Правила честной кражи

Кайре уйму раз прилетало по макушке, и один раз ей влепил затрещину сам Грид. Случилось то на первых порах, когда она, залуп больших не видавшая да подмышек смердящих не нюхавшая, заимела наглость показать мародеру фигу. Кто ж знал, что его тут за предводилу держат! Кайра наивно полагала, будто эта патлатая оглобля с воспитательным дрыном в руке — какая-нибудь мелкая сошка, навроде того плечистого карлика, благодаря которому она и угодила в «Шулт». Но не тут-то было! Рука Грида оказалась стократ тяжелее мамкиной, и Кайра едва не сверзилась мордой в грязь. С тех самых пор перед Гридом она старалась сверх допущенного не зубоскалить: коль этот здоровенный, выкормленный югами дядька едва не уложил ее с одного удара, с двух-трех наверняка замочит. Где Грид, скорее всего, никогда не бывал, так это в трактире «Семь жирных кабанов». Это местечко не блистало ни вкусностью жратвы, ни гостеприимством обслуги — и тем паче гнилозубой плешивой гниды трактирщика, — ни чем-либо еще, за что обычно распевали дифирамбы столичным едальням. Стояло здесь с десяток давно не неженных мокрыми тряпками столов, здоровенная хозяйская стойка, да висело несколько херового поклепа картин, коими пестрели подгнивающие бревна стен. Претендовать на звание украшения, а не пугалки для синяков, могла только одна, изображающая коротко обкорнанную зеленоволосую бабу, зырящую сверху вниз так злобно, что, казалось, она вот-вот шагнет из рамы и всадит кому-нибудь в глотку меч-бастард. Кайра знала, кто это. Лайра Мортлеб. Мародерская атаманша, в честь которой папаша ее и окрестил. Красивой она была, эта Лайра, и именно ее облик лет этак пять назад подбил Кайру отчекрыжить космы до скул и отхерачить челку — первый блин, конечно, вышел комом, и торчала та челка, как иглы ощетинившегося ежа, но толковый гребень да пара недель терпения спасли положняк. Ну а что, удобно. В глаза ничего не лезет. Однако и некоторыми достоинствами эта пивосрущая клоака обладала: сюда не заглядывала знать, перед коей Кайра порой боялась спалиться, нечаянно встретившись взглядом или, не дай боги, толкнув локтем; здесь же, недалече, крутились шлюхи, готовые за медяк отдаться кому угодно и как угодно. Одну из таких, черновласую, Кайра и приволокла сюда прошлой ночью, после того как Лисенок отбыл по своим делам. Продрала же она зенки только сейчас, когда солнце уже вовсю пекло. Настроение, и без того не переливавшееся красками, рухнуло ниже фарватера. Башка трещала опосля самогонной прочистки, все тело ломило, особенно спину: шлюха душила ее в пылу страсти так рьяно, что Кайра чуть к праотцам не отъехала, ей-богу. Зато с клитором игралась знатно, за что Кайра даже мысленно ее похвалила. Не каждая так умеет. Да и не каждая вообще решится на такое с бабой, уж скорее предпочтет отрабатывать получку традиционным методом. — Эй, друже, — окликнула Кайра трактирщика, швыряя на стойку пару медяков, — подгони-ка самое забористое, че у тебя есть. — Да какой я тебе друже? — пробубнило плешивое чудище, однако монеты все же загребло и почапало к пивному бочонку. Через минуту пенящаяся кружка проскользила по краю — и была тут же перехвачена Кайриной рукой. Кайра хлебнула — ладно, сойдет, хотя баловала она глотку вещами и повкуснее, — и в три залпа осушила кружку до дна. Что ж, сегодня у нее все еще значился отгул, и сегодня же должна состояться коронация нового императора. Но народ-то обмыл это событие еще вчера, так что на кой хрен теперь шататься по заблеванным кабакам да площадям? Уж лучше отдрыхнется здесь, в этой же самой харчевне, побалакает с кем за жизнь отвлечения ради, а завтра заявится к Гриду, дабы разнюхать, что он там такое жирное для нее припас. Кайра вновь обратилась к трактирщику, страдальчески закатившему глаза, стоило ей только приоткрыть рот: — А есть у тебя, друже, какая девица пообщительнее? Потрындеть с кем-то надо позарез, вот чтоб за житуху нашу бабью, горемычную… — и тут же состроила жалобные щенячьи глазки, ибо какая-то потаскуха на днях напела ей, будто любого мужика, даже такого пропойцу и уродца, подобный финт способен разжалобить. Трактирщик тяжело вздохнул и ткнул пальцем в угол. У сложенной из камня печи сидела одна-единственная посетительница, копошащаяся в миске с чем-то серым и неаппетитным. — Вон Элкмена. Можно просто Элк. Пиздлявая барышня, только слушай да подвякивай. И не вздумай ей мозги пудрить, она бабища боевая. Кайра направилась к указанному углу. Девка та оказалась тщедушной, харя ее обрюзгла, видать, от каждодневных попоек, а простое серое платье из-за проедающих ткань дыр напоминало решето. Не спрашивая разрешения, Кайра плюхнулась рядом с ней на лавку, вытянула ноги и, достав из ножен кинжал, завращала его в пальцах. — Смари какая ситуация, — начала Кайра, даже не поздоровавшись — еще она каким-то босявкам вшивым «приветы» не раздавала! — Ты слушаешь ваще? Элк кивнула, перестав рыться в хрючеве. — Кароч, втрескалась я в одного мужика. Прям по уши, понимаешь? А он, мудила такой, оказалось, просто крутил мною ради бабла. А какое у меня бабло, ты на меня глянь: сапоги каши просят, заплаток на штанах больше, чем шлюх в этих окрестностях, да и ваще… В общем, ушкандыбал он хер знает куда, хер знает с кем и хер знает зачем. А я, дура такая, люблю его, каждую ночь реву да меж ног пальцы пихаю, представляя его хуек. А он как раз с два пальца толщиной был, да и в длину не вымахал, — Кайра поняла, что понесло ее куда-то не в ту степь, но остановиться уже не могла. — Ты спросишь, а че ж я тогда на нем так повисла? Так у него в загашнике шутеек про говно хранилось до-ху-я! — и широко развела руки в стороны. — Вот как ты себе «дохуя» представляешь, вот такой багаж знаний он и имел, — Кайра почти картинно приложила ладонь ко лбу. — Фу-у-ух, высказалась, аж от сердца отлегло! Скажи вот, у тебя чет такое случалось? А то понятия не имею, как из этого говна выпутываться, вообще херово мне, сестрица. Элк с минуту молча смотрела на крутящийся в Кайриных пальцах клинок, потом тяжело вздохнула, поставила миску на колени и облокотилась о теплые камни печи. — У меня, милка, жизнь-то похлеще твоей будет. Я вот из деревни родом. Там, голубушка, и торговать-то нечем, окромя своего же тела, коли ты баба, и я, дура, этим самым и занималась чуть ли не с двенадцати зим, как груди выросли. А потом ребятенки малые появились, мне уж зим двадцать было. Муженька моего в ту пору еще хворь какая сгубила, так что рассчитывать мне было не на кого. Потом один торгаш, сжалившись, что ль, забрал меня с собой в город, чтоб у него на кухне горшки мыть да похлебку мешать, ибо кухарка у него померла. Вот я тут теперь и тружусь как проклятая с утра до ночи, а дети — их у меня двое, сын да дочь, — здесь же живут. Их кормить надо, одевать надо… Она замолчала, глаза ее заблестели от накативших слез. Не переставая вертеть кинжал, Кайра мысленно выразила этой замученной бабе искреннюю уважуху, ибо та, в отличие от многих, горбатилась на этого хмыря-трактирщика ради своих отпрысков. А вот Кайрин братец, сучара такая, при первой же возможности продал ее в «Шулт». Воспоминания о слободских задрючках на миг затуманили взор, но Кайра тут же отогнала их прочь. Не хотелось раскисать перед чужой бабой. По крайней мере, та все же имела то, чего у Кайры никогда не было и, скорее всего, уже не будет, то бишь, своих кровных детей. Значит, не так уж все хреново. Есть кому в будущем на мозги капать. Кайра кивнула больше даже себе, чем собеседнице, и, сунув кинжал обратно в ножны, приложила нечеловеческое усилие и поднялась с лавки. В висках застучало с новой силой. Все, теперь уж точно никаких пьянок, покуда с концами не протрезвеет. — Благодарствую. Держи, — Кайра, порывшись в кармане, швырнула на лавку пару медяков. — На пряник дитяткам. Хуй, конечно, сладкого в этой дыре найдешь, но хоть хлеба прикупи. Не дожидаясь ответа и уж тем более благодарностей, которые ею, в сущности, воспринимались, как пришитый к пизде рукав, Кайра направилась к котлу, отвинтила крышку фляги и висящим рядом черпаком набрала до краев кипяченой воды. Плотно закрутив крышку, она подошла к лестнице, ведущей на верхний этаж, в каморку, снятую еще вчера, дабы не тащиться через полгорода в Лисенкову хату. Там, на застеленной полинявшим покрывалом лежанке, ночью едва не растрескавшейся ко всем херам, не возлежало теперь никого. Кайра плеснула на ладонь немного воды и похлопала себя по лицу. Кожа на миг освежилась, а глаза стали видеть чуть яснее, но гудевшая башка от этого завывать не перестала. Кайра скинула плащ, бросила его в угол и, более не раздеваясь, повалилась на лежанку лицом вниз, подложив согнутые в локтях руки под голову. Один хер, до следующего утра тут не проваляешься, а похмелье, оно ведь дело такое: либо перетерпишь, либо подлечишься новой порцией сивухи. Ну ничего, завтра она явится к Гриду, а там уж хоть трава не расти… Отхрапев отведенные до заката часы, Кайра по-быстрячку привела себя в порядок: причесалась, сполоснула с морды следы кутежа да залпом всосала целую флягу воды, после чего спустилась на нижний этаж, посетила уборную — выдолбленную в досках злоуханную отхожую дыру, над которой едва удержалась от традиционной прочистки брюха, — и вновь заполнила флягу. Отужинать решила жареным поросенком: еще со вчерашнего дня — вот угораздило же Кайру заглядеться на жирных кабанов на вертелах! — желудок отплясывал гопак в такт неусмиримому урчанию. Не траванется же она обычным свинтусом, в самом-то деле. А если и траванется — угольку пожует, пузо прополощет да двумя пальцами в глотку занырнет. Делов-то. — Дру-уже, — обратилась она к бедолаге-трактирщику, по кислой роже которого невооруженным глазом угадывалось, с каким желанием он жаждет вылить на гостью целый ушат говна, — давай-ка мне жареного порося! — Полчаса обожди, — пробурчал трактирщик, громко отхлебнув из кружки — стопудняк что-то хмельное, дабы не проехаться названной «друже» по харе. Да он охуел! Какие еще полчаса? Но делать все равно было нечего, и Кайра смиренно кивнула, закидывая локти на стойку. Очень уж хотелось вызверить этого плешивого уродца так, чтоб он до скончания веков ее недобрым словом поминал. Пораскинув мозгой, Кайра решила его постращать: вынула кинжал, достала уже малость скукоженную тряпочку и, изредка шмаляя в плешивого бегемота взглядами исподлобья, погнала сложенную вдвое ткань по лезвию. И тут, в самый разгар веселья, когда трактирщик уже не отлеплял от нее глаз, как видно, ожидая, какое коленце таки выкинет эта пизданутая, дверь распахнулась, а следом в уши вплавился гаденький гогот десятка глоток. Кайра скрипнула зубами, пряча тряпку и крепче сжимая рукоять кинжала. Мало того, что под вечер народу и без того подтянулось — хоть жопой жуй, так еще и какое-то шакалье подкатило! Поворачиваться к ним Кайра не отважилась, понадеявшись на то, что толпа мужичья приткнется где-нибудь в зале и затрещится с подавальщиками вместо того, чтобы топтаться прямо у стойки. Да не тут-то было: грохот шагов усиливался, зато шел кто-то один, а не целая орава. Кайра зыркнула на подошедшего: осанистый, плечистый, выше нее, наверное, головы на две; кожаные перчатки с отрезанными пальцами и металлическими пластинами на костяшках плотно обнимали кисти, за спиной красовались лук и колчан со стрелами. Да-а, с таким не потягаешься… Длинные волосы он завязал в косу, благодаря чему взору открылись резкие черты лица, и таким раком Кайра заметила, что дядька-то прожигает ее в ответ таким же исподтишочным взглядом. Тьфу. Сразу ясно, чей ветер занес. Гридов земляк. Скучно, значит, не будет. С такими никогда скучно не бывает. Точно прочитав ее мысли, мужик обратился к трактирщику: — Давай, братец, чего-нить съестного вот этим почтенным господам, — он, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем в сторону прибывшей шайки, — да нажористее! Мне… слуш, медовуха есть у тебя? Плешивый мотнул головой, и мародер, подперев щеку ладонью, продолжил: — Ну, тогда пивка гони. Мне, вот этим почтенным господам и прелестнице, желающей порезать меня на лоскуты. Кайра опешила. Ей не послышалось? Как-как он ее назвал? Вот истину глаголят: мародерам только бы к дырке пристроиться да хер обхаркать, чтоб дело лучше шло. Она пошарила в памяти: сажегонное наверняка с собой прихватила, а то живот на днях крутило такими узлами, что даже бывалый моряк не развяжет… На крайняк, можно дождаться, когда он отвернет рожу, и сыпануть в пивко добротную горку чудо-средства! Вот он охренеет-то! Трактирщик, пыхтя, протянул лапищи к бочонку, выдернул затычку и подставил под струю сначала одну кружку, потом другую. Белесая пена выползла за края, облила ему пальцы, а он швырнул тряпку о прилавок и, отхлебнув из третьей кружки, пинком под зад спровадил юркого подавальщика к столу, за которым уже вовсю орали, хохотали и колотили кулаками по древу те самые «почтенные господа». Сам же, поставив перед мародером и Кайрой по кружке, отполз к своему укромному уголку, не забыв шикнуть Кайре на прощанье: — Во, искала же кого-то говорливого, теперь расхлебывай! Кайра, даже не взглянув на пенящуюся жижу, прошипела сквозь зубы: — Не пью. Сам знаешь, че вчера было. Мародер усмехнулся, развалился на табурете и положил локти на стойку. — Да не боись. Кружечка хмельного еще никому не вредила. Особливо, коли залпом. Я, кстати, Йанкош Айерс. Из Эрегарда родом, чтоб ты знала. А тебя как звать, прелесть? «Прелесть». Кайру передернуло. Вот сучонок, нашел чем польстить. Она с силой шмыгнула носом и пробубнила: — Адира. Имя выскочило само, отложившееся в подкорке еще с того момента, когда они с настоящей Адирой тряслись в одной телеге. Да и звучало оно куда солиднее, чем ее собственное — Кайра, имя под стать бледной замарашке с ободранными коленками. Тьфу на тебя, папаша. Йанкош приподнял одну бровь и протянул здоровенную мозолистую ладонь — такой заядлый рукоблуд, что ли? — Ну что ж, злаћо, давай знакомиться по-нормальному. Кайра же не обращала внимание на протянутую руку, сконцентрированная на помаленьку редеющем пенном покрывале. План уже складывался в башке. Надо его раскачать. Разговорить. Пусть пиздит на здоровьице, а она под шумок подсыплет ему, что нужно. Рука ее незаметно проскользнула к плащу, ко внутреннему кармашку, где среди прочего хлама лежал зашитый в кожу сверток с сажегонным. — Эрегард, говоришь? — начала она, стараясь, чтобы голос звучал хоть каплю заинтересованно. — Ни разу не бывала. Говорят, там вместо воды в колодцах кровь бурлит. Йанкош раскатисто рассмеялся и отхлебнул из кружки добрую треть. — Да ты, краса, сказок наслушалась! Хотя, — он почесал осыпанный свежей щетиной подбородок, зарываясь в мысли, — есть у нас подземный источник. Кто водицы из него испьет — либо силу немеренную обретет, либо умрет в страшных муках. Испытание для юношей, чтоб мужчинами становились. Я пацаном еще пил. — И? — не удержалась Кайра, сама того не желая. — Выжил, как видишь, — Йанкош широко улыбнулся, — хотя два дня потом с потрохами выворачивало. Зато теперь ни одна хворь не берет, ни один яд нутро не прожигает. Легенды, канеш, пиздят, но доля правды в них есть. Вот же ж сука! И куда теперь поворачивать, если он взаправду такой луженый? Но отступать было поздно, пальцы уже нащупали сквозь ткань плаща гладкий узелок. — Херасе, могешь, — продолжала она, пока Йанкош наблюдал, как один из его «почтенных господ», уже изрядно поддатый, угнездился жопой на столешницу, чуть ли с ней не срастаясь. — Лук ниче такой. Охотничий, да? И на кого охотишься? — На все, что движется и монету сулит, — ответил Йанкош, возвращая взгляд к ней. — Теперь вот… сюда занесло. Тут, дело такое, один дядька остро возжаждал приколотить к себе человека, умеющего клинком размахивать. А я че, лошара какой, чтоб такую-то жилу прозевать? Тоже охотиться велел, да вот только охота та интереснее… На двуногого, понимаешь ли. Пиздаускас этой загнивающей харчевне. Целая горсть мурашек рассыпалась вдоль Кайриного позвоночника, кинжал же она сжала до боли в ладони. Такую штуку сейчас из рук выпускать опасно. Вдруг Йанкош с ней милуется только лишь потому, что она способна ему рожу исполосовать? Хотя… такому-то бояться нечего. — И много таких… э-э-э… охот? — спросила Кайра, делая вид, что поправляет прядь волос, а на самом деле разрывая ногтями нитку на узелке. — Хватает. Особливо сейчас, — Йанкош отпил еще. — Имперские шишки друг дружку грызут, каждому нужны прихвостни, чтоб недругам пакостить. Работы выше крыши. — А я вот швеей подрабатываю, платья штопаю знатным дамам. Иной раз такие дыры зашиваю, что диву даешься — где они их, такие-то, умудряются протереть? Йанкош смерил ее долгим взглядом. — Оно и видно. Руки у тебя работящие, злаћо, да вот спина уж больно прямая. Этот выблядок что, догола ее одним взглядом раздел? Да как?.. — Ага, — шикнула она, отводя глаза к пиву, — только и мечтать остается, как бы на волюшке погулять. А коль горбиться, то ни один мужик нормальный потом в жинки не возьмет. Йанкош влил в глотку еще пива и, осмелев, попытался щипнуть Кайру за локоть, но та ловко увернулась, и мародерская лапа задержалась в воздухе. — Вот ты какая, злаћо. Зрящая в будущее, мечтательная да бойкая в довесок. Люблю таких. И глаза у тебя… Как у волчицы. Красивые, знаешь. Хоть и злющие-презлющие. Вот и приехали. Кайра тяжело выдохнула. Детский лепет, эти все порошки. Йанкош — самый чистопородный пиздорванец, что и ее нашампурить целился, но сперва, разумеется, возжелал задавить нахрапом. Да пусть подавится! — Красивых волчиц стреляют первыми. И пускают на меха. — Не спорю, — легко согласился Йанкош. — Но из выживших выходят лучшие матери. И, соответственно, лучшие жены. Собственно, вот таким вот мародерским мужиком и мечтала быть Кайра, ссущим в уши и запросто жонглирующим красивыми словечками. Будь она какой дурехой с околицы, точно клюнула бы, но годы в «Шулте» перемололи ту дуреху, коей она была, в труху. — А мне вот такие, как ты, не нравятся, — Кайра подняла на него глаза. — Хочешь трахнуть — так и скажи, не пудри мозги сказками про волчиц. — Ох, завелась! — с искренней радостью воскликнул в ответ Йанкош. — Ну, раз пошла такая пьянка… Хочу тебя трахнуть. Трактирщик, подносивший новую порцию пива его шайке, повторил, проходя мимо: — Расхлебывай! Теперь он тебя до утра этим своим Эрегардом пилить будет! Лучше б с Элкменой трепалась, та хоть помалкивать умеет! Кайра подняла свою нетронутую кружку и со всей дури выплеснула пиво Йанкошу в морду. Пиво закапало с острых скул на грудь. Йанкош сморгнул с ресниц капли. — Спасибо, — хрипло произнес он, проведя тыльной стороной ладони по щеке и облизнув пальцы. — Освежает. Опосля дороги так ваще заебись. Трактирщик застонал за стойкой, предвидя неминуемую кровавую баню. — Вот хоть помоешься, — отрезала Кайра. — А потом, может, и поговорим. На всякие разные темы. Я, знаешь ли, поболтать люблю. Мне вот интересно, к примеру… Правда ли, что в Эрегарде самые умелые любовники — это старые подслеповатые деды, потому что молодые ни хрена, кроме как хуем трясти, не умеют? Йанкош медленно опустил руку, глаза его сузились, и на свою беду Кайра углядела в этом прищуре неподдельный интерес. И во что она опять влезла?.. — Старые деды знают одну истину. Ежели баба облила тебя пивом — значит, она либо дура полная, либо товарка заебатая. Я на товарку ставлю, — он оглянулся на шайку, впечатывая взгляд в стол, вернее — на потрепанные карты, которые кто-то из его «почтенных господ» вытащил и начал перебирать, ожидая продолжения банкета. — Вижу, братва моя к игре мыслями припала, — громко произнес Йанкош. — Рискнешь, злаћо? У Кайры аж зачесались ладони. В детстве она с Лисенком обирала простофиль в стойбище, и кой-каким премудростям он ее таки научил. Лисенок мог часами пухнуть над картишками, подзывая по очереди каждого из трех закадычных дружбанов и неизменно оставляя их с носом. Вот пусть эта харя мародерская и попробует на зуб ее закалку! Столько говна, сколько от раззадоренного балбеса Лисенка, она ни от кого больше не огребет. — Да я в детстве в «пьяницу» только и резалась, — Кайра пожала плечами, — что уж до бирюлек похитрей… — А я вот как раз обожаю хитрые игры, — не отступал Йанкош. — Особенно когда на кону стоит что-то интересное. Вот, например… Сыграем на условия. Одна партия. «Три сестрицы-кобылицы», например. Правила объясню. Если выиграю я — ты перестаешь строить из себя целку и даешь мне шанс за тобой поухаживать. Только без попыток мне что-то в кружку всыпать! А там видно будет, дойдем ли мы до того, чего я от тебя изначально-то и хотел… — он выдержал паузу. — Если выиграешь ты — я от тебя отлипаю, иду к своим, жру это вонючее пиво и забываю, как тебя звать. И глаз на тебя больше не кладу. Честное мародерское. На крови даже, если угодно. Трактирщик высунул из-за стойки плешивую башку, кажись, на время позабыв о ненависти к Кайре. Да-а, назревало что-то если и не интересное, то уж точно запоминающееся. Будет чем Лисенка по возвращении порадовать. «Три сестрицы-кобылицы» — как раз Лисенкова страсть, и неважно было, насколько ты прожженный картежник: коль умеешь лицо держать невозмутимым — считай, победа уже в кармане. Йанкош, конечно, опытный игрок, как и всякий мародер, но и она не лыком шита. К тому же, у нее было одно преимущество — он ее недооценивал, для него она была всего лишь взъерошенной девчонкой, которая «в детстве в «пьяницу» резалась». — Да че ты? На какой еще крови? — наконец сказала Кайра. — Хватит и твоего слова… Мародерское, говоришь? Лады, беру, уговорил. Но колоду давай сюдой, я ее перетасую. И правила на берегу выкладывай, а то вдруг у вас в Эрегарде кошка бьет осла, а мышь — лису. Йанкош вновь заржал, щелкнул пальцами одному из своих прихвостней. — Слышь, Пузач, давай сюда свою колоду. Пузач полез в карман и извлек кожаную сумочку, из которой достал колоду карт. Карты были необычные, из тонкого пергамента с укрепленные медными накладками углами. Йанкош взял колоду, встал и с церемониальным поклоном протянул ее Кайре. — Ваше право, леди. Тасуйте. Саем по три карты в закрытую. Смотрим, но никому не показываем. Ты можешь повысить ставку, потребовать что-то еще, если уверена. Я тоже. Но последнее слово за тем, кто принял вызов, то есть за тобой. Старшинство как везде: мышь младшая, медведь старший. Масти роли не играют. Цель — собрать комбинацию сильнее, чем у соперника. Пара, две пары, тройка… Объяснять, что это? — Не надо, — Кайра приняла колоду. Карты оказались на удивление приятными на ощупь. Пальцы схватились легким покалывающим ознобом. Ух-х, полетят клочки по закоулочкам! Она перетасовала карты, щелкая ими, как учил Лисенок, и протянула колоду обратно. — Сам сдавай. Я своим ложноручкам не доверяю, вдруг ненароком себе все козыри подсуну. Йанкош взял карты, ловко снял и начал сдавать. По три карты проехались по столешнице: одна стопка к Кайре, другая к нему. Все в трактире замерли, даже пьяная гульба его шайки стихла, все запялились на стойку. Трактирщик придвинулся поближе. Кайра медленно подняла карты, прикрывая их ладонью от чужих глаз. Мечи, чаши, посохи, монеты… Боги, это что еще за хрень? Они всегда с колодцами да виселицами играли! Но значения зверей Лисенок объяснял. Ей выпали белка мечей, кошка чаш и мышь посохов. Ни пары, ни намека на тройку. Херовина полная. Самая слабая возможная рука. Она подняла глаза на Йанкоша. Тот с совершенно непроницаемым видом шнырял зрачками по картам. Ни дать ни взять, знаток. Чтоб ему пусто было. — Ну что, злаћо? — спросил он, не отнимая взгляда от картишек. — Повышаем? Можешь попросить, чтоб я в случае проигрыша не только отлип, но и, скажем, жрачку тебе оплатил. — Нет, — ответила Кайра. — Больше ничего не надо. Ход за тобой. Что у тебя? Йанкош таки перестал буравить карты взглядом, взглянул на Кайру, и она подметила, что глаз-то у него дергается. Не этого ожидал женолюб подколодный! Рассчитывал, наверняка, на то, что она ставку заламывать начнет, расхрабрится до посинения… Пусть жрет скорлупки, гнида. А орешки она сама сгрызет. — У меня… хорошая рука, — сказал он, положив карты рубашкой вверх. — Очень хорошая. Я готов показать ее и забрать свое. Кайре страсть как захотелось улыбнуться. Удумал блефовать, значит. Ну-ну. — Ой, какая жалость! А у меня, знаешь ли, просто улетная комбинация, прям слюнки текут. Да и не только они, коль смекаешь, — она наигранно ему подмигнула. — Напомни-ка, кто там круче, медведь аль волкодав? Хотя, хер с ними. Лучше показывай руку, не томи. Йанкош на мгновение замер, уже занесенная рука застыла. Прикусив губу, он таки перевернул карты. Взору всех собравшихся предстали мышь монет, кошка мечей и волк чаш. Никакой комбинации. Просто три несвязанные карты, и младшая среди них — мышь. Его рука была еще говеннее, чем Кайрина! Брови Йанкоша поползли вверх, лоб собрался складками, а стоило Кайре перевернуть свои карты — так глаза чуть из орбит не повылетали. Теперь предстояло схлестнуться старшим картам. Белке и волку. Что Кайра зазубрила на всю жизнь, так это правило, по которому эти двое друг с дружкой сношаются… — Белка бьет волка, кажись, — тихо произнесла она. — Тут даже комбинаций никаких не надо. Игра окончена. Ну все, гуляй, рванина! Зал распиздонило от гогота, крика да стука кружками по столам. Йанкош же сидел неподвижно, обреченно глядя на поднасравшие ему карты. Потом медленно поднял голову и посмотрел на Кайру. — Сука, — с какой-то долей уважения выдохнул он, встал, отодвинул табурет и схватил кружку. — Что ж… Честное мародерское слово есть честное мародерское слово, — он громко хлопнул ладонью по стойке, обращаясь ко всем. — Слышали, братва? Я, Йанкош Айерс, отъебываюсь от госпожи Адиры, — затем коротко кивнул Кайре. — Уважуха, злаћо, — и, повернувшись спиной, направился к своему столу; шантрапа встретила его оглушительным поддатым хохотом, похлопываниями по плечам и с трудом слышимыми издали подначками. Кайра осталась сидеть у стойки. Охренеть вечерок выдался, конечно. Главное, что она отстояла свое право на покой, да еще и утерла нос приставучему мужлану. И, что самое удивительное, не пришлось никого пичкать «засрунькой» и, хвала богам, размахивать кинжалом. Это-то всегда успеется, а вот мозги… Мозги тоже порой в ход пускать надо, иначе пылью порастут. Трактирщик подошел к Кайре откуда-то сбоку и поставил перед ней свежую кружку пива. — Вот, друже… то есть, девонька. От меня лично. Давно я так не ржал. На, выпей, заслужила. Кайра глянула на кружку, потом на широкую спину Йанкоша, который, уже смеясь вместе со всеми, рассказывал, как его обвела вокруг пальца какая-то швабра. — Не, друже. Спасибо, но я завязываю. Давай лучше порося, а то он, поди, подгнивать уже начал. Трактирщик засеменил на кухню. Кайра облокотилась на стойку и закрыла глаза. Завтра к Гриду. А сегодня… сегодня она съест поросенка, поднимется наверх и проспит двенадцать часов кряду. Один хрен, пока этот Йанкош свою честную клятву не отзовет — ну, на такой случай она и таскала с собой кинжал… Порубить не порубит, но яйца отчикать сможет. Впрочем, мародеры, как она слышала, славились тем, что свое слово держали. До поры до времени.