Песок и чешуя

Утро застало их в сплетении конечностей, тепла и шелковых простыней. Кай проснулся первым, ощущая непривычную тяжесть и тепло. Мощная лапа Себекет была перекинута через его талию, а его лицо утопало в пространстве между ее грудью и плечом, где кожа была особенно нежной и пахла сандалом и ею. Он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое, странное спокойствие. Она проснулась от его неподвижности. Ее золотые глаза приоткрылись, вертикальные зрачки сузились в полосе солнечного света, пробивавшегося сквозь щель в занавесях. «Ммм…— ее голос был низким, сонным, без тени обычной властности. — Мне хорошо. Ты… источник тепла. У людей всегда так жарко?» Кай улыбнулся, не отрываясь от ее кожи. «Только когда они счастливы. А я… я рад, что тебе хорошо.» Она потянулась, и все ее мускулы играли под чешуей. «С сегодняшнего дня ты спишь со мной. Я приказываю, — заявила она, но в тоне сквозила явная, почти девичья шутливость.» «Конечно, ваше Святейшество, — с игривой почтительностью ответил Кай. — Как прикажете.» После завтрака, за которым Себекет вела себя непривычно оживленно, она объявила: «Я кое-что поняла в теории. Сегодня идет мое первое практическое применение. Первое свидание.» Кай почувствовал неожиданный, тонкий укол… ревности? Нет, скорее тревоги. «С кем?» «С жрецом Анубисом.Он отвечает за ритуалы перехода. Умен, неболтлив… Отец считал его перспективным. Пожелай мне удачи, учитель.» «Удачи, — искренне сказал Кай, глядя, как она уходит, облаченная в особенно сложные и величественные одежды, скрывающие ее тело за слоями затканной золотом ткани. — Порази его своей настоящей сутью.» Оставшись один, Кай попытался занять себя. Он листал свитки из ее библиотеки — трактаты по астрономии, медицине, сухие отчеты о храмовых доходах. Через два часа скука стала точильным камнем. Ему захотелось узнать о ней больше, не через слова, а через вещи. Он осторожно, с замиранием сердца, начал свое маленькое расследование. Шкафы были заполнены одеждой — роскошной, безликой, официальной. Под кроватью — лишь пыль. Сундуки — хранилища драгоценностей и ритуальных предметов, холодных и бездушных. Ни намека на ту самую глиняную фигурку, на тот самый рисунок на песке. Казалось, все следы той, другой Себекет были тщательно стерты. Словно ее истинное «я» жило только в моменты, когда дверь в покои была закрыта. Удрученный, он плюхнулся на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ею. Внезапно дверь открылась. Ворвалась Себекет. Ее осанка, еще утром такая прямой, теперь была сгорбленной. Дорогие одежды выглядели на ней как саван. Она швырнула на пол изящную накидку. «Привет, Себекет, — осторожно сказал Кай, приподнимаясь. — Как все прошло?» Она издала резкий, шипящий звук, полный ярости и унижения. «Хуже некуда! Он даже не пришел! Я прождала его в Розовом павильоне целый час! Целый час, Кай! Как последняя дура!» Его сердце сжалось не только от сочувствия, но и от странного облегчения. «Серьезно? Но почему? Может, что-то случилось? Важное, непредвиденное?» «Не знаю! — выкрикнула она, начиная расхаживать по комнате, ее хвост метался, сметая небольшие предметы со столиков. — Может, его верблюд захромал. Может, он просто… передумал. Сочт, что я ему не по зубам. Или что я недостаточно важна. О, я покажу ему, насколько я важна…» «Себекет, — тихо сказал Кай, подходя к ней. Он рискнул положить руку на ее напряженную лапу. — Попробуй в это поверить. Что была причина. Не личная.» Она вздохнула, и гнев из нее стал выходить, сменившись усталой обидой. Она позволила ему отвести себя к кровати и опустилась на край. «Хочу верить. Но это… унизительно.» «Что будешь делать?» — спросил он, садясь рядом. «Что ж… раз так, — она выпрямила спину, в ее глазах вновь вспыхнула решимость хищницы. — Пойду на свидание с другим. Ближе к вечеру. С советником от торговой гильдии, гиеной. Говорят, он остроумен. А пока… я свободна.» Они сидели молча несколько минут. Тишина была тяжелой, но не неловкой. Она сломала ее первой, не глядя на него. «Насчет вчерашнего…того, что было вечером… Может, повторим как-нибудь?» Кай почувствовал, как по его телу разливается тепло. «Ну, раз ты этого хочешь… то, думаю, давай. Но не сейчас. Сейчас ты взвинчена. Это будет не в радость.» Она кивнула, и они погрузились в разговор. Сначала о пустяках, затем — все глубже. Она рассказывала о тонкостях храмовой политики, он — о жизни на корабле, о штормах и чужих звездах. Они спорили о философии, смеялись над глупостями. Время текло, как тот ручей в саду. И когда пришло время ей уходить на второе свидание, Кай поймал себя на мысли, что провожает ее не как раба госпожу, а с легкой грустью. И еще на одной, более опасной мысли: «Будь она человеком… я бы женился на ней без колебаний.» Неделя стала для Себекет тяжелым испытанием. Ее первоначальный пыл и надежда сменились разочарованием, затем раздражением, а к концу семи дней — глухой, тоскливой апатией. Она совмещала обязанности верховной жрицы с чередой свиданий, каждое из которых было хуже предыдущего. Она возвращалась в покои поздно, ее золотые глаза теряли блеск. В этот вечер она вошла не как буря, а как тень. Скинула облачение и, не говоря ни слова, подошла к Каю, который читал у камина. Она легла на ковер и положила свою тяжелую, изящную голову ему на колени. Он, не спрашивая, начал гладить ее шею, основание черепа, те места, где чешуя была мельче и нежнее. Она зажмурилась и издала звук, похожий на тихое урчание. «Они все… не такие, — начала она глухим голосом. — Тот скромный, стеснительный шакал… он мне почти понравился. Застенчивый, взгляд в пол. Я думала… ну, неуверенность можно исправить. Можно помочь. Мы проговорили минут двадцать о погоде и урожае. А потом он вдруг говорит: «Отец мой, верховный жрец некрополя, приказал мне жениться на вас для укрепления союза между нашими храмами. Я готов выполнить свой долг». И все. Как будто читал доклад. И самое ужасное…» — ее голос дрогнул, — «…он оказался тем самым жрецом Анубисом, который не пришел на первое свидание. Просто отец велел, и он пришел. Без интереса. Без желания. Как на службу.» Она рассказывала дальше, и каждый рассказ был вариацией на ту же тему: расчет, долг, политика, надменность, глупость. Она устала не физически, а морально. Опустошена. Ее попытка найти кого-то «своего» в мире, который видел в ней только титул и инструмент, провалилась. Кай слушал, и его сердце разрывалось от сочувствия. Он гладил ее, бормотал слова поддержки: «Держись, Себекет. В море много рыбы… Кто-нибудь обязательно найдется. Ты уникальна. Ты этого заслуживаешь.» Вдруг она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. Ее золотой взгляд был пристальным, изучающим, в нем мелькала какая-то хитрая, отчаянная мысль. «Что? — спросил Кай. — Что не так?» Она медленно поднялась с его колен, встала перед ним. «Каю… А не хочешь ли ты стать моим мужем?» Воздух в комнате застыл. Кай почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он уставился на нее, пытаясь найти в ее лице признаки шутки. Их не было. Была серьезность, усталость и… надежда. «Я…ты шутишь? Допустим, я… хорошо. Но как на это отреагируют другие? Твой народ? Жрецы? Ты — верховная жрица. Я — человек. Раб.» «Это моя забота, — отрезала она, и в ее голосе снова зазвучали стальные нотки правительницы. — Я просто придумаю видение. Скажу, что великий Себек ниспослал мне знамение: этот человек — мой суженый, моя судьба. И что, хоть он мне и противен как вид, я, смиренная служительница, принимаю волю богов. — Она цинично усмехнулась. — Учитывая, какой наш народ религиозный и суеверный, они проглотят эту наживку. Будут шептаться, конечно. Но открыто выступить против «воли Себека»? Никто не посмеет.» Кай, оправившись от первого шока, нашел в себе силы улыбнуться. «Неужели я для тебя противен?» — спросил он, явно в шутку, но в глубине души надеясь на определенный ответ. Себекет только фыркнула и сделала легкий, отмахивающийся жест лапой. «Иди ты. Ты прекрасно знаешь, что нет.» И тогда, неожиданно для него, она наклонилась, обхватила его своими мощными лапами и легко подняла на руки, как ребенка. Кай вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обвил руками ее шею. «Себекет! Что ты делаешь?!» «Ты сейчас увидишь,— загадочно ответила она, ее глаза блестели в свете огня.** Держа его одной лапой, прижимая к своей груди, другой она ловко стащила с него простые льняные штаны и нижнюю повязку. Его член, откликаясь на близость ее тела, на эту внезапную дерзость, мгновенно начал пробуждаться. «Почему мы не можем сделать это на кровати, как нормальные… люди?» — попытался протестовать Кай, хотя его тело уже горело. Она наклонила голову, и ее широкий, шершавый язык лизнул снизу вверх его быстро твердеющий ствол. Он вздрогнул всем телом. «Потому что, как ты сам говорил, нужно экспериментировать, — прошептала она горячим дыханием ему в живот. — Искать новые… позы.» Ее слова стали для него вызовом. Внезапно осмелев, он, все еще сидя у нее на руках, перекинул ногу через ее плечо, затем другую. Теперь он сидел верхом на ее плечах, лицом к ее затылку, а его возбужденный член оказался прямо перед ее пастью. Она поддерживала его за бедра, и в ее позе читалось одобрение. «Ну же, учитель, — прошипела она, слегка приоткрыв пасть. — Покажи, как ты любишь экспериментировать.» Кай, опираясь руками на ее голову, направил свой член к ее губам. Она приняла его, не дожидаясь, и ее рот, горячий и влажный, обхватил его. Но главным был ее язык — мускулистый, невероятно подвижный, он обвил его, заскользил, ласкал головку, основание. Кай закинул голову назад со стоном. Он начал двигать бедрами, входя глубже в ее гостеприимную пасть. Она помогала ему, двигая головой, идеально подстраиваясь под его ритм, и все время ее язык работал — сосал, лизал, дразнил. Это было невероятно интимно и властно одновременно. Он контролировал движения, но она контролировала ощущения. Скорость нарастала. Кай, обезумев от наслаждения, крепче обхватил ее голову, его пальцы вцепились в чешую на ее затылке. Он притянул ее к себе, вогнал свой член в ее глотку до самого основания и застыл там, в пике экстаза. Волна оргазма прокатилась по нему, выжимая из него горячие, пульсирующие струи семени прямо в ее горло. Он кричал, его тело билось в конвульсиях на ее мощных плечах. Когда последние спазмы отпустили его, он обмяк, тяжело дыша. Себекет не отпускала его сразу. Она сглатывала, глубоко, несколько раз, убедившись, что ничего не пропало зря. Только потом она медленно позволила ему выскользнуть из своего рта. Она бережно сняла его со своих плеч и повернула к себе. Ее морда была влажной, глаза сияли торжеством и нежностью. Кай, все еще дрожа, посмотрел на нее и сказал то, что вертелось у него на языке всю неделю, что вызревало в нем с того самого утра в саду. Слова вырвались сами, тихо, но отчетливо: «Я люблю тебя,Себекет.» Она замерла. Затем ее лицо озарила такая улыбка, какой он у нее еще не видел — широкая, беззащитная, счастливая. Она притянула его к себе, обняв так, что у него затрещали ребра, и прижалась чешуйчатой щекой к его щеке. «Я тоже люблю тебя,Кай, — прошептала она прямо ему в ухо. — Моя странная, теплая, человеческая судьба.» Их губы встретились в поцелуе. Это был нежный, но страстный поцелуй. Его человеческий язык встретился с ее шершавым, длинным языком, и в этом столкновении было не противопоставление, а соединение. Они целовались долго, стоя посреди покоев, забыв о времени, о свиданиях, о жрецах, о Египте. Были только они — жрица-крокодилица и человек-раб, нашедшие в друг друге то, чего не могли найти во всем остальном мире: понимание, страсть и, наконец, любовь.