Burning Love (New York In Which)

— You see, man, the thing is… — голос Сынмина звучал с непривычной серьёзностью для него. Сам он был собран в тугой узел: локти на коленях, пальцы сплетены в замок, взгляд прикован к маленькой трещине на кухонной столешнице. — It ain't like with chicks, you know? It's totally different. He's… he's got this vibe. And got hands that… you should see his hands. Джисон кивал, глотая тёплую воду из стакана в руке. — So we hang out, right? — продолжал он, его глаза загорелись. — And it's radical, it's totally awesome. But then… he'll just look at me. This long, quiet look. And he'll say somethin' that throws me for a loop. I mean, what do you even say to that? — парень нервно провёл по своим волосам. — It's not like he's my boyfriend or any of that jive. It's just… this thing. This totally intense, major thing. And I don't know the rules. There ain't no rulebook for this. Тот наклонился вперёд, его стул жалобно скрипнул. Он положил свою ладонь на напряжённое плечо другого, сжимая его в жесте братской поддержки. Он понимал, какого это — любить и стесняться признаться. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, в пространстве повис запах одеколона и хлопковой футболки. — Listen up, Seungmin, — сказал Джисон. — You're makin' it way too complicated. If the scene is cool, if the dude is righteous, just ride the wave, you dig? Don't go lookin' for trouble where there ain't none. Maybe he's waitin' for you to make a move, to call it somethin'. Or maybe he's just… И тут раздался звук входной двери, что резал душную атмосферу комнату. В прихожую шагнул он. Минхо. В длинном пальто, белой рубашке, чёрных джинсах и с этими зализанными назад волосами, от которых Сынмину становилось слишком жарко. В его правой руке был небольшой чёрный кейс из твёрдой кожи и с серебристыми застёжками. — Hey, — просто сказал он, кивнув в сторону кухни. Взгляд его скользнул по Джисону, по его руке, всё ещё лежащей на плече Сынмина, по самому Сынмину, который замер, будто окаменев. В глазах Минхо на мгновение мелькнуло что-то нечитаемое. Быстрее, чем успеваешь понять. Он резко отдёрнулся от прикосновения другого, словно обжёгся, а после тихо выдовил: — Hello. You're… early. — Meeting got canned, — пояснил Минхо, приподняв чемоданчик. — Just gotta drop this off. Carry on, guys. И он прошёл мимо, не задерживаясь. Дверь в гостиную приоткрылась, впустив полоску темноты из неосвещённой комнаты, и захлопнулась за ним, оставив после себя нотку чего-то тревожного.

***

Дверь в гостиную скрипнула предательски громко. Парень замер на пороге. Комната была погружена в сумерки, лишь полоска света из кухни ложилась на половицы, упираясь в ноги Минхо. Тот стоял спиной, облокотившись ладонями о грубый деревянный стол посередине комнаты. Его силуэт, казалось, впитывал в себя весь полумрак. Чёрный кейс лежал рядом, на столе, его гладкая кожа тускло отсвечивала. — Где Джисон? — спросил он, голос был не своим. — Он решил прогуляться. Сказал, даст нам время побыть наедине. Вежливый парень, — парень произнёс это неуверенно. Он чувствовал, что злесь есть какой-то подвох. Он чувствовал, что с человеком напротив не всё хорошо. Сделал шаг вперёд. — Минхо, послушай… — Я третий лишний, да? — он произнёс это вдруг, резко обернувшись. Его лицо в полутьме было резким. Скулы, тень от ресниц, плотно сжатые губы. В глазах, однако, бушевала настоящая буря. Обида, гнев и та самая неуверенность, которую только что исповедовал Сынмин на кухне. — Так уютно устроились. Его рука у тебя на плече. Шепчет что-то на ушко. Старая добрая терапия для запутавшегося парня. — Боже, нет! — вырвалось у него. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Это не так. Он просто друг. Он давал совет. Ничего такого! — Совет? — парень фыркнул, оттолкнулся от стола и сделал шаг навстречу. Пространство между ними наэлектризовалось. — А какой совет можно дать про «эту вещь», а? Про «такую фигню», для которой нет инструкции? Я же слышал ваши последние слова. Видел, как ты отдёрнулся, когда я вошёл. Как от огня. — Ты всё не так понял! — голос Сынмина сорвался. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как хлипкая конструкция рушится. — Я отдёрнулся, потому что… потому что не хотел, чтобы ты думал что-то не то. Ты для меня не «фигня», ты понимаешь? Ты всё. — Легко сказать, когда я стою тут, а твой "просто друг" уже где-то на улице, наверное, курит и думает, какого хрена он увидел меня, — проворчал он. Обида медленно уступала место чему-то более жгучему и более страшному. — Ты же сам говорил — никаких правил! — тот тоже повысил голос. — Правил нет, да, — тихо, но с убийственной чёткостью произнёс Минхо. Он снова повернулся к столу, и его плечи вдруг сгорбились под невидимой тяжестью. — Но чувства-то есть, малыш. И они не по сценарию, чёрт возьми. Они имеют свойство болеть. От таких шлюх, что любят лишь поиграть с ними. — Кто? — Сынмин замер. В голове воцарила тишина. — Шлюха! — произнёс громко он. — И что же стало поводом усомниться во мне? — Поводы? О, этих поводов слишком много, милый! Ты даже не можешь себе представить. Каждый твой взгляд в сторону двери, когда мы в общественном месте. Каждая твоя шутка про засмотревшегося на тебя коллегу, которого ты так к месту вспоминаешь. Ты даже никогда не представляешь меня своим! Для тебя я — Минхо. Просто Минхо. С которым зависают и тусуются. С которым трахаются, а после забывают. И у тебя есть целый мир, в который мне входа нет. Твой Джисон — его часть. Твоя работа, твои старые приятели… Я вечно за порогом. Вечно в этой гостиной, пока ты на кухне при свете делишься с кем-то своими сомнениями обо мне. Он резко щёлкнул застёжками на кейсе. Звук был подобен выстрелу в тишине. Крышка откинулась. Минхо не глядя запустил руку внутрь и вытащил оттуда тяжёлый матово-черный предмет. Пистолет. Он лежал на его ладони, будто всегда там был, будто являлся логичным завершением всей их невысказанной истории. — Что… что это? — Сынмин отшатнулся, глаза расширились от ужаса. — Минхо, что ты несёшь? Боже, положи это на место! — Папашин. Для работы. Отдал мне, — сказал он, не сводя глаз с оружия. — Но сейчас я думаю не о его работе. Я думаю о том, как больно. И о том, что один выстрел — и всё это кончится. Никакой больше неопределенности. Никакой ревности. — Ты с ума сошёл! — выкрикнул парень, и в его голосе послышались слёзы. — Положи это, сейчас же! Джисон не виноват! — А кто виноват? — тот наконец поднял на него взгляд. В глазах было безумие. И там была бесконечная усталость. — Я? Ты? Этот ваш уютный кухонный мир? — он медленно, слишком медленно поднял пистолет. Но направил его не на Сынмина, а куда-то в сторону, будто целился в призрака. — Может, его убрать с карты? Станет проще? Это было уже за гранью. Страх за друга, леденящий душу ужас от происходящего смешались в нём с внезапной, ослепительной ясностью. Он увидел не ревнивого любовника, а потерянного человека с оружием в руках. Своего человека. И это зрелище перевернуло в нём всё. — Нет, — тихо произнёс он. Сделал шаг вперёд, навстречу стволу, который теперь бесцельно болтался в руке парня. — Нет, Минхо. Не его, — он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до нуля, глядя прямо в его потухшие глаза. — Если уж в ком-то есть вина, и если тебе обязательно нужно кого-то наказать… — глубоко вдохнул, и его голос стал совершенно спокойным, почти нежным, на грани срыва. — Убей лучше меня. Тот дёрнулся, словно его ударило током. Пистолет дрогнул в руке. — Давай, малыш, — выдохнул Сынмин, уже почти шёпотом, стоя в сантиметре от него, чувствуя исходящий холод от того, — стреляй. Дуло было холодным. Минхо прижал его к виску парня, и тот даже не вздрогнул. Он лишь закрыл глаза на секунду, а когда открыл, они были пустыми и стеклянными от слёз, которые так и не скатились. Он смотрел сквозь него, в какую-то точку на стене позади, будто уже покинув это тело, эту комнату, эту невыносимую реальность. Палец старшего лежал на спусковом крючке. Его дыхание стало прерывистым, неровным. Ему, наверное, и самому хотелось выстрелить. — Ну, стреляй, — лишённый всего голос звучал хрипло. — Тебе будет легче. Ли не нажал на курок. Из его груди лишь вырвался яростный стон, что перемешался с отчаянным криком. Он оттолкнул Сынмина со всей силы в грудь. Тот не ожидал этого. Он отлетел на шаг назад, споткнулся о край ковра и рухнул на пол. На это мгновение в комнате была абсолютная тишина, что нарушалась только прерывистым дыханием. Он не попытался встать. Он только подтянул к себе ноги, обхватил их руками, уткнулся в колени лицом. Плечи затряслись. Минхо же стоял над ним, сжимая в руке оружие и глядя на согнувшуюся фигуру. — Легче? — не слова, а шипение. — Тебе-то будет легче, а? Спишешь всё на сумасшедшего уродца с пистолетом. Расскажешь своему Джи, как ты героически предложил себя в жертву. А он поймёт. Он же такой понимающий, правильный! Минхо задышал чаще, слова лились теперь потоком, горьким и саморазрушительным. — У меня поводов ревновать — вагон и маленькая тележка, Сынмин! К каждому твоему "просто другу", к каждой твоей "просто коллеге"! К этому твоему миру, в который ты меня пускаешь урывками, как котёнка на порог! Ты думаешь, я не вижу? Ты со мной — когда тебе нечем заняться. Когда твой "нормальный" мир рушится. Выдыхается. А я лишь тот, кого смело можно прозвать грязной тайной. Тот, кем ты полюбовался и положил обратно куда-то в тёмный угол. Сынмин больше не может держаться. Если сначала были просто беззвучные судороги, то теперь это рыдания. Глухие, животные, надрывные. Ревел как маленький ребёнок или израненный зверь, выплёскивая свой страх, беспомощность и извращённую жалость к тому. — Я устал быть забытым в твоей биографии, про которого ты вспоминаешь как миленький, когда надоедает играть в хорошего парня. Ты строишь из себя такого сложного, такого запутанного. Знаешь, кто ещё так делал? Мэри. — Я не Мэри, — он проговорил это гнусаво, слова сразу же рассеялись в ткани его джинс. — Да, ты не Мэри. Ты Сынмин. Ты просто кто-то подобный ей. Та же тактика. Она тоже вечно витала в облаках и говорила об «отсутствии правил», а на деле просто держала меня на безопасном расстоянии, пока искала что-то получше. Только ты, в отличие от неё, делаешь это с драматичным страданием в своих глазках. Она хотя бы была честной стервой. А ты… ты заставляешь меня чувствовать себя монстром за то, что я хочу простых вещей. Названия и места в твоей жизни. Я ревную тебя к каждой секунде, которую ты проводишь без меня, потому что уверен — в эти секунды ты с облегчением стираешь меня из своих мыслей. Возвращаешься в комфорт. Мэри в итоге сбежала к тому уроду. К безопасному и предсказуемому. К кому сбежишь ты? К Джисонке? Ах, да, ведь рядом с ним ты не тот, кто дрожит здесь от моих слов. Ты — просто парень. И тебе так это нравится. Сынмин больше не слушал. Слова «Мэри» и «кто-то подобный ей» стали последними, что пронеслись мимо его ушей. Может, Минхо и правда в чём-то был прав… Тот замолчал, глотая воздух. Теперь он слышал не свою же кровь, текущая по организму, а сдавленный рёв Сынмина. Он смотрел на его согнутую спину, опущенное лицо, взъерошенные волосы и пальцы, что впились в джинсы до посинения. Что он сделал? Превратил любимого человека в нового врага заместо старого? — Ты чего? — его собственный голос звучал теперь неузнаваемо. Не злой, не язвительный. Сбитый с толку. Растерянный. Почти детский. Медленно, будто против собственной воли, Минхо опустился на колени рядом. Пистолет он небрежно швырнул на диван, где тот утонул в складках старого покрывала. Он протянул руку, замер над дрожащими плечами Сынмина, и наконец опустил ладонь ему на голову. Сперва просто положил, ощущая под пальцами тепло и влажность от слёз, скатившиеся на волосы. Потом начал гладить. Неумело, грубовато, с той неловкой нежностью, на которую способен только человек, что сам изранен до предела. — Ну, чего ты… — пробормотал он, и его голос окончательно сломался. — Перестань… Пальцы вплетались в волосы, спускались к шее, снова поднимались к макушке, трепали прядь у виска — тот самый висок, где минуты назад лежало холодное дуло. Это было одновременно и утешение, и просьба о прощении, и проверка — цел ли он, жив ли, всё ещё ли здесь. Тот же не отталкивал его. Слёзы пошли на убыль, превратившись в прерывистые всхлипы. Он уткнулся лицом глубже в колени, тело начало расслабляться под этим неуверенным, но настойчивым касанием. — Я не играю, — хрипло, сквозь слёзы, выговорил Сынмин, не поднимая головы. — Никогда не играл.