Burning Love (New York In Which)

— Он вежливый. Всегда поддержит. За это я его и люблю. Конечно, как друга, не больше. Даже не знаю, кого благодарить за то, что когда-то встретился с ним. Минхо молча смотрел на спидометр, его пальцы нервно барабанили по краю руля. Рядом Сынмин, что так долго рассказывал о своём дружке Джисоне, жестикулируя во мраке. Старший повернул голову. Его профиль чётко вырисовывался на фоне светящегося города за стеклом. — Достаточно. О ком опять ты говоришь? Я же рядом. Значит, остальные — идиоты. Тот замолчал, удивленно уставившись на парня. Затем Минхо, не отрывая взгляда от далёких огней, произнёс ровным, каким-то отрепетированным тоном: — Надень завтра белый костюм. Белый цвет тебе идёт. — Ты никогда не видел меня в белых вещах, откуда тебе знать? — он фыркнул, сбитый с толку этим нелепым поворотом. — Знаю. — Минхо… — голос Сынмина дрогнул. — На что всё это тянет? Тот резко повернулся к нему. Его глаза, обычно насмешливые и спокойные, горели в темноте. Он схватил парня за локоть, сжал так, что тому стало больно. — Мне надоело быть просто твоим другом! Все эти вечера, все эти поцелуи, этот секс, эти чувства… Неужели всё напрасно? Скажи, что ты чувствуешь ко мне на самом деле? Кто мы для друг друга? Парень отдернул руку, как от огня. Он отлично умел говорить о чувствах — чужих, выдуманных. О тех, что можно было анализировать и раскладывать по полочкам. Но своих собственных он боялся панически. — Я не умею говорить эти вещи вслух… — прошептал он, глядя в свои колени. — Я не знаю. Ты больше, чем просто друг, но мы явно меньше, чем пара. Минхо откинулся на спинку сиденья, и по его лицу пробежала тень чего-то похожего на презрение и горькое понимание. — Понятно. Ты просто ищешь интригу для дальнейших более серьёзных действий. Я не рассчитывал, что ты способен на обман. Он произнёс это холодно, отстранённо, словно констатировал факт. Затем резко дёрнул ручку двери, и ночной холод хлынул в салон. Он вышел, хлопнув дверцей так, что машина качнулась. Зашагал прочь, к самому краю того обрыва, за которым открывалась бездна ночного города. Секунду Сынмин сидел, парализованный, слушая, как стучит его собственное сердце. Потом, движимый внезапным порывом, он тоже выскочил из машины. Холодный ветер сразу обжёг лицо. — Минхо! — крикнул он, но тот не обернулся. Он подошёл к нему, стоявшему в двух шагах от обрыва. Тот смотрел вдаль, на этот усыпанный огнями муравейник. — Я рассказывал тебе о моей бывшей, Мэри? — неожиданно спросил старший, не глядя на него. Его голос звучал глухо, будто доносился из прошлого. Другой молчал. — Мы встречались, когда были в институте. Она была… яркой. Всегда в центре внимания. Я думал, это навсегда. Мы даже говорили о браке, — Минхо сделал паузу, закуривая. Оранжевая точка осветила его скулы. — А потом я узнал, что она встречается с другим. Не просто встречается. Они смеялись надо мной, думали, я ничего не замечаю. Она говорила ему, что я скучный, что я «без полёта», что живу по шаблону. А мне она говорила, что любит, что я её опора. Я был для неё удобным вариантом, пока что-то лучшее не подвернулось. Она предала не наши отношения — их, возможно, и не было. Она предала моё доверие. Мою веру в то, что слова что-то значат. Он говорил долго, подробно, как будто вскрывая плохо зажившую рану. Сигарета догорела. Он швырнул окурок в темноту. Сынмин слушал. Ветер леденил его щёки, а внутри всё сжималось в болезненный ком. Он понимал, зачем тот всё это говорит. «Видишь, мне уже делали больно, и я не позволю сделать это снова. Ты — как она. Ты тоже играешь со мной». Он сделал шаг вперёд, теперь они стояли плечом к плечу на краю. Он посмотрел не на город, а на профиль Минхо, напряжённый и прекрасный в этом холодном свете далёких звёзд и близких фонарей. — А я не Мэри, Минхо. Тот вздрогнул и наконец повернул к нему голову. Их взгляды встретились. В ответ он не сказал ничего. Просто медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев щеки. Глупый поступок с его стороны.

***

В баре было ровно столько света, сколько необходимо, чтобы разглядеть выражение глаз, но не заметить случайную пылинку на пиджаке. Свет, что шёл из матовых плафонов-шаров, растворялся в дыме сигарет и душистом запахе дерева. Музыка — томный и чуть хрипловатый джаз, где саксофон вёл свою бесконечную, полную недосказанностей беседу с фортепиано. Сынмин, что был ближе к двери, смотрел мимо своего спутника. Его взгляд, казалось, был прикован к тому месту, где стеклянная створка встречалась с рамой. Он не видел ни улицы, ни прохожих. Он видел пустоту, идеальный экран для своих мыслей, которые кружились мучительным хороводом. — А что, если его просто… не станет? — думал он, глядя сквозь хрупкую фигуру напротив. — Не в трагическом смысле, нет. А просто… одумается и уйдёт. И во мне больше нет этого постоянного чувства долга. Долга быть рядом, быть лучше, быть достойным. Он сделал маленький глоток. Вино было терпким и холодным. — Нам надоело целоваться. Вернее, целоваться-то не надоело. Надоело это странное послевкусие. Что мы всё же друзья, а не более близкие для друг друга люди. Он украдкой, одним краешком сознания, ощущал на себе взгляд. Тот самый, который сейчас, должно быть, был устремлен на него. Но встречаться с ним было страшнее, чем смотреть в пустоту за дверью. — А что будет, если я обниму его как своего человека? Эти слова звучат же так пошло и так окончательно. Они ставят точку там, где сейчас у нас стоит многоточие. А что, если точка — это конец? Концу этой лёгкости, этим встречам "просто так"? Вдруг мы начнем требовать, ревновать, владеть? Вдруг идеальное несовершенство того, что есть, разобьётся о обязательства, как этот хрусталь о каменный пол? Он сжал ножку бокала чуть сильнее, и стекло жалобно звякнуло. А Минхо просто смотрел. Смотрел неотрывно, почти не мигая. Его мир сузился до одного человека, сидящего напротив, до профиля, отвернутого в сторону, до длинных пальцев, нервно перебирающих тонкую ножку. Джаз для него был просто фоном для биения собственного сердца. — Почему он не смотрит на меня? — вопросом прошивало его сознание. — Он же часами ловит мой взгляд и улыбается уголком губ от счастья. А теперь он смотрит на эту проклятую дверь, как будто ждёт, что она откроется и его кто-то спасёт. От меня? Он видел малейшую дрожь века, лёгкую складку у рта. — Что я сделал не так? Мы позволяем себе всё. Абсолютно всё. Мы можем провести вместе всю ночь. Мы соблазняем друг друга снова и снова, и это не требует ни слов, ни усилий. Это просто есть, как закон природы. Но почему как только речь заходит о человеческом слове «пара», он отступает? Как будто это какая-то порча, которую накладывает официальный статус. Что между нами происходит не так? Разве то, что у нас есть, это уже не любовь? Разве нужны правила, чтобы это назвать своим? Сынмин напрягся, погружаясь ещё глубже в свои мысли, отгораживаясь невидимой, но ощутимой стеной. Эта стена ранила больше любой ссоры. Она давила на уши, на горло. Каждая нота саксофона, каждая вспышка смеха с другого конца зала лишь подчёркивала эту невыносимую тишину за их маленьким столом у стеклянной двери. Терпение лопнуло. Не от гнева, а от отчаяния. От усталости гадать, строить догадки, жить в этом мучительном подвешенном состоянии. — В наших отношениях нет никаких правил. Проговаривая каждое слово медленно и чётко, Минхо не сводил глаз с того, кто сидел напротив. В этой фразе не было упрёка. Не было требования. В ней была надежда. Обнажённая и хрупкая. Последняя ставка. Признание в том, что эта анархия чувств, эта свобода без границ, в которой они существовали, была и их силой, и их тюрьмой. Он говорил: да, у нас нет правил. Мы их никогда не устанавливали. Но, может быть, единственное правило, которое нам нужно — это правило быть вместе? Не "друзьями", которые целуются в темноте, а двумя людьми, которые не боятся слова «мой». Которые смотрят не мимо, а прямо в глаза, даже когда страшно. Сынмин снова взял бокал и поднёс к губам. Скажет ли он хоть что-то? Или просто встанет и уйдёт, оставив на столе недопитый бокал?