Буран

      — Время лечит... — вторил мужчина понурому другу.       Спутники вернулись до начала шторма. После рисунков на снегу Буран заметно притих. Малец долго смотрел в одну точку, потом вовсе свернулся в клубок возле кровати. Вряд ли это усталость, скорее, у него нет настроения. Виктор безуспешно пытался отвлечь его, но в итоге оставил в покое.       Сторож сел у печки с монетами в руках. Гул ветров пробивался через окна. Потрескивали сухие щепки. Он вспомнил это место до появления гостя: как же, оказывается, здесь было тихо. Не так страшно одиночество, как привыкание к нему. Трудно привыкнуть к безмолвному шерстяному комочку, который недавно был вечно фыркающим, любознательным зверьком.       Когда находки отогрелись, Виктор протёр их и разложил на столе. У каждой монеты имелось отверстие под нитку, значит, это ожерелья. На них высечены причудливые письмена. Прямые линии со шляпкой, будто гвозди, местами пересекаются под прямым углом. На каждом ожерелье был уникальный символ. Виктор сверил их с записями — одного не хватало. Того, что Буран нарисовал первым. Он кинул на него взгляд; верно, оставил себе и прижимает к груди.       Виктор глянул в окно: до утра не распогодится. Делать было нечего. Он отыскал старую пробку от кувшина и начал вырезать собственный символ.       Получался скорее рисунок. О том, как он пришёл в этот мир. Как встретил её. Как их объединяла теплота в этом холодном, расколотом мире. О рождении второго солнца, за которым последовал закат его создательницы. О надежде в лучшее наедине с их чадом. Острие ножа выводило фигуры, бесшумно падали опилки. Виктор увлёкся, нарисовав гравюру вдоль всего бока пробки. Так он выразил чувства, вместо тысяч слов рукописной биографии. Может, кто-то однажды найдёт это в снегу. Возьмёт с собой частичку души егеря, что продолжит скитаться по этим землям.       Минули месяцы, как он не виделся с дочерью. Раз за разом Виктор продлевал контракт из-за высокого жалования. Уберечь её от голода казалось важнее, чем усладить сантименты. До сих пор ему хватало писем, однако, письма не могут быть правдивы. Написать можно что угодно — но глаза не скроют правды. Как-же давно он их не видел. Давно не знает, всё ли у неё хорошо...       Буран вздохнул. Сторож долго смотрел на него, затем вернулся к пробке. Ещё оставалось место на двух основаниях. «Довольно. — подумал он — Пора возвращаться домой».       Виктор вырезал символ того, кто напомнил ему о самом важном. Разбудил забывшиеся сердце старого егеря.