С любовью, R

— Нет, ты можешь представить?! — ее голос дрожит от ярости сильнее, чем от слез, а ресницы уже склеились от туши. — Карен. Господи, из всех людей — Карен! Эта тупая овца даже клавиатурой не умеет пользоваться, но стоило появиться Аарону, и внезапно в ней проснулась... самостоятельность! Имя Аарона снова режет слух, и он чувствует мгновенный прилив раздражения. Ему ненавистно даже то, как легко Реджина до сих пор произносит его имя. — Я целую осень была дурой, которую успешно водили за нос. Уверена, им было весело смотреть, как я строю планы, чтобы его уничтожить, пока она, слыша все это, поддакивала и поджимала губы! Хэффли сидит перед ней на коленях почти с того момента, как они зашли в комнату. Даже не помнит, как именно оказался внизу, у ее ног, будто это было самым логичным местом в мире. Он осторожно вытирает ее ступни после случившегося. Рядом валяются ее каблуки. Родрик почти не слышит половину слов. Взгляд намертво прикован к ее ногам — к тонким лодыжкам, нервно двигающимся в воздухе, к белому глянцу педикюра под теплым светом лампы. Он держит ее стопу слишком осторожно, будто боится сломать. У нее невероятно теплая кожа. Он проводит полотенцем по ее пятке медленно, машинально, и сам не замечает, как большой палец задерживается чуть дольше необходимого под сводом стопы. Возможно, он еще не до конца понимает, где заканчивается забота и начинается желание сломать ее еще сильнее, чтобы потом собрать заново, но только для себя. Реджина продолжает говорить, почти захлебываясь собственным возмущением: — Я буквально защищала ее от всякого дерьма годами! Кто вообще смотрел бы в ее сторону, если бы не я?! Она носила эти ужасные майки с дельфинами до десятого класса, пока я не заставила ее выбросить половину гардероба! Родрик только кивает, и то, невпопад. Он предвидел это еще тогда. Когда заметил, как Карен слишком быстро отводит взгляд от Аарона. Как смеется громче обычного именно тогда, когда он смотрит в их сторону. Как Сэмюэлс, сам того не понимая, постоянно ищет глазами одобрение у девушек, которым кажется недосягаемым. Все было настолько предсказуемо, что теперь происходящее кажется закономерностью. И что самое забавное, всего этого можно было избежать, не будь Карен идиоткой. Он же предупреждал держаться подальше. Предупреждал, что Аарону не стоило здесь появляться. И, наверное, именно поэтому его мысли упрямо возвращаются совсем не к Карен, а к тому, что прямо сейчас Джордж сидит перед ним босая, зареванная, злая, растрепанная — и позволяет ему держать себя за ноги. Когда именно он перестал контролировать происходящее? Родрик ведь собирался наблюдать издалека и держать дистанцию хотя бы остатками разума. Проблема лишь в том, что рядом с ней все его первоначальные планы начинали казаться смешными. Дистанция исчезала каждый раз, когда Реджина смотрела на него слишком долго, случайно касалась его руки или вот так позволяла сидеть у своей кровати, пока сама плакала и даже не пыталась выгнать его прочь. И Родрик уже не понимал, что именно разрушает его быстрее: сама Реджина или то, насколько охотно он позволяет ей это делать. Но сейчас его пальцы скользят выше, к щиколотке, слегка сжимают, и... О, черт. Реджина резко втягивает воздух сквозь зубы, тихо, но этого хватает, чтобы внутри у Родрика все перевернулось, ударило его куда-то под ребра, отрезвляя. Он моментально замирает, поднимая взгляд. Реджина тоже затихает на секунду. Ее щеки горят после слез, но теперь румянец медленно поднимается выше, к вискам. Она резко дергает ногой, будто только сейчас поняла, что именно он делает, и тут же складывает руки на груди с привычным раздражением, которое выглядит слишком поспешным, чтобы быть настоящим. — Не строй такое лицо, крип, — бросает она, отводя взгляд в сторону. — Это просто... у тебя просто холодные руки. Она снова прячется за раздражением. Так происходит всегда, когда смущается, будто злость автоматически делает ее неуязвимой. Видно, как у нее сбивается дыхание, как напрягаются пальцы и перекатывают кольцо, а взгляд начинает метаться куда угодно, только не на него. И осознание того, что теперь он способен доводить Реджину Джордж до такого состояния, вызывает внутри болезненно приятные импульсы. Теперь жар поднимается уже и к его собственным ушам. Господи. Хуже всего то, что теперь Родрик начинает понимать Аарона. Почему тот постоянно выглядит так, будто едва держит себя в руках рядом с ней. Или почему его взгляд становится тяжелее каждый раз, когда Реджина открывает рот. Ну, или почему грубость рядом с ней превращалась почти в инстинкт. Потому что Реджина умеет вытаскивать из людей всю подноготную темень. А Родрик, кажется, давно перестал пытаться ее скрывать. Он слышал, как Реджина Джордж стонет и раньше, но сейчас, когда это совсем не к месту, его мозг отказывается работать нормально. Ему вдруг захотелось прижаться губами к ее лодыжке, подняться выше, оставить следы зубов на внутренней стороне бедра, чтобы она снова застонала именно так — беспомощно, для него одного. Но вместо этого, Родрик опускает голову ниже, будто внезапно становится жизненно важно сосредоточиться на полотенце. — Я ничего не сказал. — Вот именно, — огрызается она. — Даже не вздумай начинать. Через несколько секунд Джордж сама чуть поддается вперед, позволяя его пальцам снова коснуться лодыжки. Это движение настолько короткое, что любой другой не заметил бы. Не заметил бы, как медленно расслабляются ее плечи или как тише становится голос. Любой другой — не Родрик. Он замечает все — каждую реакцию, каждое изменение в выражении ее лица, каждую секунду, когда она перестает притворяться, будто происходящее на нее не действует. Он медленно проводит большим пальцем по внутренней стороне, почти невесомо, и чувствует, как мышцы под кожей расслабляются. Реджина шумно выдыхает через нос. — Ненавижу их всех, — уже тише говорит, смотря куда-то мимо него. — Серьезно. Иногда кажется, что люди только и ждут, когда смогут сделать что-то отвратительное. Ее голос все еще дрожит после слез, но теперь в нем слышится усталое разочарование. Он коротко усмехается, продолжая медленно водить пальцами по ее лодыжке. — Люди всегда делают отвратительные вещи, Реджина. Ты просто обычно успеваешь нанести удар первой. Она фыркает сквозь остатки слез, закатывая глаза, но уголок ее губ едва заметно дергается вверх. — Боже, какой же ты все-таки псих. И почему-то сейчас это звучит почти ласково. Возможно. Вместо чувства вины он испытывает ненормальное удовлетворение от того, что рядом с ним Реджина может выглядеть любой — пусть сломленной и преданной. Всего лишь мысль о том, что такую Джордж никто не видит, внезапно кажется ему слишком личной, даже собственной. Тишина растягивается между ними странно уютно. Родрик и сам не замечает, как начинает массировать подушечку под ее пальцами медленнее, глубже. Реджина резко прикусывает губу. О, господи, черт. И снова этот звук, уже тише предыдущего, но теперь уже совершенно не ошибочный. Она моментально отворачивается, прикрывая лицо рукой. — Если ты хоть слово скажешь… — Не скажу. Он правда не собирается. Потому что если откроет рот прямо сейчас, обязательно скажет что-нибудь чересчур честное. Например, что ему нравится видеть ее такой. Нравится настолько сильно, что это уже начинает пугать даже его самого. Хэффли ловит себя на желании остаться с ней в этой комнате как можно дольше — слушать ее злость, смотреть на ее слезы, чувствовать, как она вздрагивает от его рук и ломается. Словно чем более уязвимой и слабой становится Реджина рядом с ним, тем сильнее его тянет к ней. — Ты ведь знал, да? — вдруг спрашивает она. Ее голос звучит лениво, но Родрик хорошо знает эту интонацию, чтобы не услышать за этим напряжение. Родрик снова поднимает глаза, словно в недоумении. — О чем? — Про Карен и Аарона. Именно таким тоном Реджина обычно разговаривает перед тем, как разнести кого-нибудь по кускам. Он молчит слишком долго, и Реджина, к его разочарованию, сразу понимает что к чему. — О, ну конечно, — ее взгляд становится тяжелее, губы медленно растягиваются в сухой усмешке, а потом Реджина вытирает нос тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши еще сильнее. — Ты же у нас гребаный сталкер, мать твою. Это не так. Самое херовое в том, что она не ошиблась. Он мог бы начать оправдываться, сказать, что просто замечал детали. Что это случайное стечение обстоятельств. Что он не следил конкретно за этими двумя, и что он не виноват, что они не могли прятаться получше от всяких любопытных глаз. Но они оба знают — это будет ложью. Поэтому Родрик лишь пожимает плечами. — Он смотрел на нее иначе. — Боже, — Реджина закатывает глаза, опрокидывая голову назад. — Ты реально анализируешь людей как серийный маньяк. Родрик внезапно чувствует прилив болезненной нежности, смешанной с собственническим голодом: она может ненавидеть его, может называть сталкером, маньяком и психом, но кольцо, словно метка, все еще остается на ней. — А ты как диктатор, — без раздумий отвечает он. На секунду уголки ее губ дергаются вверх. Родрик моментально цепляется за это движение взглядом — быстро, жадно, будто его мозг уже автоматически фиксирует любые изменения в ее лице. — Туше. В комнате снова становится тихо, только шум ее дыхания и едва различимое гудение лампы. В этот момент мысль вспыхивает у него в голове настолько резко, что он не успевает ее остановить. — Это правда? Реджина хмурится. — Что именно? Родрик на секунду отводит взгляд, проводя линию пальцем по ее колену до лодыжки. — То, что тебе, возможно, больше нравилось, как раньше. Повисшая тишина становится почти осязаемой. Родрик не смотрит на нее, но чувствует, как Реджина мгновенно напрягается. — То, о чем говорил Сэмюэлс, — уже тише добавляет он. — Про грубость и... прочее. Родрик наконец решается поднять взгляд, но тут же жалеет об этом. Она смотрит на него уже совсем иначе. Внимательнее, будто пытается понять, насколько далеко зашли его мысли на этот счет. Секунда. Две. Три? А потом комната неожиданно заполняется смехом. — Господи, Хэффли, просто заткнись, ладно? — Почему? Теперь, кажется, Родрику удалось сбить ее с толку. Он не шутит, ему действительно нужен ответ. Он устал играть с ней в бесконечные полунамеки и делать вид, будто ему достаточно случайных прикосновений и этих взглядов исподлобья. Улыбка медленно сползает с ее лица. Она чуть щурится, глядя на него. — Ты серьезно спрашиваешь меня, нравилось ли мне трахаться с моим бывшим? От этих слов внутри у Родрика что-то неприятно дергается, но выражение лица он не меняет. — Мне насрать на твоего бывшего, — тихо отвечает он. — Я хочу знать, правда ли то, о чем он говорил. Реджина резко втягивает воздух через нос. Ее колено едва заметно касается его бедра, и этого случайного прикосновения хватает, чтобы Родрик снова слишком остро почувствовал, насколько близко они сидят друг к другу. Меньше всего Родрику сейчас хотелось слушать про Аарона или представлять его рядом с ней. Его интересует только сама Реджина — ее реакции, ее слабые места, огонь в глазах, который появляется каждый раз, когда между ними возникает это тяжелое, опасное напряжение. Все остальное казалось фоновым шумом. Родрик поднимается с пола медленно, не отрываясь взглядом ни на секунду. Матрас прогибается под его коленями, когда он забирается на кровать. Теперь он выше нее, пусть и все еще на коленях. Теперь он ближе. Близко настолько, что видно влажный блеск ресниц, тонкие разводы под глазами и то, как быстро поднимается и опускается грудь. Родрик вдруг осознает, что перестал нормально дышать еще несколько секунд назад, и это злит его почти так же сильно, как собственная неспособность отвести глаза. Реджина инстинктивно замирает. Затем подбородок чуть приподнимается, будто она сама провоцирует его продолжать. Он медленно проводит пальцем по ее щеке, тем самым размазывая тушь еще сильнее. Черная полоска остается на пальцах. Реджина вздрагивает, а Родрик вдруг понимает: она красивая даже так. Ему хочется рассматривать ее часами. Это желание едва можно назвать здоровым в своей навязчивости. Он видит ее слишком глубоко, настолько, что временами ему казалось: если он продолжит вот так смотреть на нее еще хотя бы несколько минут, то начнет замечать вещи, которые сама Реджина предпочитает о себе не знать. — Тебе идет, — тихо говорит он. Она напрягается. Плечи становятся жестче, дыхание — медленнее. Но она не уходит и даже руки не убирает. Только смотрит, и в этом взгляде больше нет привычного раздражения. Там что-то другое, что-то... опаснее. Будто Реджина устала делать вид, что не понимает, к чему они идут все это время. — Ты сейчас очень странный, Хэффли, — шепчет она. — Только сейчас? Он замечает, как ее взгляд опускается на его губы. Реджина медленно наклоняется ближе сама, почти незаметно подталкивая его коленом между бедер, будто проверяет — хватит ли ему смелости наконец перестать думать и начать делать. Ты когда-нибудь уничтожишь меня, Джордж. И я не уверен, что хочу спасаться. *** На кухне пахнет лимонным средством и чем-то жареным, что Фрэнк оставил после завтрака на плите, как обычно даже не подумав убрать за собой сковородку. За окном серое субботнее утро медленно перетекает в день; газон на крыльце уже начал превращаться в кашу из листьев и грязи, а по стеклу лениво ползут редкие капли воды. Родрик стоит у раковины в растянутой футболке, штанах, закатанных до щиколоток, и механически трет тарелку губкой, хотя мыслями находится вообще не здесь. Здесь слишком спокойно после вчерашнего. В голове до сих пор всплывают отдельные фрагменты: ее сбившееся дыхание, ее взгляд снизу вверх, ее влажные губы. Ему кажется, что если закрыть глаза прямо сейчас, он снова почувствует тепло ее кожи на кончиках пальцев. Телефон в кармане вибрирует. Хэффли мгновенно выходит из оцепенения, но сердце почему-то реагирует быстрее мозга. Он стряхивает воду с рук в раковину, достает телефон и уже заранее знает, от кого сообщение. Даже не потому, что поставил особый звук — нет, он бы скорее умер, чем признался бы самому себе в такой банальности, — а потому что за последние сутки только один человек заставляет его организм реагировать как дрессированную собаку на щелчок пальцев. Ре-джи-на. На экране всплывает фотография. Ее рука с тонкими пальцами, идеально гладкая кожа, длинные ногти с молочным покрытием — и широкая полоска металла вокруг безымянного. Моя. Мысль приходит резко, и, к собственному удивлению, он не прогоняет ее. Он уже давно перестал притворяться, что это просто влечение. С того первого дня, когда подобрал ее волос с пола коридора, он собирал по кусочкам образ Реджины Джордж, как одержимый. И по-прежнему не может остановиться. У Родрика на секунду пересыхает во рту. Он буквально ощущает, как внутри что-то неприятно и сладко сжимается одновременно, когда перечитывает снова и снова: "Что вообще должен значить этот подарок, Хэффли?" Он зависает взглядом на фото дольше, чем собирался. Увеличивает изображение, рассматривает линии ее ладони, тонкое запястье, светлый свитер на фоне, край одеяла. Пытается понять, где именно она сейчас сидит, в какое время решила сделать фото, одна ли она сейчас. Ты больной ублюдок. Уголок губ нервно дергается в оскале. Родрик откладывает телефон на стол рядом с раковиной и возвращается к посуде, хотя тарелка в руках уже давно чистая. Что вообще значит этот подарок, Джордж? Хороший вопрос. Он и сам не знает, в какой момент обычное кольцо перестало быть просто импульсивной покупкой на все его деньги и превратилось в попытку бунта. В тот момент он даже не задумался, насколько безумно это выглядит со стороны. Родрик просто хотел, чтобы каждый раз, глядя на руку, она вспоминала, кто теперь ближе всех к ее трещинам. Хотелось оставить на ней что-то свое. Что-то, что остальные будут видеть. Я увидел тебя настоящую и теперь уже не смогу смотреть иначе. Телефон снова вспыхивает уведомлением. Потом еще одним, а за ним еще. Родрик тихо усмехается себе под нос и начинает насвистывать какой-то старый рифф, не замечая, что уже минуту моет одну и ту же вилку. — Эй. Грег возникает рядом внезапно, как всегда. Маленький, раздражающий, слишком наблюдательный паразит в кофте старшего брата и пляжных шортах. — Одолжи десять баксов на игру. Я знаю, что мама давала тебе неделю назад карманные. Верну с процентами, обещаю! — Я все потратил, иди у кого-то еще поклянчь, — бурчит Родрик, не поворачивая головы. Грег прищуривается, замечая, как телефон снова вспыхивает. — Ты спустил все деньги на девчонку? Родрик едва заметно морщится. Он ненавидит, когда кто-то говорит о Реджине так небрежно, словно имеет право обсуждать ее вообще. Хэффли моргает и наконец переводит взгляд на брата. — Нет. — Отлично. Тогда просто дай мне десять долларов и продолжай страдать по... кем бы она не была. Телефон снова вибрирует и Родрик не может сдержать усмешки. Еще несколько месяцев назад он спокойно мог игнорировать кого угодно сутками, а теперь один короткий звук уведомления заставляет его сердце дергаться как у идиота в припадке. Грег, разумеется, сразу это замечает. Его взгляд цепляется за экран мгновенно, как у голодной крысы за блестящую обертку, из-за чего Хэффли моментально напрягается. Ему вдруг хочется перевернуть телефон экраном вниз, спрятать, убрать подальше, лишь бы никто больше не увидел ее имя. Это ощущение становится все хуже, но сделать он ничего не может — руки по локти в пене. — Как скучно, — заключает Грег почти разочарованно. — Я думал, ты хотя бы наркотики покупаешь. Или прослушки. Что-нибудь нормальное, знаешь? Родрик только тише насвистывает мелодию, что раздражает Грега еще сильнее. Он уже открыл было рот, чтобы продолжить издевку, но тут на кухне появляется Сьюзан с корзиной белья. Выбившиеся пряди с пучка и челка, прилипшая ко лбу выдает скорый нервный срыв, а на лице красуется привычная усталость, плавно перетекающая в нежность при виде сыновей. — Родрик, я так рада, что ты наконец начал помогать мне без напоминаний, — почти умиленно говорит она, наблюдая, как он моет посуду. — Видишь, Грег? Вот что значит взросление. — Вот что значит шантаж обязанностями, — бурчит Родрик. — И не приставай к брату, — тут же добавляет она, глядя на младшего. — Он наконец-то взялся за голову. Кстати, как дела с учебой? Грег смотрит сначала на мать, затем переводит задумчивый взгляд на Родрика, и снова на телефон, который продолжает вспыхивать уведомлениями на столешнице. В его глазах появляется тот самый блеск, не предвещающий ничего хорошего. Очень. Плохой. Блеск. — Я не пристаю, — подозрительно спокойно отвечает он. И в следующую секунду все происходит слишком быстро. Пока Сьюзан начинает что-то рассказывать про важность оценок в последнем году школы, Грег резко поддается вперед, хватает телефон со стола и отскакивает назад раньше, чем Родрик успевает среагировать. — Эй, твою мать! Грег! — Ого! Грег орет это так громко, что даже Сьюзан вздрагивает. Экран телефона светится прямо у него перед лицом. А там, внутри, переписка, ее фотография и его кольцо. Лицо младшего Хэффли вытягивается в абсолютно искреннем ужасе. — Что?! Что это такое?! Родрик резко разворачивается и тянет к нему руку. — Отдай мой гребенный телефон! — Ты что, сделал ей предложение?! — вопит Грег, с широкими от шока глазами. — Закройся нахрен! Сьюзан от неожиданности роняет полотенце. Лицо ее мгновенно бледнеет, а потом вспыхивает возмущением. На ее лице появляется та самая материнская тревога, когда ребенок, руководствуясь собственными ощущениями, делает что-то, не входящее в ее планы. — Он что?! — Отдай. Телефон. Сейчас же. — цедит он сквозь зубы, делая предупреждающий шаг к Грегу. Теперь голос Родрика звучит уже опасно тихо, но должного эффекта это, разумеется, не производит. Грег только пятится дальше, вытаращив глаза на экран. — Господи Иисусе, — продолжает он вопить. — У нее кольцо! Он подарил ей кольцо! Так вот куда ты потратил все свои сбережения.. — Родрик? — Сьюзан выглядит так, будто у нее прямо сейчас подскочит давление. — Что значит… кольцо? Кому?! Сьюзан никогда не говорила этого вслух, но Родрик знал: ей не нравилась Реджина. С самого первого ее появления на пороге дома он точно понял, что его выбор она не поддержит. Ее бы гораздо больше устроила какая-нибудь Дженис, рядом с которой ее сын выглядел бы нормальным подростком, а не человеком, способным сорваться с катушек. Родрик вообще не помнит, когда в последний раз мама действительно принимала его сторону. Обычно все заканчивалось одинаково: Грег жалуется — виноват Родрик. Учителя звонят домой — виноват Родрик. Фрэнк забывает забрать Мэнни с сада — виноват почему-то тоже Родрик. И теперь все то же самое. Она смотрит на Реджину и видит не девушку, а очередную проблему. Красивую, громкую, неудобную проблему, из-за которой он снова начал огрызаться, швырять вещи и взрываться. Ты нестабилен. Ты не в порядке. Ты опасен для общества, псих. Но проблема в том, что рядом с Реджиной он впервые за долгое время вообще чувствует себя живым. И Сьюзан этого не понимает. — Ничего это не значит. — Тогда почему оно у нее на пальце?! Это Дженис?! Родрик едва ли не смеется от абсурдности этого вопроса. — Причем здесь, мать ее, Дженис! Мама! — Ты даже не посоветовался со мной?! — Теперь Сьюзан уже выглядит оскорбленной. — Родрик, ты вообще понимаешь, насколько это серьезно?! Вот оно. Его всегда бесило в Сьюзан больше всего то, что каждое важное решение в его жизни должно сначала пройти сквозь призму материнского одобрения. Она ведь до сих пор не заметила, что Родрик давно не ребенок, которого можно направить в "правильную сторону". — Господи, да я не женюсь! Он говорит слишком быстро, на автомате, но раздражение внутри никуда не девается. Проблемный. Агрессивный. Вечная семейная катастрофа. Сейчас ее взгляд такой же, каким она смотрела на его друзей, на барабаны, купленные на барахолке, на него во время концертов и в целом на все, что делало Родрика Родриком. — И вообще, это не твое дело, — добавляет он уже резче, чем собирался. На лице Сьюзан мгновенно появляется смесь обиды и тревоги, будто каждое его слово это очередное доказательство того, что она теряет сына быстрее, чем успевает это принять. — Пока что, — встревает Грег и с абсолютно мерзкой интонацией добавляет: — Хотя судя по твоему лицу, ты бы с радостью. И он вдруг слишком ясно представил: шкаф переполненный разноцветными вещами, ее косметику в ванной, постельное, постоянно пахнущее ее парфюмом, ее ноги поверх его коленей по утрам. Внутри все неприятно сжимается от одной только мысли. Грег прав, и Родрик с ужасом понимает: если бы Реджина прямо сейчас посмотрела на него и сказала "да", он бы, скорее всего, даже не задумался. — Я тебя убью. — Не поймаешь! И Грег срывается с места. Родрик матерится сквозь зубы и бросается следом. Телефон все еще у младшего в руках. Экран продолжает мигать новыми сообщениями от Реджины. Черт. Черт, черт, черт. Она точно подумает, что он специально ее игнорирует. Джордж не из тех, кто будет ждать, выпрашивать внимание или выяснять причины. Если ей покажется, что он отступил — она снова станет холодной, закроется и начнет смотреть на него так, будто между ними ничего не было. Грег несется через коридор, хохоча так, будто это лучшая минута его жизни. — "Что значит этот подарок, Хэффли?" — кривляется он на бегу. — Меня аж блевать тянет! — Мальчики! — орет Сьюзан где-то с кухни. — Немедленно прекратите! Грег резко пытается свернуть в гостиную, но Родрик успевает выставить ногу раньше, чем сам осознает движение. Все происходит мгновенно. Грег вскрикивает, теряет равновесие и летит вперед прямо на паркет, от чего телефон выскальзывает из его рук. У Родрика внутри что-то обрывается раньше, чем Грег начинает ныть. И когда он видит погасший экран, Родрик чувствует отчаяние. Отчаяние, давно перешагнувшее порог злости. Он поднимает его слишком резко. Трещина проходит через весь дисплей паутиной. Экран мигает, гаснет, снова включается и окончательно чернеет. — Ты тупой маленький урод, — выдыхает Родрик таким голосом, что даже Грег перестает скулить. В нем кроется что-то настолько злое и сломанное, что даже он инстинктивно отодвигается назад. — Ты сам меня толкнул! — Потому что ты схватил МОЙ телефон! Дело даже не в телефоне вовсе, а в том, что Грег залез руками в кое-что гораздо более личное. В этом телефоне — ее внимание, которое Родрик только-только начал получать и боится потерять сильнее, чем хочет признавать. — Родрик! — Сьюзан подлетает к ним в полном ужасе. — Что с вами двумя происходит?! — Не лезь сейчас, мама! Голос срывается громче, чем он рассчитывал. В кухне резко становится слишком тесно от напряжения, а мамин свирепый взгляд не предвещает ничего хорошего. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — срывается на крик Сьюзан. Она смотрит на Родрика так, будто не узнает собственного сына, что только сильнее выводит его из себя. Никто из них не понимает, насколько все плохо. Для них это просто разбитый телефон и очередная семейная перепалка, но внутри него медленно нарастает настоящая паника. — Тогда пусть он перестанет быть конченым идиотом! Грег вздрагивает. Родрик и раньше орал, толкался, психовал чересчур эмоционально, хлопал дверью и издевался над ним, но именно сейчас злость достигла своего апогея. И он перестает себя контролировать. Сьюзан тоже это почувствовала. Именно поэтому, когда Хэффли делает шаг в сторону, она машинально выставляет руку перед Грегом, словно между ними необходимо создать дистанцию. Мама смотрит на него так, словно боится. — Ты совсем с ума сошел?! — Сьюзан делает шаг ближе, понижая голос, будто боится спровоцировать его еще сильнее. — Это всего лишь телефон! Всего лишь телефон. Если бы все было так просто. Он сжимает разбитый корпус в руке так сильно, что стекло начинает скрипеть под пальцами. — Ты не понимаешь, — говорит он уже тише. А Сьюзан вдруг замолкает. Может быть, впервые за долгое время Родрик выглядит в ее глазах не как подросток, а как человек, который отчаянно боится что-то потерять. — Мама, — выдыхает он хрипло, проводя рукой по лицу. — Ты думаешь, мне самому это нравится? Хэффли резко проводит ладонью по лицу, будто пытается прийти в себя. Сьюзан замирает. Возможно, первый раз за долгое время, когда Родрик говорит с ней настолько честно. — Я просто... — он запинается, раздраженно качая головой, будто злится уже на собственные слова. — Я не могу сейчас все испортить. Ей давно нужно было принять и смириться с этим. Мысль, что ее сын действительно влюбился. Может быть, слишком сильно. Он видит, как Сьюзан осторожно переглядывается с Грегом, будто она начинает бояться, что он сейчас либо врежет кому-нибудь, либо окончательно сорвется. Словно Реджина превратила его в проблему, которую уже невозможно контролировать. Вероятно, Реджина сейчас сидит где-то у себя дома, смотрит на непрочитанные сообщения и уже придумывает худшие варианты. "Он пожалел." "Это была шутка." "Он передумал." Или еще хуже — что он просто решил поиграть с ней и исчезнуть. Родрик сжимает бесполезный телефон в руке, пока Сьюзан снова говорит что-то про порядочность и манеры, Грег скулит и ноет, а только что вернувшийся с магазина Фрэнк стоит в дверях с растерянным лицом. Ему плевать на всех них, когда все мысли заполнены ею. Он думает о том, как Реджина сейчас смотрит на непрочитанные сообщения, как ее лицо снова становится холодным и острым, как она прячет боль за привычным "ненавижу тебя". Он хорошо помнит этот взгляд. Видел его в первый день, когда она держала Кейди за волосы, видел вчера, когда она смотрела на Карен. Теперь этот взгляд мог быть направлен на него. От этой мысли Родрика накрывает настоящее безумие: он готов разбить еще что угодно, лишь бы успеть объяснить, что он не исчез и никуда не делся. Даже если ему придется снова встать на колени и выслушать не одну порцию унижений, или пропустить пару ударов в челюсть.