С любовью, R

Реджина впервые с пятничной вечеринки дышит без этого мерзкого чувства, будто кто-то вырвал у нее кусок привычной жизни и оставил вместо него дыру. Боль, конечно, никуда не делась. Она все еще чувствует ее каждый раз, когда случайно натыкается взглядом на фотографию с Карен, на забытую розовую заколку на столе или когда машинально открывает чат и видит не прочитанные сообщения. Но теперь между этой болью и самой Реджиной появилось что-то другое. Точнее, кто-то. Все выходные они переписывались. Постоянно. Это даже порой раздражало ее саму — насколько быстро Родрик умудрился стать частью ее рутины. Телефон то и дело вспыхивал его сообщениями: дурацкими фотографиями, тупыми шутками, внезапно смешными наблюдениями. Он прислал ей селфи из гаража, где стоял с барабанной палочкой за ухом и таким серьезным лицом, будто собирался совершить непоправимое. "Ты выглядишь как серийный убийца, лол." "Спасибо? Я просто поймал вдохновение." Через полчаса он отправил фотографию раздавленной банки энергетика, все из того же гаража. "Это похоже на твое настроение в понедельник." Она прыснула прямо в подушку, боясь даже в собственном доме быть кем-то услышанной. Поверить только, Реджина Джордж, что двумя днями ранее пережила немыслимое и теперь в школьном форуме считается легкой мишенью и жертвой — чувствует себя лучше, чем кто-либо. Может быть, в этом и кроется причина, почему Хэффли не отлипает от нее ни на час? Навязчивое проявление заботы, очень в его стиле. С трудом выдержав паузу, она отправила ему фото, пока наносила маску. С подписью: "Я выгляжу лучше тебя даже с глиной на лице." Ответ пришел почти сразу. "У тебя левая бровь сейчас чуть выше правой. Ты всегда так делаешь, когда довольна собой." И в догонку прилетело: "Сексуально. Делай такое лицо почаще." …Господи. Он продолжал писать странные комплименты, от которых у нее то сводило живот, то хотелось закатить глаза или безудержно смеяться. "Ты знала, что у тебя расположение родинок на плече в точности повторяет мои?" "Джордж? Просто выйди из моей головы. Я не могу сосредоточиться на музыке, когда представляю тебя здесь." "Почему я не могу остановиться думать о тебе?" К огромному сожалению, именно последнее заставило ее перечитывать сообщение раза четыре. Жутковатое, неловкое, и почему-то безумно искреннее. Реджина лежит на животе поперек кровати, лениво болтая ногой в воздухе, пока бледное воскресное солнце медленно ползет по смятому одеялу. Где-то за окном шумят проезжающие машины, внизу хлопает дверца холодильника, но ее комната кажется странно тихой, почти сонной. Несмотря на незаконченный проект по биологии, на разбросанные по всему полу вещи, телефон снова и снова оказывается в руках. Уже, наверное, в сотый раз за день. Кольцо, холодное и упрямое, словно второе сердце на безымянном пальце, продолжает напоминать о себе каждым движением руки, каждым случайным касанием ткани, заставляя ее то и дело возвращаться к тому моменту в спальне, когда Родрик смотрел на нее так, будто уже решил, что она принадлежит ему навсегда. Оно все еще здесь. Подумав об этом, Реджина прикрывает глаза ладонями. Ну, а куда оно могло деться? Она ведь понимает, что это не предложение. Родрик не настолько псих, чтобы жениться в восемнадцать лет после пары недель этого… чего бы между ними ни происходило. Тем не менее, с Родриком нельзя быть уверенной вообще ни в чем. И это почему-то только сильнее вгоняет ее в краску. Что вообще должен значить этот подарок, Хэффли? Реджина щурится, рассматривая отражение света на серебре. Потом поднимает руку выше, вытягивая пальцы над собой. Конечно, этот псих каким-то образом угадал размер. Разумеется. Он вообще не умеет делать что-то нормально. Нормальная девушка должна была испугаться и хотя бы заблокировать его с первого смс, на крайний случай сообщить в полицию. Но вместо этого Реджина полночи лежала под одеялом, перечитывая его сообщения, кусая губы и чувствуя, как живот скручивает странным горячим напряжением. Родрик постоянно замечает о ней вещи, которых не замечает порой, даже она сама. Она переворачивается на спину, прижимая телефон к груди. Волосы рассыпаются по подушке, и теперь его невозможно не замечать. Оно будто постоянно напоминает о нем — о том, как он стоял перед ней на коленях или о том, как на коленях оказалась она. Щеки мгновенно вспыхивают жаром. Боже. Реджина резко утыкается лицом в подушку, тихо простонав от собственных умозаключений. Это ненормально. Абсолютно ненормально то, как часто она теперь думает о нем. Еще хуже — о его руках. О том, как медленно он касался ее лодыжек и постукивал подушечками пальцев в такт только ему известной мелодии, смотрел на нее так, будто она была единственной, о ком он мог думать и говорить. Как у него сбивалось дыхание, хотя он отчаянно пытался делать вид, что контролирует ситуацию. Что, несмотря на прошлые спектакли, в игре, которую затеяла она, он все равно остается тем, кто последним принимает решение. И этот взгляд, словно он мысленно смирился с тем, что ради нее придется убивать. Почему это вообще так возбуждает? Реджина шумно выдыхает и снова берет телефон. Палец зависает над клавиатурой. "Что вообще должен значить этот подарок, Хэффли?" Она перечитывает сообщение несколько раз, прежде чем отправить, и почти сразу жалеет об этом. Сначала кажется, что она звучит слишком серьезно. Похоже на то, будто ей не все равно на это. Хотя ей и не все равно. Телефон остается подозрительно тихим. Реджина хмурится, откладывает его рядом и тянется за журналом, что валяется у подножья кровати. Хватает его, открывает на случайной странице, смотрит секунд десять и понимает, что залипает в одну точку уже вечность. Взгляд снова ползет к включенному экрану и снова ничего. Она закатывает глаза. Ладно. Наверное, он занят. Или уснул. Или играет на своих идиотских барабанах. Или кто-то отвлек его. А может... Через две минуты она все-таки хватает телефон снова. Все еще ничего, хоть и сообщение прочитанное, а статус продолжает издевательски мигать зеленым. Реджина чувствует, как внутри начинает медленно подниматься раздражение. Серьезно, крип? Сначала она пытается убедить себя, что ей плевать настолько, насколько это вообще можно вообразить в жизни Реджины. У него есть жизнь помимо нее, это нормально, наверное. Он может быть сейчас со своими придурочными друзьями и репетировать свое нелепое выступление для Зимнего бала, как вариант. Если бы на его месте был Аарон, она бы даже не заметила его отсутствия. Но чем дольше экран остается пустым, тем меньше она верит собственным объяснениям. Родрик не такой. Он всегда отвечал быстро, несмотря на обстоятельства, будто боялся, что Реджина быстро переключит внимание на что-то или кого-то еще. Будто Хэффли и правда сидел с телефоном в руках двадцать четыре часа в сутки и только и ждал момента, когда она напишет. Обычно между ее сообщением и его ответом проходили считанные секунды, а сейчас прошло уже... Реджина проверяет время и хмурится еще сильнее, а затем печатает новое сообщение. "Хэффли, какого черта?" "Родрик." "Чем ты, черт возьми, занят?" Ничего. Тогда тревога начинает неприятно шевелиться где-то под ребрами. Реджина садится ровнее. "Ты в порядке?" "Что случилось?" "Серьезно, это уже не смешно." А потом злость приходит так же резко, как всегда. Потому что, какого черта она вообще волнуется? Реджина стискивает челюсть и удаляет все сообщения. Все до единого, кроме самого первого вопроса про кольцо. Потому что нет, пусть не думает, будто она бегает за ним. Телефон почти сразу вибрирует новым уведомлением и волнение прошибает тело током, но увидев экран, Реджина шумно втягивает носом воздух. Это всего лишь долбанная Гретхен. Она открывает чат без особого интереса, и тут же жалеет. Сейчас ей совсем не до сплетен с форума, и уж точно нет дела до зареванной Карен, сидящей на полу ее гостиной, в блевоте, с красными глазами, которую уже успели сделать врагом школы номер один. Ниже сообщение от Гретхен: "Эта сука получила по заслугам." Но вместо ликования, у Реджины внутри что-то неприятно скребется. Очередное предательство от той, кому она доверяла. Очередная мышь, что решила прыгнуть выше собственной головы. Реджина долго смотрит на постоянно обновляемое окно комментариев под постом, чувствуя только тупую усталость. Дело было даже не в Сэмюэлсе. Несмотря на негласное правило "не трогать чужое", Реджина давно не считала его "своим". Возможно, именно открытая измена с Кейди запустила цепочку необратимых последствий, а может быть подруга давно хотела этого, просто Джордж слишком зациклена на построении собственной брони, что не замечала очевидного ранее. Неизменным остается лишь то, что Карен никогда не смогла бы удержать Аарона. У него большие проблемы с самооценкой, огромный шкаф комплексов и страхов, и, если бы на месте Кейди или Карен были другие, ничего не значущие для нее девушки, Реджине бы стало его чуточку жаль. Но, к огромному разочарованию, Аарон Сэмюэлс просто типичный мудак, которому нравилось внимание Джордж. А Карен, как и Кейди, отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь выбрал ее хоть раз в жизни. Она резко откладывает телефон в сторону, будто одно только имя начинает давить на грудную клетку. Усталость медленно сходит на нет, когда мысли снова возвращаются к Родрику. Это уже начинает походить на болезнь. Реджина медленно сползает ниже по кровати, утыкаясь подбородком в подушку. Она проводит ногтем по губе, задумчиво щурясь. Если бы Хэффли пришел к ней прямо сейчас, то наверняка сначала вел бы себя ужасно серьезно и жалко. Начал оправдываться, умолять его простить, но с таким сосредоточенным взглядом, словно пытается запомнить каждую ее реакцию. Как всегда. А потом окончательно свел бы ее с ума поцелуями или наоборот, новообращенной эмоцией: сопротивлением. От одной мысли о другой стороне Родрика, о том, каким он бывает во время припадков ревности и злости, отчаянным желанием подчинить ее, а затем все равно встать на колени и демонстративно вести себя, словно весь он принадлежит только ей, между ног становится невыносимо горячо. Реджина тихо усмехается, мельтеша рукой перед лицом, словно это может помочь отогнать не прошенные воспоминания. Самое забавное, что она вообще не может представить Родрика нормальным, в привычном смысле. Таким, каким бы описала Аарона в начале отношений, или даже того самого Шейна, да пускай даже несносного бойфренда Гретхен. Не может представить его без этих странных красноречивых взглядов, без футболок с облезлым принтом, без его жутковатой внимательности к деталям и обожанию запоминать каждую мелочь, без того, как он говорит вещи, от которых хочется одновременно смеяться и краснеть. Нормальный Родрик ей был бы не нужен. Потому что с его появлением, в ней едва можно было узнать прежнюю Джордж. Телефон внезапно начинает вибрировать от звонка. Реджина еще пару секунд колеблется, глядя на незнакомые цифры. Обычно она вообще не берет трубку с неизвестных номеров. Несколько секунд она просто смотрит на экран с подозрением, затем раздраженно закатывает глаза на саму себя и принимает вызов. — Алло? Сначала ей кажется, что связь просто плохая, и ее просто не слышно. А может быть, человек случайно ошибся номером, но пауза затягивается на неприлично долгие секунды. И в этой тишине проносится едва различимое дыхание. Будто человек на том конце линии не собирается говорить вовсе и ему достаточно просто слушать. По позвоночнику медленно ползет неприятный холодок. — Кто это? — Реджина хватается за телефон крепче, будто это может хоть ненадолго успокоить бешено колотящее сердце. — Это какая-то шутка? Ее начинает по-настоящему пугать эта нелепая игра в молчанку, но Реджина ни за что не выдаст дрожь в голосе. Люди боятся разговаривать с ней лично, не говоря уже о том, чтобы устраивать подобные розыгрыши, но почему-то именно сейчас ей становится не по себе. Неизвестность всегда страшнее конкретного ответа. Поэтому она добавляет, уже более раздраженно и громко: — Я сейчас брошу трубку, если ты не ответишь на мой вопрос, извращенец! Еще секунда — и разговор с самой собой закончится, но Реджина не чувствует облегчения. Она даже не сразу понимает, что перестала дышать на секунду, в отчаянной попытке расслышать хоть что-то. Но через пару мгновений на том конце провода раздается до мурашек знакомый голос: — Не сбрасывай. Я просто соскучился по твоему голосу. И все внутри нее мгновенно переворачивается. Его голос звучит хрипло, местами устало, оборвано, словно он только что пробежал марафон. И почему-то это действует на нее совершенно неприличным образом. — Так ты все-таки жив, — холодно отвечает она, полностью игнорируя его фразу, хотя уголок губ уже предательски дергается вверх. На том конце слышится шумный выдох. Реджина почти может представить, как он зажимает переносицу и жмурится, пытаясь собрать мысли воедино. — Технические моменты. У меня телефон сдох, извини. — Надо же, какая трагедия. — Реджина, я... — то, как он произносит ее имя сейчас, должно быть незаконно. — ..Так о чем ты спрашивала? Последние сообщения. Я не успел их прочесть до того, как случилась эта трагедия. Она закидывает ногу на ногу и специально выдерживает паузу подольше, не желая сразу отвечать на вопросы. — Что за нелепые оправдания, Хэффли? Ты что, в пятом классе? Он замолкает на секунду, будто пытается подобрать нормальные слова. Что уже само по себе смешно — Родрик Хэффли и попытки быть нормальным. — Я серьезно, просто Грег схватил телефон, — наконец выдыхает он раздраженно. — Потом я попытался его остановить, но... Телефон случайно разбился. Извини, я правда хотел ответить сразу. Просто не думал, что это займет так много времени, чтобы добраться до тебя. Реджина не выдерживает и фыркает от смеха. Она даже не замечает, как облегчение прокатывается по телу теплой волной, оставляя после себя странную слабость. Только сейчас Реджина понимает, насколько сильно успела себя накрутить за последние полчаса. — Господи, ты реально псих. — Да, а еще, теперь у меня нет доступа к фотографиям, которые предназначались для меня. И даже через трубку она слышит его усмешку. Тепло и напряжение разливается внутри мгновенно, что в очередной раз доказывает ее проигрыш. Он победил, потому что ей нечего на это ответить. Реджина опускает взгляд на руку и машинально улыбается. Только хорошо, что Родрик этого не видит. — Почему ты решил, что те фотографии предназначались для тебя? Она несколько секунд просто смотрит на него, а потом ловит себя на том, что радуется уже совершенно открыто. Еще недавно ей казалось невозможным привязаться к человеку вроде Родрика Хэффли, но теперь, когда она пытается представить, что он вдруг исчезнет из ее жизни, внутри появляется неприятная пустота. И кажется, проблема уже совсем не в кольце. — Не думаю, что ты бы позволила кому-то другому наслаждаться твоим днем, кроме меня. Так некстати в голову проникает совершенно абсурдная мысль: ей реально нравится с ним разговаривать. Не просто играться от скуки, как это было почти со всеми парнями до него, а слушать его голос, сухие неуместные шутки, дабы разрядить обстановку, и даже эти криповые фразы. Она почти на сто процентов уверена, что в такие моменты Родрик отключает фильтр слов и воспроизводит в речь все свои, даже самые дурацкие мысли. — Отправишь мне их на почту? — добавляет он чуть тише, и в голосе прослеживаются издевательские нотки. А затем Родрик нелепо смеется. Каждый раз, когда Хэффли выдает что-то откровенно сталкерское, внутри вместо тревоги появляется какое-то болезненно приятное чувство. Будто сама мысль о том, что он замечает ее настолько внимательно, делает Реджину… особенной. Замеченной кем-то, кому она необходима на равне с воздухом. Она ненавидит признавать подобное даже самой себе, но потом Родрик говорит что-нибудь вроде: — Ты сейчас лежишь на животе, да? Потому что голос приглушенный. И Реджина чувствует, как по коже снова бегут мурашки. Она машинально оглядывается по комнате, будто может обнаружить его где-нибудь за окном или в шкафу среди сумок. Солнечный свет лениво ползет по покрывалу, кондиционер тихо гудит под потолком, а Родрик находится черт знает где, но каким-то образом все равно умудряется звучать так, будто сидит рядом. — Ты опять замолчала, — раздается в трубке приглушенно, словно тот улыбается. — Думаю, насколько ты очаровательный, — лениво отвечает она, переворачиваясь на спину. Матрас мягко прогибается под ней. Реджина закидывает свободную руку за голову и смотрит в потолок, стараясь игнорировать собственную улыбку и подрагивающее от волнения колено. — И к каким выводам пришла? — Что тебе нельзя находиться ближе чем в радиусе пятисот метров от женщин. Он снова смеется, будто это очень смешная шутка, а не ее предостережения. И... Боже. Она обожает его смех. Обычно он только усмехается себе под нос, будто ему стыдно показывать слишком много эмоций сразу, но иногда — вот так, неожиданно — из него вырывается настоящий смех. Хриплый, немного злой, зато живой. И Реджина каждый раз ловит себя на том, что начинает улыбаться в ответ автоматически. На фоне снова слышатся голоса. — Родрик, хватит уже! Отдай мой телефон! — возмущенно кричит Сьюзан где-то далеко. Реджина прыскает со смеху, прикрывая рот ладонью. Она буквально представляет эту картину перед глазами. Его дом в вечном хаосе. Младший брат, который наверняка действует ему на нервы одним фактом своего существования. Мама, пытающаяся контролировать всех и сразу. А сам Родрик — раздраженный, взъерошенный и со взглядом, не предвещающим ничего хорошего. — Господи, — смеется она. — У тебя там, похоже, намечается что-то веселое. — Ты рано делаешь выводы. Окажись ты здесь, они бы вели себя, как на королевском приеме. В его голосе появляется что-то странное, сродни неловкости. Что странно, потому что Родрик всегда выглядит так, будто ему плевать на мнение окружающих. Он же выше всего этого, нормального. Но сейчас она слишком ясно слышит в его голосе раздраженное смущение, когда на фоне снова раздается крик: — Мам, останови его! Он должен быть наказан! Реджина не выдерживает и снова начинает смеяться, параллельно улавливая тяжелый вздох Родрика. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты с ними заодно. Ты наказываешь меня дистанцией, а это, честно говоря, несправедливо. И выдержав секундную паузу, она шепчет: — Ты хочешь награду, хороший мальчик? Ей нравится, как легко это теперь звучит между ними. Будто они уже давно разговаривают вот так — подкалывая друг друга, флиртуя между делом, цепляясь за интонации. И это стало чем-то естественным. Слышатся быстрые шаги, а потом дверь хлопает уже тише. Голоса семьи остаются где-то позади, и Реджина понимает, что теперь они остались наедине. — Ты знаешь, чего я хочу, — говорит Родрик спустя пару секунд. — А еще ты знаешь, что чем дольше играешь со мной, тем выше растут мои аппетиты. Его голос сразу становится спокойнее. — Когда ты признаешь, что я тебе нравлюсь? Реджина закусывает внутреннюю сторону щеки. Ей прекрасно известно, что он делает. Родрик всегда делает одно и то же; терпеливо ждет, наблюдает и незаметно подбирается все ближе. А потом внезапно говорит что-то настолько прямолинейное, что она забывает заранее подготовленный ответ. Маленькая предательница внутри нее почему-то начинает ждать подобных моментов, загибая пальцы. — Может быть, когда я посчитаю нужным? Наступает тишина. Настоящая Реджина Джордж всегда знала, как поставить человека на место или заставить собаку перестать лаять. Но в случае с Родриком, все ее идеально выстроенные правила работали через раз. Он смотрел на нее так, будто проигрыш для него вообще не существует как вариант, а подчинение всегда является частью игры. Родрик тихо хмыкает. — Значит, мне не стоит оставлять тебе выбора. Именно эта спокойная уверенность пугает и притягивает одновременно. У нее мгновенно сбивается дыхание. — Что? — Кольцо. Оно тебе идет. На секунду Реджине кажется, будто он сейчас смотрит на нее, пусть это и невозможно. Он сидит сейчас где-то в своей комнате, а она лежит на своей кровати, но все равно возникает это нелепое ощущение, будто его взгляд снова скользит по ее руке, задерживается на кольце, а потом поднимается выше, выжидая. Реджина опускает взгляд на свою руку и машинально проводит пальцем по металлу. Щеки в ту же секунду начинают теплеть. — Идиот, почему ты думаешь, что я еще не выкинула его? — бормочет она уже без прежней уверенности. — Потому что я знаю. Она закусывает губу. Он прав, Реджина так и не решилась его снять. Сначала в голову лезли всякие тупые отмазки, типа: Моему подтону кожи идет серебро. Кольца красиво подчеркивают вытянутость пальцев. Оно сочетается с моей подвеской. Но после разоблачения, это все почему-то ощущается слишком глупо. — Так уж и быть, ты можешь сидеть рядом со мной на литературе, — вдруг говорит Реджина. — Но не вздумай подходить ко мне в столовой. И держи подальше своих... друзей от моего стола. Родрик снова тихо смеется, скорее для того, чтобы заполнить паузу, а не потому, что его действительно это веселит. Конечно, она знает, что ему не хочется выбирать между своей стаей фриков и той, к которой он так отчаянно тянется весь семестр. Но кто сказал, что Джордж играет по правилам? — Это... огромный прогресс для наших отношений. — Не называй это отношениями, — ответ выходит слишком резким, будто она защищается. И, возможно, именно это и происходит. — Тогда как это называется? Она уже было открывает рот, но не находит ответа. Реджина и сама толком не знает. Все между ними давно перестало быть просто флиртом еще тогда, в раздевалке. Это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом касании, в том, как сильно ее настроение теперь зависит от одного его сообщения или взгляда в коридоре. Реджину это уже почти не тревожит. Пугает лишь неизвестность. Насколько сильно она успела втрескаться в этого психопата? Привязанность всегда была опасной вещью, а Реджина слишком хорошо знает, чем заканчивается любовь. — Это будет наш секрет. Она смеется уже громче, переворачиваясь на бок и прижимая телефон ближе к уху. И вдруг понимает: ей хорошо настолько, что она уже минут тридцать вообще не думает ни о Карен, ни об Аароне, ни о всей этой отвратительной херне. — Не уходи от ответа. Почему ты не хочешь признавать очевидное? Но вместо того, чтобы сказать очередную колкость, она вдруг слишком ясно представляет, как бы он выглядел сейчас рядом с ней. Развалившийся на ее кровати, смотрящий на нее этим своим тяжелым взглядом исподлобья и шепчущий какие-то глупости ей в ухо. — Ты опять тихая, — замечает Родрик. От привычной усмешки в голосе не остается ни следа. — Я думаю о тебе слишком много, чтобы хотеть признавать очевидное. На другом конце снова наступает тишина, но она слышит, как он сглатывает. Родрик тихо выдыхает в трубку, и она почти может ощутить это. А потом его голос становится чуть ниже: — И что надумала? Прежде, чем она успевает набраться смелости и все-таки сказать это, дверь комнаты резко распахивается. — Реджина, ты не видела мой… — голос Джун Джордж обрывается на полуслове. Реджина вздрагивает так сильно, что телефон выскальзывает из пальцев и тот с глухим стуком падает на пол. — Черт! Ну почему именно сейчас. Из динамика тут же доносится приглушенное: — Реджина?.. Эй, ты жива? Джун Джордж стоит в дверях с чашкой кофе в руках и совершенно невинным выражением лица, которое Реджина ненавидит с детства. Именно с таким лицом ее мать обычно устраивает цирковые шоу для невидимых зрителей. — Ты снова говоришь с этим милым мальчиком? — слишком громко произносит она, приподнимая брови. А потом, к абсолютному ужасу Реджины, еще громче добавляет: — Роджер, привет! Это Джун! — Мама! Реджина чуть не давится воздухом. Она машет руками так резко, будто пытается остановить самолет и уже буквально шипит: — Выйди. Выйди отсюда немедленно! Но Джун только улыбается своей фирменной улыбкой, чем только сильнее действует на нервы. — Что? Я просто здороваюсь. Так ты не видела... — Ты издеваешься надо мной! Она быстро поднимает телефон с пола, прижимая его к груди, словно это может хоть как-то спасти ситуацию, но к горлу уже подкатывает тошнота. — Все нормально, — торопливо говорит она уже тише, обращаясь к Родрику. — Я тебе потом перезвоню. На мгновение между ними повисает неловкая пауза, потому что мама все еще смотрит на нее с прищуром, и она не видит, какое у Хэффли сейчас выражение лица. Но потом Родрик тихо, почти шепотом, отвечает: — Я буду ждать. И от этого голоса у нее внутри снова все сжимается и трескается. Возможно, от разочарования, а может быть, от внезапно нахлынувшего чувства стыда. Это был идеальный момент для того, чтобы все расставить между ними по местам, но... Спасибо, мама. Реджина сбрасывает звонок слишком быстро, прежде чем успевает спрятать улыбку, но уже поздно. Когда она поднимает взгляд, Джун все еще стоит в дверях и смотрит на нее с таким понимающим лицом, будто только что раскрыла величайшую тайну. Улыбка моментально стирается с лица Реджины. — Почему ты не постучала? Я же тебя просила! — резко спрашивает она, стараясь звучать раздраженно, а не смущенно. — Я постучала, — спокойно отвечает Джун, отпивая кофе на ходу. — Просто ты не слышала. Она действительно не слышала. Вообще ничего. Ни шагов в коридоре, ни самого стука, ни того, как открылась дверь. Она была слишком занята голосом Родрика и тем, что фантазировала о нем как полная идиотка. Осознание в этот момент застигает ее врасплох. Реджина Джордж всегда замечает все. Чужие взгляды, перешептывания за спиной, любое изменение в поведении людей вокруг. Она годами жила с ощущением, будто обязана контролировать каждую мелочь, иначе мир тут же развалится на куски. Но рядом с Родриком весь этот идеально выстроенный контроль начинал трещать еще с первой встречи. Сначала она перестала замечать время и опаздывать практически всегда и везде. Потом — реакции подруг, эти двусмысленные взгляды и намеки в поведении Карен. А теперь, это. Просто из-за того, что какой-то долговязый псих чуть ли не сделал ей предложение руки и сердца по телефону. Это уже ненормально. Хуже всего, что мысль об этом почему-то не пугает ее настолько, насколько должна. — Так… — Джун задумчиво наклоняет голову. — Роджер? — Родрик, — автоматически поправляет Реджина и тут же раздраженно морщится, осознавая, что только что сделала. Мама едва заметно улыбается. Реджина тяжело выдыхает и падает обратно на кровать, утыкаясь лицом в подушку. — Господи, пожалуйста, просто уйди. Ничего не хочу слышать от тебя сегодня. — Он тебе нравится? — Нет, — моментально вырывается у нее, но судя по взгляду матери, она ей ни черта не верит. Джун садится на край кровати с видом женщины, которая уже выиграла какую-то игру. — Детка, я просто волнуюсь за тебя. Безусловно, я доверяю твоему выбору, но... Вы же не забываете о контрацепции? Чтобы не... — О боже, просто заткнись! И оставь меня ты уже в покое! Последнее выходит громче, чем она рассчитывала, но Джун не привыкать. Реджина чувствует, как щеки начинает заливать краской, а жжение подкатывает уже и к горлу. Мама только беззаботно смеется, хотя прекрасно понимает, что тем самым раздражает еще сильнее. Реджина ненавидит ощущение, будто кто-то видит ее насквозь, будто кто-то может узнать о ее слабостях, вычислить ложь и безжалостно ткнуть ее носом в это дерьмо. А сейчас мать смотрит именно так. Отвратительно. Ты просто отвратительная, Джордж. Она закусывает щеку изнутри, пытаясь скрыть панику, но Джун замечает и это. Разумеется, она замечает. — Он хороший, да? Реджина фыркает раньше, чем успевает остановиться, и тут же замолкает. Как вообще объяснить Родрика Хэффли другому человеку? Как объяснить, почему ей нравится парень, который смотрит на нее так, будто изучает под микроскопом и не прочь оставить в своей коллекции ее прах после смерти? Парень, который может одновременно пугать и смешить ее до слез, который делает комплименты так, словно пишет криминальную сводку, а еще... "Я заметил, что ты всегда поправляешь волосы, когда врешь." "Ты знала, что у тебя ямочки появляются, когда ты смеешься и когда собираешься кого-то унизить?" "Твои шаги слышно раньше, чем голос." Какой нормальный человек вообще посмел бы ей это предъявить? Но вместо страха или раздражения она чувствует это дурацкое тепло под ребрами каждый раз, когда он пишет ей очередную криповую чушь. — Он просто… — Реджина замолкает, хмурясь. — Сам себе на уме. Не видит личных границ, не понимает, когда нужно вовремя заткнуться. И ведет себя так, словно ему все дозволено. Это бесит. Джун кивает и придвигается ближе, будто их кто-то еще мог услышать. — Тебе с ним спокойно? Этот вопрос застает ее врасплох, хотя ответ уж слишком очевиден. Да. Что бы между ними ни происходило — странное, нездоровое, местами пугающее — рядом с Родриком ей почему-то спокойнее, чем с большинством людей в окружении. С ним ей не нужно быть колючей, не нужно держать лицо каждую секунду. Он не боится ее других, менее привлекательных сторон, и именно поэтому скрывать от него что-либо просто не имеет смысла. Родрик видел ее зареванной, злой, растрепанной, сломанной — и почему-то после этого начал смотреть на нее только внимательнее. Именно такую ее он и хотел получить. То, что не доступно остальным, а только ему одному. Что одновременно смущает и заставляет сердце биться быстрее. — Не делай такое лицо, — тут же говорит миссис Джордж, так и не дождавшись ответа. Мама медленно переводит взгляд вниз, прямо на ее руку, которой Реджина все еще сжимает телефон. О, нет. Нет-нет-нет. Реджина резко дергает рукой к себе, будто мама только что попыталась схватить ее за запястье. Она чувствует, как щеки начинают гореть практически сразу и настолько сильно, что даже уши становятся горячими. — Какое "такое"? Джун выглядит уже не просто заинтересованной, а откровенно довольной, но так ничего и не говорит на счет кольца. Лишь простодушно пожимает плечами и кладет свою руку поверх ее. — Влюбленное. — Господи, мама! Я не влюблена. Какой кошмар. Она чувствует себя пойманной. Разоблаченной собственной матерью и, что самое ужасное, незащищенной. Словно мозг только и ждет, когда ее настигнет разговор, к которому Реджина еще не готова. Но та только многозначительно хмыкает и поднимается с кровати, прихватив с собой вторую кружку со стола. Реджина закатывает глаза и прикрывает лицо руками. Если Джун что-то придумала в своей голове, значит, ее не переубедить. — Только не будь с ним слишком жестокой, — внезапно говорит она, остановившись в дверном проеме. — Такие мальчики обычно влюбляются очень сильно. И, подмигнув ей напоследок, наконец выходит из комнаты, прикрывая дверь. В комнате снова становится тихо. Реджина еще несколько секунд сидит неподвижно, а потом резко хватает телефон и смотрит на темный экран. Сердце снова делает этот дурацкий кульбит. Она вспоминает, прокручивает его недавние слова о разбитом телефоне, о том, что вероятно всего, он звонил с телефона Сьюзан, и что не факт, что ее телефон все еще у него в руках. Говорить с его матерью, пусть даже и в виде пары фраз, ей откровенно не хочется. Реджина еще в тот раз почувствовала исходящую от нее неприязнь и отстранение. Сердитый взгляд одновременно с натянутой улыбкой, сутулая спина, когда она проходила мимо, едва задев ее плечом. И если бы на ее месте была бы какая-нибудь Дженис, Джордж бы непременно указала ей на свое место, но.. Это же мама Родрика. И снова, чувство отвращения к самой себе накатывает на нее с головой. Можно вечность заниматься самокопанием и находить все больше причин, почему они ни за что не могут быть вместе. Потому что его мама, вероятно, хочет видеть в паре с сыном "правильную" и скромную девочку. Потому что у самого Хэффли давно сформированные жизненные взгляды на вещи, которые Реджина ни за что не примет. И потому что она сама не видит счастливого будущего с... фриковатым барабанщиком. Но что, если опустить детали и не строить планов на долгие годы вперед, а остановиться на мгновение и представить, что случится минутами позже. Где-то сейчас Родрик ждет ее звонка, и мысль об этом делает ее непозволительно счастливой. И поэтому она звонит на недавний номер, заранее готовясь услышать женский удивленный голос, но проходит всего несколько секунд, и в динамике слышится привычное: — Да, Реджина. Она медленно опускает взгляд на руку, не спеша с ответом. Теперь в ней просыпается внезапное желание отомстить Хэффли за минуту позора перед мамой с этой идиотской выходкой. — Ты звонишь мне, чтобы объяснить, почему твоя мама постоянно говорит о каком-то Роджере? Ты знаешь, я начинаю ревновать. Она резко снимает кольцо и машинально сжимает его в ладони, будто это действие хоть как-то способно вернуть контроль над ситуацией. Так будет лучше для всех. — Я звоню, чтобы сказать тебе, что ты идиот, Хэффли. Реджина раздраженно трясет головой, будто пытается вытряхнуть из нее ненужные мысли, и уже собирается бросить кольцо в ящик тумбочки, как вдруг что-то слишком отчетливое цепляет взгляд. Она хмурится. Поворачивает кольцо внутренней стороной к свету и на пару секунд замирает. — Ты без ума от меня, Джордж. Только вот, проблема. Я не могу сейчас тебя поцеловать. На внутренней стенке, грубыми линиями выцарапано: "С любовью, Р". Проходит секунда, а за ней еще одна, и сердце вдруг делает такой резкий удар, что ей становится тяжело дышать. Она даже не особо вслушивается, что за бред сейчас несет этот придурок, потому что... Этот псих сделал гравировку. Ее щеки снова начинают гореть, но теперь уже совсем по-другому. И внезапно кольцо в ладони перестает ощущаться просто красивым, хоть и простым украшением. Теперь оно кажется чем-то гораздо более личным. Чем-то, во что Родрик вложил слишком много себя, буквально. Реджина медленно прижимает кольцо к груди, зажмуриваясь на секунду. — Господи, Хэффли… — шепчет она почти обреченно. — Ты просто безнадежен. А потом, несмотря на здравый смысл, снова надевает кольцо обратно.