Предел прочности

      Время между окончанием неудавшейся миссии и вечерними занятиями растянулось для Киришимы в странное, вязкое состояние, словно дни вдруг утратили привычный ритм. Обычно его время в Юэй было насыщенным: лекции, тренировки, разговоры с одноклассниками, каждая минута заполнена до предела. Однако сегодняшний день словно оказался под толстым слоем стекла — окружающие звуки казались приглушёнными, образы людей размытыми, а собственные мысли ходили по замкнутому кругу из провала, стыда и чувства бесполезности. Оставшиеся пары он отсидел механически, лишь кивая на слова учителей и отчаянно избегая взгляда в сторону Бакуго. Впрочем, тот сам оказался необычайно тихим, будто вулкан на грани мощного извержения. Он не бросался громкими словами и не взрывался в привычной манере. Просто сидел, не отводя глаз от одной точки, но напряжение исходило от него настолько густое и ощутимое, что даже обычно невозмутимый сенсей по современной героике пару раз озадаченно взглянул в его сторону. Казалось, Бакуго сжимал всю ярость мира внутри себя, как раскалённый шар в груди, готовый разорваться и вырваться наружу взрывом. После звонка Киришима собирал вещи медленнее обычного. Его взгляд уловил момент, когда Бакуго резко покинул класс, словно пытаясь сбежать от ситуации. Не взглянув даже на расписание, он распахнул дверь с такой силой, что казалось, ещё немного — и та вылетит из косяков. На несколько секунд в помещении установилась абсолютная тишина. — Киришима? — негромкий голос заставил его вздрогнуть. Рядом стояла Мина. Её лицо, обычно сияющее и приветливое, на этот раз было серьёзным. В розовых глазах читалось настоящая тревога. — Как ты? — спросила она, понизив голос. — Там, на полигоне… это было жестко. Позади нее маячили Каминари и Сэро. Денки пытался сохранить привычную беззаботную усмешку, но это ему не удавалось. Сэро же смотрел прямо перед собой, его взгляд был спокойным, почти проницательным. — Всё нормально, — отозвался Киришима, натянуто улыбнувшись, но эта улыбка ничуть не соответствовала его настоящему состоянию, словно мяч, отскочивший от стенки. — Просто не сработались. Первый раз — это всегда так бывает. — Первый раз? Это ещё мягко сказано, — фыркнул Каминари, нервно взлохмачивая и без того растрепанные волосы. — Ты видел, как он там нёсся под обстрелом? Я чуть со стула не упал, думал, сейчас взорвётся от ярости! — Каминари, — мягко одернул его Серо. — Что такого? Я же правду говорю! — Денки пожал плечами и развёл руками. — Киришима, ты молодец, что полез его прикрывать. Он бы того манекена в щепки разнёс. «Но я так и не смог его прикрыть», — с горечью подумал Киришима. Он лишь успел защитить манекен, когда уже было поздно. Да и тогда его просто оттолкнули. — Это дело времени, — сказал он вслух, скорее для себя самого, чем для остальных. — Айзава-сэнсэй прав… Нужно научиться работать вместе. Сэро коротко кивнул, его тёмный взгляд был полон молчаливого одобрения. — У вас получится. У тебя терпения хоть отбавляй. На целую дюжину таких буйных, как он. Киришима попробовал снова улыбнуться, но даже из этого ничего не вышло — получилась лишь горькая гримаса. Терпение у него действительно было. Но хватит ли его, чтобы пробить каменную стену высокомерия и упрямства Бакуго? Он медленно побрёл к общежитию, ощущая за собой невидимый шлейф из пыли полигона и горечи поражения. Его комната встретила его пустотой и непривычной тишиной. Бросив рюкзак на кровать, он подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрели угасшие глаза. На щеке и шее виднелись легкие ссадины от падений, а в волосах всё ещё застревали крошечные бетонные осколки. Он выглядел так, словно проиграл битву. По сути, так и было. «Шестнадцать ноль-ноль. Зал анализа», — пронеслось в голове. До назначенного времени оставалось всего чуть больше часа. Час, чтобы переварить случившееся, собраться с мыслями. И что дальше? Придумать способ поговорить с тем, кто совершенно тебя не ценит? Приняв душ, он попытался смыть не только грязь, но и липкое чувство вины. Горячая вода жгла мелкие царапины на коже, но эта боль была терпимой и даже странно приятной — осязаемой и реальной, в отличие от щемящего внутреннего давления. Закрыв глаза, он прокручивал всё снова: секунды на полигоне вставали перед глазами так отчетливо, как будто он переживал их заново. Даже сейчас он видел перед собой Бакуго: тот бросался вперёд с яростью зверя, оставляя его позади в облаке пыли. Помнил его яростный крик: «Не нужен мне твой щит!». И то, как он шёл под обстрелом — упрямо, слепо, словно бык на красную тряпку. «Почему же?» — думал Киришима, опираясь лбом на прохладную плитку. Почему он такой? Почему просто нельзя принять помощь? Он знал ответ, хотя скорее подозревал его. Бакуго Кацуки выстроил всю свою жизнь вокруг одной жесткой, прямолинейной идеи: быть сильнейшим, быть первым. Любая зависимость, любая потребность в поддержке — для него это нечто постыдное, слабость, равнозначная поражению. А слабость для человека, который живет этой идеей, хуже смерти. Киришима, со своим стремлением защищать и прикрывать, с желанием быть «щитом», для Бакуго не был союзником. Он олицетворял напоминание — упрек в том, что даже сильнейший может оказаться уязвимым. А Бакуго презирал слабости: свои и чужие. «Но какой тогда в этом смысл?» — задавал себе вопрос Киришима. Какой смысл быть героем, если ты не можешь доверить спину тому, кто рядом? Ответа у него не было, только пустота. Этот вопрос оставался без ответа. Вместо него кипела упрямая, необдуманная мысль где-то глубоко внутри. Желание доказать — Бакуго, Айдзаве и самому себе — что он способен быть этим нерушимым щитом. Что сила заключается не в одиночестве неприступного утеса, а в возможности стать опорой, фундаментом для чего-то большего. Он вытерся, переоделся в чистую удобную спортивную одежду. Не костюм героя — всего лишь футболку и штаны. Сегодня не было необходимости драться. Сегодня предстояло испытание другого рода: размышлять и говорить. А скорее всего — молчать и слушать, как его критикуют. Ровно в 16:50 он вышел из комнаты. Жизнь в общежитии кипела: кто-то направлялся на кухню с пачкой рамена, кто-то вызывал лифт и бурно обсуждал что-то с соседом. Киришима ловил на себе взгляды — быстрые, пытливые. Новости разлетелись молниеносно: все уже знали о провале. Он опустил голову и ускорил шаг. Зал для анализа боевых записей находился в учебном корпусе, в крыле для практических занятий. Пустынные коридоры с тусклым освещением в вечерние часы казались безмолвными и слегка мрачными. Шаги громко отдавались эхом по линолеуму, а приглушенные звуки доносились из-за закрытых дверей — голос лектора, взрывы или крики с тренировочных мониторов. Дверь зала №3 была массивной, со звукоизоляцией. Киришима остановился перед ней на мгновение, глубоко вдохнул, будто готовясь прыгнуть в ледяную воду, и толкнул плотное полотно вперед.                                     ….       Помещение оказалось небольшим и полутемным, чем-то напоминало уютный частный кинотеатр. Вдоль одной из стен выстроился ряд кресел с откидными столиками, а напротив них — огромный экран, полностью охватывающий противоположную стену. В центре комнаты возвышался пульт управления с несколькими мониторами. Воздух здесь был пропитан смесью озона, пыли и запаха холодного пластика. И полнился тишиной. Гулкой, давящей. Бакуго находился внутри. Он сидел в самом дальнем кресле ряда, спиной к двери, развалившись с надменной расслабленностью. Ноги лежали на столике перед соседним креслом, а вся его поза будто бросала вызов кому угодно. Несмотря на устремленный в сторону экрана взгляд, было видно, что он вовсе ничего не замечает. В тусклом свете мониторов его профиль выглядел резким, словно высеченным из грубого камня: чётко очерченные скулы, напряжённые линии челюсти, беспорядочные пепельные волосы, торчащие в разные стороны, будто наполненные остатками энергии его ярости. Бакуго никак не отреагировал на присутствие другого человека, словно ничего не изменилось вокруг него. Его неподвижность и безразличие распространяли плотное поле отчуждения и отталкивающего предупреждения. Настолько неприветливое, что Киришима ощутил дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Но он собрался с мыслями: «если сказали быть здесь — значит, так оно и будет». Киришима старательно избегая шумных движений подошёл и занял место посередине ряда — не прямо рядом с Бакуго, но и не слишком далеко. Между ними остались два пустых кресла — своего рода нейтральная территория. Аккуратно положив блокнот и ручку на столик перед собой, он устроился и замер. Тишина вокруг становилась почти осязаемой, казалось, она заполняет всё пространство комнаты. Единственными звуками были монотонный гул системы охлаждения проектора и нарочно ровное дыхание Киришимы. Он старался смотреть куда угодно: экран, консоль управления, свои руки — только не в сторону Бакуго. Но периферийным зрением всё равно ловил его присутствие. Видел неподвижность фигуры, те едва заметные сокращения пальцев, как будто ему приходилось прилагать неимоверные усилия для удержания внутренней энергии и предотвращения взрывов прямо здесь и сейчас. Минуты тянулись медленно — одна, вторая, пятая. «Где Айзава?» — нервничал Киришима. Эта напряжённая тишина в присутствии живой бомбы с таймером казалась хуже любой отповеди. Ровно в восемнадцать ноль-ноль, ни секундой позже, дверь распахнулась. В зал вошёл Шота Айдзава. Его неизменно мятая чёрная форма висела складками, тени под глазами тёмнее обычного, а в руках привычно устроился планшет. Приветствия были опущены. Айзава уверенно подошёл к пульту, бросил беглый взгляд на оборудование, а затем медленно оглядел обоих. — Без опозданий. Это радует, — спокойно сказал он, голосом без намёка на эмоции. — Значит, хоть минимальный уровень дисциплины у вас ещё есть. Надеюсь, сможете продемонстрировать нечто большее. Его пальцы коснулись экрана планшета, и большой монитор перед ними ожил. Замеревший кадр показал их двоих — Киришиму и Бакуго — стоящих на стартовой площадке перед полигоном. Чёткий снимок позволял разглядеть мельчайшие детали: напряжённые плечи Бакуго, его взгляд, горящий решимостью будто он уже мысленно сносил всё на своём пути; лицо самого Киришимы, где вместо привычной дружелюбной улыбки отразилась неожиданная для него сдержанность и суровая целеустремлённость. Этой эмоции он тогда не ощущал, но вот она — очевидная на экране. — Начнём с вашего подхода, — заговорил Айзава. — За пять минут до старта. Что вижу я? Двух физически подготовленных бойцов. Тактически? Абсолютно слепых и глухих друг к другу. Он нажал ещё одну кнопку, и запись ожила. Из динамиков раздался их разговор: чёткий и холодный, лишённый даже намёка на искажения. — Твоя роль в этом цирке — ноль. Сущая пустота… Голос Бакуго звучал как яд. Киришима почувствовал, как внутри всё перевернулось от горечи этих слов. Он не стал смотреть на товарища, но из угла зрения заметил, как тот подался вперёд в кресле, сжав кулаки до побелевших суставов. — Понял, — ответил он в записи. — Но если хочешь уложиться в пятнадцать минут, тебе потребуется прикрытие. — Я ВОЗЬМУ ВСЁ, ЧТО ЗАХОЧУ, СВОИМИ СИЛАМИ! На экране Бакуго резко шагнул вперёд, сокращая расстояние. Со стороны это выглядело ещё более агрессивно и угрожающе, чем ему показалось в тот момент. Айзава остановил запись. Лицо Бакуго застыло, исказившись злостью. — Киришима, — учитель обернулся к нему. — По сути, твой ответ был правильным. Прикрытие в таких условиях действительно необходимо. Но ты представил его так, будто даёшь выбор, будто это предложение, которое можно отвергнуть. В ситуациях, где на кону судьбы жизней, не остается времени на уговоры. Ты должен был заявить это как данность: «Я прикрою твой правый фланг вот так». Не «тебе понадобится», а «я сделаю». Чувствуешь разницу? Киришима молча кивнул, тяжело сглотнув. Сухость в горле так и не проходила. — Бакуго, — Айзава перевёл тяжелый взгляд на его сторону. — А твоя реакция — яркий пример того, как эгоизм и гордыня затуманивают разум. Ты услышал не стратегическое предложение, а личное оскорбление. Вызов твоей силе. И ты на это повёлся. Ты предпочёл рискнуть миссией и пусть даже условными жизнями, лишь бы доказать свою мнимую «независимость». Но это не сила. Это глупость. И очень опасная, детская глупость. Бакуго хранил молчание. Но Киришима заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, стиснувших кулаки до предела. Он ожидал привычного взрыва ярости. Однако взрыва не случилось. Вместо этого Бакуго вжался глубже в кресло, молча уставившись в экран. — Итак, продолжим. — Айзава вновь запустил видео. На записи они видели себя на тренировочном полигоне. Со стороны это выглядело ещё более беспомощно и неслаженно: Бакуго стремительно несётся вперёд, словно ослепший бык, а Киришима безуспешно пытается не отставать, больше похожий на щенка, гонящегося за грузовиком. — Теперь обратите внимание на дистанцию, — голос Айзавы звучал спокойно и отстранённо, словно разбор спортивной игры. — Бакуго, ты создаёшь между собой и напарником отрыв в десять, а затем и в пятнадцать метров. При этом ты полностью исключаешь себя из возможности получать оперативную информацию о тыловой обстановке. Киришима, видя это, ты даже не попытался исправить ситуацию: догнать его, крикнуть, потребовать замедлиться. Ты просто молча принял это как должное. Далее последовал момент с первым манекеном. На экране чётко показывалось, как Бакуго убирает «пострадавшего», но ни разу не оглядывается и даже не проверяет положение напарника. — Вот здесь, — отметил Айзава, — могла быть засада. Пока ты занимался плитой и освобождением манекена, твой напарник оставался без прикрытия и вполне мог быть «выведен из строя». Тогда тебе пришлось бы справляться в одиночку с манекеном на руках и без какого-либо тылового обеспечения. Но ты этого даже не предполагал — потому что о напарнике ты вообще не думал. На экране снова высветился тот узкий коридор с тремя турелями. Киришима смотрел на запись, и внутри у него закипало чувство неприятного стыда. Со стороны его попытка прикрыть манекен выглядела почти героически. Но он знал правду. Это не было проявлением храбрости. Скорее, паника взяла верх. Инстинкт заменил осмысленный, продуманный поступок. Айзава нажал паузу, привлекая внимание группы. На экране застывший кадр: Киришима на коленях прикрывает манекен своим телом, а неподалеку Бакуго с яростью ломает боковую турель. — Этот момент, — начал объяснение Айзава. Его взгляд будто пронзал насквозь. — Киришима. Ты сделал правильный выбор, защитив «гражданского». Это основа всего. Но посмотри внимательнее: ты встал между манекеном и турелью. А где находился твой напарник? Киришима ничего не ответил. — Он был слева, нейтрализуя другую угрозу. Ты оставил свой левый фланг, свою спину открытыми. Если бы враг оказался хоть немного сообразительнее и перенаправил огонь на тебя вместо него, ты стал бы лёгкой мишенью. Ты сфокусировался на одной задаче, потеряв из виду общую картину. Ты перестал быть бойцом — превратился лишь в живой щит. А в реальном бою это стоило бы тебе жизни и лишило бы «пострадавшего» шанса на спасение. После этого на экране пошёл кадр с финальным рывком через открытую площадку. Смотреть на события с этой стороны было даже тяжелее, чем вспоминать их. Сцена Бакуго, который, движимый слепой яростью, пробирался под шквальным огнём: он спотыкался, падал, снова поднимался… Это не выглядело как сила или мощь. Это была демонстрация остервенелого упрямства и отчаяния. Когда таймер замер на отметке 16:47, а обгоревшие манекены рухнули к ногам Айдзавы на записи, в комнате повисла гнетущая тишина. Даже проектор будто заработал тише. Айзава выключил экран. В полутёмном освещении его фигура выглядела ещё менее внушительной, но казалось, что его присутствие буквально заполоняет всю комнату. — Какие выводы? — тихо спросил он. Никто не ответил. — Бакуго, — его голос прозвучал строже. — Твои мысли? Несколько секунд Бакуго оставался неподвижен. Затем медленно, будто через силу, повернул голову в сторону не Айзавы, а Киришимы. Его взгляд в полутьме светился мрачным, угрюмым сиянием — точно угли под тонким слоем пепла. — Какие выводы? — его голос звучал хрипло и низко, как у человека только что проснувшегося. — Вывод один: мне мешали. Если бы не этот идиот, который лез туда, куда не следует, я бы справился быстрее. Киришима ощутил, будто что-то зажглось внутри него. Это был не гнев — более режущее, болезненное чувство. — Я вмешался, чтобы спасти манекен, который ты уронил! — вспылил он, не успев сдержать слова. — Я БЫ ЕГО И ТАК ПОДНЯЛ!— взревел Бакуго, ударив кулаком по подлокотнику кресла. Пластик с треском дал осечку. — Ты только замедлил всё! Мне пришлось тратить время, чтобы убрать твою неповоротливую тушу с дороги! — Мою тело обстреливали с трёх сторон, пока ты носился как угорелый! Если бы ты хоть на секунду остановился и дал мне тебя прикрыть… — ЗАТКНИСЬ! МНЕ НЕ НУЖНО ТВОЁ ПРИКРЫТИЕ! ТЫ СЛЫШИШЬ, КИРИШИМА? НЕ. НУЖНО. ВООБЩЕ. — А ТО ЧТО НУЖНО? ЧТОБЫ ТЫ САМ СЕБЯ УБИЛ, ДОКАЗЫВАЯ КАКОЙ ТЫ КРУТОЙ?— Киришима резко поднялся. Всё накопившееся с утра — обида, досада и чувство разочарования — вырвалось наружу. — Ты видел эти манекены? Ты видел, что ты с ними сделал? А если это были бы реальные люди? Мёртвые люди, Бакуго! Всё из-за твоего упрямства и гордости, из-за того, что не можешь попросить помощи! — Я НИКОГДА НИКОГО НЕ ПРОШУ! — Бакуго тоже вскочил. Он оказался ближе, и теперь Киришима ощущал исходящее от него тепло, запах заряженного озоном воздуха и ярость. — Всё, чего я хочу, добиваюсь САМ! И если ты не можешь поспевать за мной, это исключительно твои проблемы! Слабак! Ты всегда был слабаком, и даже твоя броня не скрывает этого! Слова били точно в цель, как лезвие по старой ране. «Слабак»... Это самое проклятое слово всю жизнь гоняло его вперёд, заставляло укреплять тело и дух. Киришима замер. Его дыхание стало прерывистым. Глядя на Бакуго, на его перекошенное от презрения лицо, он вдруг увидел не ту силу, которой когда-то восхищался. Перед ним стоял мальчишка — испуганный, оглушительно гневный подросток. Он так отчаянно боялся показаться слабым, что был готов разрушить всё вокруг ради сокрытия своего страха. Это осознание пришло как тяжёлый камень, медленно упавший в самое сердце. Он ничего больше не сказал. Молча повернулся и снова сел. Сжал кулаки так сильно, что пальцы почти деревенели. Уставился в пол. Бакуго замер в недоумении от внезапного окончания конфликта. Затем с шумным фырканьем плюхнулся обратно в своё кресло. Зал вновь заполнила тишина — на этот раз напряжённая и вибрирующая остаточным напряжением кинувшихся слов. За этим Айзава наблюдал всё время молча. Теперь он наконец решил заговорить. — Интересно, — произнёс он негромко, но с очевидной уверенностью. — Всё это действительно очень любопытно. Вы только что, прямо здесь, а не на тренировочной площадке, обнажили суть вашей главной проблемы. Оба ученика молча уставились на него, пытаясь уловить смысл его слов, но в их взглядах читалось лишь недоумение. – Бакуго, — продолжил Айзава после небольшой паузы, его голос стал более строгим и насыщенным смыслом. — Ты называешь Киришиму слабаком. На чём основано твоё мнение? Просто потому, что он предлагает помощь? Потому, что его сила заключается в защите, а не в яркой и агрессивной атаке? В твоём упрощённом восприятии мира, где всё делится на две категории: «сильные» — те, кто способны справляться в одиночку и побеждать любых противников, и «слабые» — все остальные, такое качество, как его, действительно может не подходить под твоё определение. Однако реальность куда сложнее и многограннее. Существует сила разрушения, это действительно так. Но рядом с ней стоит сила выдержки. Это способность быть крепким, непоколебимым щитом для других. Эта сила стойкости зачастую требует гораздо большего мужества и самообладания, чем любая бездумная атака. И ты всерьёз считаешь, что умение выдержать удар во имя защиты кого-то другого — это проявление слабости? Бакуго нахмурился, но не ответил. Его губы сжались в тонкую линию; было видно, что слова учителя задели его. Айзава перевёл взгляд на другого ученика. — А теперь ты, Киришима, — произнёс он с прямолинейной интонацией и направленным взглядом. — Почему ты позволил ему назвать себя слабаком? Может быть, тебе самому кажется, что есть в этих словах доля правды? Уверен ли ты в том, что защита — это сила столь же важная и ценная, как сила нападения? Или где-то глубоко внутри тебя поселилось чувство собственной неполноценности, как если бы твоя способность защищать казалась тебе менее значимой по сравнению с его атакующими действиями? Считаешь ли ты себя лишь простым «щитом», второстепенной единицей на поле боя? Глаза Киришимы сместились вниз, он выглядел растерянным и напряжённым. Слова заставили его задуматься о том, что он тщательно скрывал даже от самого себя. Да… Иногда такие мысли действительно терзали его. Когда он наблюдал за Бакуго в разрушительном порыве силы или за Тодороки с его способностью замораживать огромные пространства целиком. Когда он видел, как легендарный Всемогущий одним ударом меняет ход самой природы… На этом фоне его способность выдерживать удары казалась какой-то второстепенной. Она была слишком статичной, почти бездейственной. Негероической. — В этом-то и кроется корень ваших разногласий, — прервал размышления паренька голос Айзавы. Учитель сделал выразительную паузу для того, чтобы их внимание снова сосредоточилось на его словах. — Вы оба не осознаёте до конца истинной природы силы друг друга. И не проявляете к ней должного уважения. Бакуго презирает защиту как нечто недостойное. Киришима же обесценивает свою стойкость в стремлении обладать более эффектными, зрелищными способностями. Пока вы не поймёте особенность силы каждого из вас, пока не научитесь видеть её ценность — не слабость, а альтернативную форму мощи — вы так и останетесь разрозненными индивидуалистами. Вместо сильного союза вы будете лишь двумя слепыми, толкающими друг друга на пути к поражению. Закончив свою речь, он уверенно поднялся из кресла у пульта управления, дав им возможность задуматься над сказанным. Айзава смотрел на них ещё мгновение, позволяя тишине укрепить весомость слов, а затем отвернулся, оставив их погружёнными в собственные мысли. — Ваше домашнее задание на сегодня, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость, — простое. Подумать. Каждый о себе и о напарнике. Бакуго — ответить на вопрос: что может дать тебе человек, который способен выстоять под любым напором? Киришима — ответить на вопрос: что может дать тебе человек, который способен смести любую преграду на пути? Не для галочки. Для себя. Потому что если вы не найдёте ответы… три месяца превратятся в три месяца ада. Для вас обоих. Он направился к двери. — Зал за вами до десяти вечера. Можете пересмотреть запись, можете сидеть и молчать. Можете снова поругаться. Дело ваше. Но завтра у вас первая совместная тренировка с другими парами. И если вы придёте туда в таком же состоянии… — он не договорил, лишь многозначительно посмотрел на них. — Удачи. Дверь закрылась за ним. Они остались одни. В полумраке зала, с огромным чёрным экраном перед глазами и трещиной в пластике на подлокотнике кресла Бакуго как немым свидетельством их ссоры. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Не просто неловкой. Она была тяжёлой, насыщенной невысказанными словами, обидами и… вопросами. Теми самыми вопросами, которые задал Айзава. Киришима сидел, уставившись в пустоту. Слова учителя бились в его голове, как пойманные птицы. «Что может дать тебе человек, который способен смести любую преграду?» Что? Скорость? Мощь? Победу? Да, но… это было слишком просто. Что-то другое. Что-то, чего ему самому не хватало. Он рискнул украдкой взглянуть на Бакуго. Тот сидел, откинувшись в кресле, уставившись в потолок. Его лицо было скрыто тенью, но по резкой линии скулы и плотно сжатым губам было видно, что он не отдыхает. Он думал. И, судя по всему, этот процесс был для него таким же мучительным, как и для Киришимы. Прошло минут десять. Пятнадцать. Тишину нарушил резкий звук — скрип кресла. Бакуго встал. Он не посмотрел на Киришиму. Прошёл к пульту, стал тыкать в кнопки. Экран снова ожил. Но он не стал пересматривать их провал. Он начал листать архив записей. Старые тренировки. Спарринги. Свои собственные. Чужие. Киришима смотрел на него, ничего не говоря. Бакуго молча перебирал видеозаписи — свои победы, мощные удары, триумфальные моменты. Он на мгновение задерживался на одном эпизоде, внимательно изучал, потом переключал на следующий. Но вот, наткнувшись на одну из записей, он внезапно остановился. На экране оказался бой из первых месяцев учебного года — их первый полноценный спарринг. Тогда он сражался против Киришимы. Тот самый бой, когда Киришима впервые продемонстрировал настоящую силу своей «Твердой кожи», выдержав шквал его взрывов. Бакуго нажал паузу. Экран застыл на моменте: сам Бакуго в прыжке, его кулак срывался вперёд, окружённый пламенем взрыва, а Киришима напротив, подняв обе руки, защищался своей закалённой бронёй. На лице Киришимы не было страха. Лишь решимость — яростная и удивительно вдохновляющая. Бакуго стоял перед экраном, замерев, не отводя взгляда. Его взгляд словно впивался в этот кадр. Затем он резко выключил устройство, погрузив экран в темноту. В этот момент он обернулся к Киришиме. В полумраке его глаза казались не красными, а почти чёрными, глубокими и уставшими. — Твоя броня, — произнёс он наконец. Голос был тихим и спокоен, непривычно свободным от ярости. — В том бою она выдержала мой удар. Без трещин. Киришима не смог ничего ответить — лишь кивнул. Воспоминания нахлынули потоком: приступ боли, когда воздействие взрыва прокатилось по всему телу, и момент истины — его кожа выдержала. Он внезапно вспомнил лицо Бакуго в тот миг: злость сменилась удивлением. Оно длилось всего пару секунд, но это было настоящее удивление. — Если бы тогда… — Бакуго оборвал фразу на половине, будто осознав свои слова. Он отвернулся так резко, что могло показаться, будто сам себе приказал замолчать. — Ладно. Забудь. Всё. Я ухожу. Он резко шагнул к двери. Но где-то на середине пути замер на мгновение. Не оглядываясь, тихо добавил: — Завтра. Тренировка в девять. Не задерживайся. И... будь умнее в бою. Хватит прыгать под пули. Он вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Щелчок замка звучал непривычно мягко для него. Киришима остался сидеть один в темноте, чувствуя бешеный ритм своего сердца и сбивчивую бурю мыслей в голове. «Не прыгай под пули». Это не было извинением или просьбой. Это было странное замечание — может быть, предостережение? Или даже признание того, что пули вообще существуют? Но... это был шаг. Маленький, неловкий, но всё-таки шаг вперёд. Он опустил голову на сложенные руки. Его губы тронула медленная, нерешительная улыбка. Не та широко растянутая, немного притворная, которую он привык использовать как маску. Эта была иной. Она казалась уставшей. Но настоящей. Битва не была выиграна. Более того, её ещё даже не завершили. Однако первая, самая крепкая стена между ними, словно дала крошечную трещину. Сквозь неё ещё не проникал свет. Но, возможно, через неё мог начать пробиваться воздух. Достаточно для того, чтобы снова сделать вдох. Он долго сидел в полумраке, слушая мерный тик-так часов на стене и своё дыхание, которое постепенно становилось всё ровнее. Вопрос Айзавы всё ещё витал в воздухе: что может предложить тебе тот, кто способен снести любую преграду? В тишине зала, глядя внутрь себя, Киришима начал осторожно искать ответ.