но шутка в том, что ты для нее просто экзотическая ошибка, чувак. Она тебя даже людям показать стесняется. Кто-то присвистывает, кто-то отходит в сторону, и конечно, кто-то уже подготовился и включил прямую трансляцию. Не пройдет и часа, как форум взорвется новой волной зависти, непонимания, возможно, ненависти, и все снова, как по шаблону, ополчаться против Реджины. А его задача сделать так, чтобы ополчились против Сэмюэлса, не давая ни шанса оправдаться. Но его сшибает таким детским, унизительным разочарованием, от чего хочется самому себе врезать. Потому что все, что было у них с Реджиной до этого, не было похоже на то, что сейчас орет Аарон. Между ними все строилось на дрожи, внимательности, на той страшной, интимной честности, которую Родрик не умел ни с кем, кроме нее. И теперь, пока Сэмюэлс делает очередной глоток из горла бутылки, у него в голове на секунду вспыхивает по-настоящему мерзкая мысль:  Может, именно поэтому ты до сих пор не со мной окончательно? Может, тебе нужен кто-то, кто будет вести себя как грязное животное, а ты станешь жертвой? Мысль настолько отвратительная, что Родрику хочется немедленно ее уничтожить. И вместе с ней — источник, из-за которого она вообще прозвучала в его голове. Но я знаю, кто настоящий палач. Аарон щурится. — Что? Сказать больше нечего? Родрик делает шаг ближе. Его лицо по-прежнему почти спокойное, но в голосе уже появляется тот опасный холод, который бывает у него перед тем, как все окончательно полетит к черту. — Нет. Ты настолько привык быть центром любой комнаты, что до сих пор думаешь, что кому-то на тебя не похуй, дружище. Аарон хмыкает, но в глазах у него уже нет прежней вальяжности. Там шевелится живое, злое раздражение, которое всегда вылезает наружу, когда кто-то не ломается в нужный момент. — О-о, да ты ревнуешь, — тянет он, уже не скрывая удовольствия от того, что наконец попал куда надо. — Она тебе разве не рассказывала, как ей нравится? Хотя подожди… — он пьяно скалится, проводит языком по передним зубам и, покачиваясь, делает еще шаг ближе. — Я даже могу вспомнить, как она стонала подо мной. И теперь он начинает мерзко, нарочито изображать чужие вздохи — громко, похабно, что мгновенно заводит толпу. Его друзья ржут, некоторые даже подхватывают. По комнате проходит волна визга, пьяного гогота, возгласов, и вся эта свора уже перестает быть вечеринкой, превращаясь в арену, где все ждут, кто первым сорвется. — Давай, Хэффли! — орет кто-то из толпы. — Врежь ему уже, блять! — Вы вдвоем все только портите! — Ну же! Родрик слышит все это словно через плотный слой ваты. На самом деле он слышит только Аарона. Он чувствует, как внутри щелкает еще одна перегородка. Снаружи, впрочем, почти ничего не меняется. Родрик только слегка склоняет голову и смотрит на Аарона почти с сочувствием. Или, может быть, только ему так кажется. Потому что когда их взгляды встречаются, угол губ у Аарона дергается. Именно в этот миг Родрик бьет. Кулак врезается Аарону в лицо так, что тот отшатывается на шаг и врезается спиной в свою мужскую группу поддержки, хватаясь за лицо. — Ты не понял, чувак, — говорит он тихо. — Я уже сделал тебя на парковке. Ты добиваешься реванша? Несколько человек в толпе шумно втягивают воздух. Кто-то орет с восторгом, кто-то визжит. Половина зрителей уже держат телефоны так высоко, будто снимают финал чемпионата по футболу. — Охренеть! — Он ему нос сломал! — Я же говорил, будет жарко! Родрик делает полшага вперед, и люди перед ним опасливо расступаются. — Ты попрощался со своей репутацией, когда стоял передо мной на коленях и звал мамочку. А сейчас ты просто пьяный, униженный мудак, который приполз на чужую вечеринку, чтобы в очередной раз все испортить. Аарон делает большой глоток прямо из бутылки, ровно половину того, что там остается. Потом вытирает рот ладонью и ржет с надрывом. А теперь он орет на весь дом. — Да кто ты, нахуй, такой? Разукрашенный педик в чужом доме строит из себя мужика? Тебя сюда кто пустил? Она? — он тычет бутылкой в сторону Реджины. — Ну да, конечно. Джордж же вечно тянет на всякий мусор, когда ей скучно. Музыка в соседней комнате все еще гремит, но теперь сквозь нее прорываются голоса. Родрик оглядывается всего один раз и видит все сразу. Карен стоит чуть поодаль с таким лицом, будто ее сейчас вырвет прямо на собственные туфли. Она явно боится не драки. Боится, что Аарон в своем заигравшемся бешенстве сейчас ляпнет лишнее и их маленький грязный секрет выползет наружу. Рядом Гретхен, испуганная, с глазами, в которых уже читается почти животное желание заткнуть Сэмюэлсу рот чем угодно, лишь бы он перестал осквернять все, что попадается ему на глаза. И Реджина. Она стоит чуть в стороне, не двигаясь. Лицо у нее неподвижное, слишком собранное, почти пустое, и это выглядит хуже истерики. Она говорит сквозь зубы кому-то из парней рядом: — Выведите его отсюда кто-нибудь. Но никто не двигается. Потому что всем, блять, интересно. Все хотят шоу. Потому что чужое унижение всегда собирает больше зрителей, чем музыка и бесплатная выпивка. Аарон тоже это чувствует и расцветает в этом внимании, как паразит на тепле. — Что, молчишь? — орет он уже прямо Реджине. — Давай, скажи им. Расскажи, как тебе нравится строить из себя холодную суку, а потом раздвигать ноги после того, как тебя хорошенько приложили об стол. Толпа зрителей ахает. В коридоре на мгновение становится тихо. И вот это становится последней каплей. Именно та, после которой Родрик уже не видит смысла сдерживаться дальше. Потому что Реджина в этот момент даже не шевелится. Просто стоит, и по ее лицу впервые за весь вечер появляется что-то похожее на чистое, ослепительное унижение. Родрик делает еще шаг вперед. Он смотрит Аарону в лицо и тихо, почти вежливо произносит: — Закончил? Родрик ухмыляется. И в следующую секунду бьет снова. Бутылка вылетает из руки, ударяется о паркет и катится в сторону, расплескивая остатки виски. Кулак врезается Аарону в лицо с сухим, тяжелым звуком. Тот не падает, только резко отлетает в сторону, врезаясь плечом в край стола, и тут же хватается за нос обеими руками. Между пальцами почти сразу начинает сочиться кровь — густая, темная, слишком яркая на фоне его рубашки. На секунду все будто замирает. Но Родрик почти ничего не слышит. Он смотрит только на Сэмюэлса, на кровь у него на губе, на этот впервые по-настоящему ошарашенный взгляд, и чувствует не облегчение даже. Только холод и очень тихое, опасное удовлетворение. Где-то сбоку раздается тонкий, резкий вскрик Карен, слишком нервный, слишком испуганный для просто чужой драки. Гретхен тут же поворачивает к ней голову и с такой скоростью шикает, что это движение почти незаметно для остальных, но Родрик все равно успевает его уловить. Быстрое, злое, предупреждающее: заткнись, не сейчас, не выдавай себя. На секунду все становится до смешного простым. Его друзья тут же подлетают следом — сразу двое, потом третий, окружая Аарона, заглядывая ему в лицо, матерясь, хлопая его по спине, пытаясь понять, насколько все плохо. Кто-то уже тянется за салфетками, кто-то орет про лед, кто-то требует выгнать их вдвоем. Аарон еще только собирается рвануть вперед — окровавленный, шаткий, но уже на простой, тупой ярости, — когда между ними внезапно вклинивается Карен. Она появляется так резко, будто сама до конца не понимает, что делает, и встает перед Родриком, вытягивая руки, пьяная, дрожащая, с размазанной тушью и этим отчаянным лицом человека, у которого сейчас лопнут все плохо спрятанные тайны. — Не надо, — выдыхает она. — Пожалуйста, Родрик, просто не надо. Сегодня праздник Реджины и все должны веселиться. Но вместо того, чтобы смотреть на нее, Родрик поворачивается к Реджине. Она, к удивлению, смотрит не на Аарона, а на Карен. — А ты, похоже, лучше всех здесь знаешь, что такое веселье, — говорит он полушепотом. Карен мгновенно дергается, отступая. Аарон, прижимая ладонь к носу, уже снова поднимает голову. Лицо у него залито кровью, голос гнусавит сильнее обычного, но рот, как и следовало ожидать, не затыкается ни на секунду. — Ты, блять, вообще поехавший, — выплевывает он, глядя на Родрика поверх ладони. — Абсолютно поехавший псих. Я же говорил. Ты залезешь в башку кому угодно, ты опасен для общества, понял? Тебя вообще надо изолировать, сука. Он говорит это нарочно громко, чтобы наверняка услышали все и толпа получила новый кусок мяса. Чтобы кто-то связал все это в удобную историю, где Хэффли опять оказывается ненормальным. Родрик только усмехается. Но улыбка тут же сходит с его лица, едва он снова смотрит на Реджину. Потому что теперь она уже переводит взгляд на него. И в ее глазах стоят слезы. От чего ему на секунду становится реально не по себе, буквально физически. Потому что она уже все для себя поняла. Не до конца, но главное — да. Рядом с Реджиной тут же появляется взвинченная Гретхен с таким лицом, будто она еще секунду назад надеялась, что весь этот ад можно как-то отмотать обратно. — Реджина, — быстро начинает она. — Я хотела тебе сказать, правда, я просто… я не была уверена, клянусь... — Заткнись, — бросает Реджина и Гретхен моментально осекается. — Секунду, — произносит Реджина слишком тихо, и от этого все вокруг почему-то моментально замолкают. — Почему ты, блять, вообще его защищаешь? Карен резко оборачивается к ней, и в ее лице впервые появляется настоящий ужас. — Я... Я не защищаю, я просто не хочу, чтобы кто-то… чтобы тут опять… — Опять что? — Реджина делает шаг вперед. — Опять Аарону разбили лицо? И с каких пор тебя это волнует? — Реджина, пожалуйста… — Нет, — обрывает она. — Нет, ты сейчас мне все объяснишь, потому что я не собираюсь оставаться единственной дурой в комнате. Кто-то все еще шепчется, подносит телефон прямо к лицу Сэмюэлса и тот раздраженно отмахивается, кто-то пьяно хихикает на грани паники. Но весь смысл сцены резко перетекает из драки в нечто гораздо хуже. Карен медленно поднимает голову. Глаза, полные того тупого, беспомощного ужаса, бегают по комнате и ищут защиту хоть в ком-то. И когда они с Родриком встречаются взглядами, в ней что-то меняется. Она понимает, что уже не выкрутится. И Хэффли помнит этот сценарий отчетливо, в деталях, ловя эффект дежавю. Всего четыре месяца назад на месте Карен была глупышка Кейди Хирон. Абсолютно одинаковые предательницы по одной и той же убогой причине. Что они все только находят в Сэмюэлсе, чего нет в других? — В чем дело? — спрашивает Реджина. Карен начинает дрожать всем телом. — Я… я просто… — лепечет она, захлебываясь слезами. — Ну Родрик его сильно ударил, ты же… ты же не хочешь, чтобы кто-то умер на твоей вечеринке, Реджина, это же… Она сама слышит, насколько жалко это звучит, и начинает плакать еще сильнее. Реджина смотрит на нее секунду и Родрик видит по ее лицу: нет, она не купилась. Карен не из тех, кому не все равно, или, по крайней мере, не настолько и не в такой момент. И уж точно не на Аарона Сэмюэлса, истекающего кровью посреди чужой вечеринки. — О, не надо, — говорит Реджина тихо. — Только не надо сейчас делать из меня идиотку. Карен резко качает головой. Реджина спускается с последней ступеньки медленно, почти хищно, и теперь толпа уже расступается перед ней. Перед тем, как она идет к Карен, все еще стоявшей возле Аарона чуть ли не вплотную. — Ты сейчас рыдаешь над ним, — продолжает Реджина, и голос у нее становится все тоньше. — После того как он только что орал про меня всякое дерьмо на весь дом. И ты хочешь, чтобы я поверила, будто это потому, что ты внезапно стала матерью Терезой? — Реджина, пожалуйста… — Нет, — перебивает она. — Нет, ты сейчас мне все объяснишь. Аарон вытирает кровь тыльной стороной ладони и, даже шатаясь, все равно не может заткнуться. — Джордж, не строй из себя святую, — бросает он хрипло. — Как будто ты сама лучше. Посмотри на себя. Не гоже королеве таскаться с таким отродьем вроде того, что так яро пытается отстоять право находиться рядом с тобой. — Закрой пасть, — сквозь зубы говорит Родрик. Аарон ухмыляется. — А то что? Опять ударишь? Давай, ебанутый, только не жалуйся, если я приложу больше силы. Родрик уже почти не слушает. Он смотрит на Реджину. На то, как она не моргает, глядя на Карен, на то, как у нее дрожит челюсть и то, как в ней одновременно борются ярость, унижение и та особая, хрустящая тишина перед настоящим срывом. — Ты с ним спишь? — спрашивает она наконец. Гретхен тут же хватает Реджину за руку. — Реджина, хватит, на нас все смотрят. — Отлично! — рявкает она, резко вырывая локоть. — Пусть смотрят! Пусть все смотрят! Раз уж сегодня вечер разоблачений, почему бы не устроить полный выпуск новостей! Аарон вырывается из рук друзей и начинает надвигаться на него, медленно, шатаясь, но с явным желанием ответить. Родрик видит это заранее. И почти устало думает, что да, конечно. Конечно, он полезет снова. Люди вроде Аарона всегда путают унижение с вызовом, а боль с поводом для второго раунда. И где-то глубоко внутри Родрик уже чувствует, как в нем поднимается новая волна злости, гораздо холоднее первой. *** Родрик почти не помнит, как именно дотаскивает Аарона до двери. В какой-то момент все вокруг перестает звучать как отдельные голоса и сливается в один общий, давящий шум — крики, мат, визг, чьи-то попытки его остановить, плач Карен, резкий голос Реджины, гул толпы, до одури громкая кровь в собственных ушах. Нижняя губа у него разбита, во рту железом отдает так сильно, что начинает тошнить, костяшки сбиты, на руках чужая кровь, но тело не чувствует этого как боль. Только как удобный, почти приятный знак того, что злость наконец получила форму. Аарон спотыкается, матерится, пытается вырваться, но после двух ударов по затылку он уже не тянет на золотого мальчика. Залитый кровью, до смешного жалкий в этой своей неуклюжей ярости. — Я убью тебя, урод! Клянусь, ты труп, Хэффли. Только попробуй сунуться в школу, и живым ты до дома не дойдешь! Родрик тащит его через холл, сжимая пальцы на вороте рубашки так крепко, что ткань впивается в ладонь. Он не слышит ни Сэмюэлса, ни голосов за спиной, как кто-то кричит: "Хватит!" Не слышит и Реджину, если она вообще что-то ему говорит, и даже собственное дыхание толком не различает. Он знает только одно: этого все еще недостаточно. Ему хочется заставить Аарона встать на колени снова, чтобы тот наконец понял. Чтобы извинился по-настоящему за каждое слово про Реджину, за каждый неправильный взгляд и за то, как вообще посмел войти в этот дом и испортить ее день. Он выволакивает его на улицу почти рывком, и холодный ночной воздух ударяет в лицо так резко, что на секунду все становится чуть яснее. Именно в этот момент он видит Кейди Хирон. Она стоит на пороге, только что поднявшись по дорожке к дому, и в первые секунды вообще не понимает, что происходит. А затем она замечает Аарона и белеет. Как будто кто-то одним движением стер с ее лица весь цвет, оставив только глаза — огромные, растерянные, почти детские в этом шоке. Родрик ловит ее взгляд на долю секунды. И, к собственному удивлению, чувствует жалость. В первую их встречу он считал ее просто глупой, затем коварной, а теперь просто... жалкой. Кейди выглядит потерянной. Она не понимает, почему у Аарона разбито лицо. Не понимает, почему из дома за его спиной доносятся женские крики, в которых уже невозможно различить слова. Не понимает, как именно она опоздала к той точке, где все еще можно было сделать вид, будто это просто неловкость. — Господи, — выдыхает она, бросаясь вперед. — Аарон? Она подхватывает его под локоть обеими руками, когда Родрик едва ли не выталкивает Сэмюэлса в ее объятия, всматривается в лицо, пытается одновременно помочь, удержать и остаться полезной. Ты безнадежна, Кейди. Аарон морщится, плюется себе под ноги и бормочет что-то нечленораздельное, но уже без прежнего напора. С ним рядом Кейди выглядит карикатурно хрупкой — белая овечка, которая зачем-то все еще уверена, что если держать его достаточно крепко, все можно собрать обратно. Сама лезет в пасть голодному волку и думает, что делает это во благо. Родрик смотрит на нее сверху вниз и думает, что ей действительно не повезло. Не из-за отношения Джордж или Сэмюэлса к ней, а из-за того, что она до сих пор не знает, на чем именно стоит ее роман. Крики из дома становятся громче. Родрик отпускает ворот Аарона. Тот почти валится в Кейди, и она тут же пытается удержать его, испуганно шепча что-то вроде: "Что случилось? Почему? Господи, Аарон, что вообще..." Он не отвечает ей. Только зло дергает плечом и смотрит на Родрика так, будто обещает продолжение. Хэффли ничего не говорит тоже. Просто оставляет Аарона в руках Кейди и разворачивается обратно к дому, чувствуя, как адреналин бьется в крови тяжелыми, горячими толчками. Когда он заходит внутрь, вечеринка окончательно уже не похожа на вечеринку. Это больше напоминает место аварии. Карен по-прежнему сидит на полу в центре этого кошмара. Размазанная тушь, дрожащие колени, слезы, сопли, пьяное бормотание. Реджина напротив нее — острая, прямая, почти вибрирующая от отвращения и ярости, которая уже давно вышла за рамки красивой злости и стала чем-то совсем некрасивым, человеческим. — Ты реально думаешь, что "прости" что-то исправит? — кричит она, и голос у нее уже ломается на каждом втором слове. — Где твой мозг, Карен? Во влагалище? Карен открывает рот — вероятно, чтобы в сотый раз сказать "я не хотела", "так получилось", — но вместо этого ее начинает трусить. Да, она блюет прямо на пол. И, что хуже, прямо на туфли Реджины. Толпа в секунду синхронно взрывается брезгливым криком, люди шарахаются в стороны, кто-то визжит "Фу, блять!", кто-то едва не роняет бокал, кто-то прикрывает рот рукой, а кто-то, наоборот, ржет на грани истерики просто потому, что человеческая психика не всегда успевает выбрать реакцию получше. Карен, согнувшись пополам, продолжает рыдать и одновременно лепетать: — Я прости... прости, прости, прости, господи, Реджина, я не хотела, мне так жаль, я... Ее голос тонет в собственных всхлипах и реве. Гретхен стоит рядом, тоже бледная, но по-прежнему единственная из всей этой компании, кто еще пытается быть функциональной. Она уже зовет кого-то из персонала, машет руками, ищет полотенца, орет, чтобы принесли воду. Толпа распадается на мелкие группки, одни тянутся к выходу, другие, наоборот, держатся поближе, надеясь не пропустить продолжение. Родрик останавливается в дверях гостиной и окидывает взглядом этот полный, окончательный, великолепный пиздец. Неловко стоящие в стороне футболисты. Рыдающая, заблеванная Карен. Гретхен на грани нервного срыва. Реджина, стоящая посреди собственного зала в блестящем платье и с лицом человека, которого одновременно предали, унизили и утомили до полного онемения. Гостей, которым уже завтра будет о чем срать в чатах и шептаться по углам. И, к собственному почти абсурдному удовольствию, он думает только одно: Охуительная вечеринка.