Цвет дыма

      Новый Орлеан выглядел иначе при дневном свете. Было гораздо громче, ярче и более осуждающе, чем Хаск предпочитал. Утреннее солнце заливало крыльцо Рози, бросая длинные полосы света сквозь деревянные прутья перил. Хаск прищурился, словно это было лично ему неприятно. Он не выспался так хорошо, как надеялся. Гамбо, который он ел прошлым вечером, вызвал у него тошноту, а сазерак, который Аластор настоял выпить в ресторане, заставил его голову чувствовать себя затуманенной. Однако разговор с Аластором и Винсентом прошлой ночью всё ещё цеплялся за него, как влажность августовского дня.       Он сидел, развалившись в плетёном кресле. Между пальцами лениво болталась сигарета, пока он наблюдал, как улица оживает. Молочный грузовик грохотал мимо. Где-то в конце квартала женщина кричала детям, чтобы они поспешили в церковь. Хаск усмехнулся. Никто в этом доме никогда не ходил в церковь. Это было бы даже иронично: в конце концов, каждый в этом доме был грешником по-своему.       Собака громко и назойливо залаяла, и Хаск проворчал. Как ни странно, он не особенно любил собак. Всегда предпочитал кошек — они были независимы и не доставляли хлопот. Хаск скривился. Вся эта энергия на улице до полудня казалась ему почти преступной.       Он медленно затянулся сигаретой, позволяя дыму клубиться в уголке рта. Вдруг позади него раздался звук.       — Ещё жив? — голос Винсента донёсся из-за сетчатой двери, как обычно тёплый и лёгкий. Он вышел с чашкой кофе в руке, уже в аккуратной рубашке с аккуратно закатанными рукавами. Он выглядел собранным так, что Хаск одновременно и восхищался, и завидовал.       — Еле-еле, — пробормотал Хаск в ответ. — Солнце слишком чертовски радостное.       Винсент тихо рассмеялся. Он прислонился к стене и внимательно смотрел на Хаска.       — Проблема не в солнце, которое ты избегал. Ты дуешься.       — Не опять, — сказал Хаск, стряхивая пепел через перила. — Я размышляю. Есть разница, как бы Рози и Аластор сказали.       — Размышляешь, говоришь, — повторил Винсент с явным весельем в голосе. — Так делают только те, кто слишком много думает. Что у тебя там в голове крутится?       — Ничего, — Хаск отвернулся. — Как я уже говорил, я просто устал.       Дверь снова скрипнула, и послышался знакомый ритм шагов Аластора.       — Ох, слишком рано для лжи, мой старый друг.       Хаск застонал.       — О, отлично. Вы оба в воскресное утро.       Аластор вышел на крыльцо с самодовольной улыбкой человека, которому нравится тыкать спящих медведей палкой. Он покрутил рукой, молча прося Хаска сигарету, которую тот, хоть и ненавидел Аластора в этот момент, достал из пачки на коленях. Аластор зажег сигарету зажигалкой Хаска на перилах и выдохнул дым. Его красные подтяжки резко выделялись на фоне белой рубашки. Он держался как человек, который никогда в жизни не вставал не с той ноги.       — Я не соглашался на утренние приставания, — пробурчал Хаск.       — Ты не соглашаешься на большинство вещей, которые мы делаем ради твоего же блага, — ответил Аластор, прислонившись к перилам. Он затянулся сигаретой и выдул дым в лицо Хаску, встретившись с ним взглядом. — Но мы всё равно это делаем.       Винсент поставил кофе на маленький столик на крыльце и слегка скрестил руки.       — Сегодня вечером мы снова идём гулять.       Хаск сразу напрягся.       — Нет. Я согласился один раз. Это была договорённость.       Аластор усмехнулся.       — Да, пойдём. Ты на моей цепи, дорогой. Ты заставил меня принять свои чувства к Винсенту и не убегать, а теперь, в ответ, должен смириться с тем, что мы тащим тебя на весёлые вечера.       — Нет, — твёрдо повторил Хаск. — Меня не интересует никакая ваша социальная ерунда.       — Это не ерунда, — сказал Винсент. — Это просто бар. Тот, в который мы заходили вчера. — Да, тот, в который вы заходили вчера, — поправил Хаск. — Я не припомню никакого энтузиазма с моей стороны.       Винсент и Аластор обменялись взглядом. Это был тот самый молчаливый, многозначительный взгляд, понятный только им двоим, от которого Хаск чувствовал себя нежеланным ребёнком, о котором говорят родители.       Аластор сделал последний затяжку, потушил сигарету о перила и бездумно бросил её на газон перед домом Рози. Рози бы очень разозлилась, если бы узнала. Он положил руку Хаску на плечо, глаза были мягкими.       — Хаск, ты нас заставляешь. Мы просто хотим вытащить тебя из дома, пока ты не начал разговаривать с обоями.       — Это был один раз, — резко ответил Хаск. — Я был пьян, и обои отставали.       — Мы не просим тебя разобраться в своей жизни или влюбиться, — мягко сказал Винсент. — Просто выпей с нами в другом месте.       — Я могу выпить здесь, — возразил Хаск.       Аластор с преувеличенным терпением вздохнул.       — Нет. Мы идем гулять.       Хаск оскалился.       — Ты не заставишь меня, сука.       — Ты прав, — сказал Винсент. Он взял свой кофе. — Мы не можем. Но Аластор может заставить тебя почувствовать себя очень виноватым.       Глаза Хаска метнулись к Аластору.       — Ты не посмеешь.       Аластор жестоко улыбнулся.       — Я определенно посмею.       Улыбка Винсента смягчилась, став разрушительно нежной. Это был тот же взгляд, который он использовал, когда Аластор был особенно драматичен.       — Мы беспокоимся. Ты был одинок.       Хаск почувствовал его слова как неожиданный удар. Он вдохнул и отвел взгляд. Раздражение и что-то теплое некомфортно скрутилось в его груди.       — Я в порядке. Мне не нужна ваша компания.       — Мы знаем, — ответил Винсент. — Но позволь нам сделать это в любом случае. Считай это признанием за то, что помог нам с Аластором.       Аластор хлопнул Хаска по спине так сильно, что тот вздрогнул.       — Шесть часов. Оденься прилично. Причешись. — Он сделал паузу и осмотрел лицо Хаска. — Может быть, побреешься.       — Аластор, — упрекнул Винсент.       — Хорошо, — поправился Аластор, закатив глаза. — Бритье — по желанию.       Хаск застонал. Поражение в его голосе было очевидным.       — Вы двое невыносимы.       — Вот почему ты нас любишь, — сказал Аластор. Улыбка растянулась от уха до уха.       Хаск пробормотал что-то нечленораздельное, но больше не протестовал.       Когда они прибыли в бар вскоре после шести, он притаился под навесом просевшего балкона. Вероятно, он видел, как под ним проходили многие музыканты, пьяные влюбленные и ночные хулиганы. Над дверью мерцала неоновая вывеска, тихо гудя, как ленивая цикада. Улицы пахли пролитым пивом, сигаретным дымом и шепотом сотни разговоров, катящихся волнами по Бурбон-стрит.       Внутри место было капсулой времени города. Тусклый свет разливался по комнате, дым вился ленивыми спиралями, а басовые инструменты, установленные на крошечной сцене, все еще слабо поблескивали после последнего выступления. В углу тихо играл музыкальный автомат, какая-то пластинка Эллы Фицджеральд сглаживала шум теплыми и бархатными тонами.       Хаск шагнул внутрь и выдохнул через нос.       — Пахнет как вокзал и плохие решения.       — Идеальная атмосфера для тебя, значит, — заявил Аластор, уже идя вперед.       Винсент бросил на Хаска сочувствующий и жалостливый взгляд, прежде чем последовать за своим возлюбленным внутрь. Они нашли у стены небольшой, потрепанный столик. Хаск опустился на стул и оборонительно скрестил руки. Аластор и Винсент едва просидели минуту, как их увлекли разговоры о последних ссорах Вельветт и Валентино. Музыканты, бармены и пара, которая была слишком близка, кружились вокруг них, но атмосфера была слишком радостной, чтобы ее критиковать, даже для Хаска.       Хаск наблюдал, как Аластор и Винсент смеются вместе. Их головы были близко. Они определенно были в своей стихии, но Хаск — нет.       Он вздохнул, подавая знак бармену.       — Шотландский виски со льдом, пожалуйста.       Бармен молча поставил напиток. Хаск сделал первый глоток, позволяя ему сжечь напряжение в плечах. Возможно, алкоголь поможет ему пережить эту ночь.       Внезапно свет погас еще сильнее. Шепот стих, сменившись любопытным шиканьем. Даже Аластор и Винсент прекратили разговор и повернули головы. Латунные инструменты на сцене заблестели, когда музыканты заняли свои места. Хаск почувствовал, или, скорее, услышал, изменение энергии. Что-то теплое, электрическое и выжидательное пронизало воздух. Казалось, даже дым замер на полупути.       Затем включился прожектор. В его свете стоял высокий, элегантный силуэт, окутанный мерцающим серебром, которое облегало, словно лунный свет. Ткань сверкала при каждом небольшом движении, ниспадая по длинным, изящным ногам. Яркие светлые кудри обрамляли высокие скулы, а смелая красная помада ловила каждый отблеск теплого сценического света. Подводка для глаз была драматичной и безупречно изогнутой вверх.       Дыхание Хаска перехватило, застряв где-то между удивлением и чем-то более тяжелым. Женщина шагнула вперед. Она заняла центр сцены, пока группа плавно перешла к медленной, соблазнительной мелодии, где ведущую роль играло пианино. Когда она открыла рот, чтобы запеть, звук был захватывающим.       — Так давно Леди Удача не целовала тебя, — пропела она. Ее голос не был нежным. Он был тонким, как гладкий бархат с гравием под ним, хрипловатый тембр, который обвивал ноты, словно дым, и заставлял сердце Хаска биться быстрее. Её песня была интимной. Она была уверена и соблазнительна так, что казалось непреднамеренным, но разрушительно эффективным.       Хаск смотрел, не моргнув ни разу. Она двигалась в ритме, покачивая бедрами. Её руки легко скользили по стойке микрофона. Улыбка её была едва заметной, но знающей, осознающей, какое влияние она оказывает на публику. Каждая нота проникала глубже в зал, сгущая воздух тоской. Она плавно переходила от джазовых стандартов к блюзу. Её голос то болел от эмоций, то снова становился ярким, словно у той, кто мог одним вздохом изменить настроение всего зала.       Хаск повидал немало исполнителей за свою работу в баре. Но ни один из них не был похож на нее. Он пытался убедить себя, что просто ценит талант, восхищается выступлением. Но его сердце говорило другое.       В груди разливалось тепло. Оно было похоже на свечение прожекторов перед их полным включением. Каждый жест и каждая нота, казалось, притягивали его, дергая за что-то, что, как он не осознавал, было туго натянуто. Дыхание замирало в моменты, которые не должны были иметь значения, задерживаясь на изгибе улыбки исполнительницы и тихой уверенности, скрытой под каждым движением.       Это было не просто восхищение, скорее, мучительное желание быть ближе. Ему хотелось понять, почему присутствие этого человека пробуждало в нем что-то. Смесь трепета, тоски и уязвимой нежности оживала, и он еще не был готов дать этому название.       Он сделал медленный, неуверенный глоток виски. Его взгляд был прикован к сцене, словно что-то внутри него отказывалось позволить ей ускользнуть из поля зрения. Когда последняя нота затихла, превратившись в шепот, она сошла со сцены.       — Удачи вам, парни, — сказала она, исчезая за кулисами. Зал взорвался аплодисментами. Хаск захлопал автоматически, пульс все еще слишком быстро стучал.       Он сглотнул.       — Чёрт.       — Голос — огонь, правда? — сказал Винсент рядом с ним с понимающей улыбкой.       — Да, — пробормотал Хаск. — Чертовски, что-то.       Позже тем вечером Аластор и Винсент куда-то исчезли. Хаск не знал, занимались ли они чем-то неподобающим в туалете или просто танцевали под тихий джаз, который теперь наполнял зал. После выступления он не ожидал снова увидеть эту женщину. Однако, вот она.       Он уж точно не ожидал, что она пойдет прямо к нему с такой уверенностью, что воздух вокруг нее изменится. Но она пошла. Блестки мерцали, и ее каблуки отбивали ровный ритм по деревянному полу бара. Ее губы были изогнуты в медленной, знающей ухмылке.       — Можно присоединиться? — спросила она, садясь на пустой стул рядом с ним, который раньше занимал Винсент. Она даже не стала ждать его разрешения.       Её парфюм донёсся до него. В нём звучала мягкая сладость ванили, но не приторная. Это была глубокая нота, словно сливочное тепло, остающееся в воздухе после свежей выпечки. Под ней проскальзывала тонкая цветочная нота — возможно, жасмин или апельсиновый цвет. Что-то нежное, что поднималось и затихало, словно вздох. Но в аромате была и пряность. Амбра или кардамон придавали ему тихое тепло, едва уловимый шёпот опасности, завернутый в элегантность.       Этот запах не заявлял о себе открыто, а раскрывался постепенно, показывая свои слои, чем дольше Хаск вдыхал его. Аромат говорил о близости, уверенности и лёгкой тайне.       Хаск застыл на месте.       — Э-э, — он прочистил горло, собираясь с мыслями. — Конечно.       Она оперлась локтем о стол и подперла подбородок рукой.       — Ты много пялился на меня.       Он чуть не подавился. Как она могла заметить его среди всех в баре?       — Я просто смотрел — то есть — я не... это же шоу!       — Ммм. — Её усмешка стала шире. — Ты точно не только на группу смотрел.       Хаск хотел провалиться сквозь пол.       — Слушай, я просто люблю хорошую музыку, хорошо?       — Любишь, — мягко повторила она с игривым мурлыканьем. — Вот как теперь мужчины это называют?       Хаск потер затылок. Он почувствовал, как тепло поднимается к шее.       — Может быть. А как тебя зовут? Я тебя раньше не видел, а видел много артистов.       — Энджел, — спокойно ответила она. — Энджел Даст. А тебя?       — Хаск.       Она приподняла бровь.       — Хаск? Как то, что остаётся после того, как вынимаешь полезное из чего-то?       Он нахмурился.       — Просто не задавай вопросов.       — Это не очень лестное имя, — поддразнила она.       — Да, не очень, — признался Хаск. Он был необычно нервным.       Она рассмеялась. Её смех был тёплым и хрипловатым. Этот звук задел Хаска там, где он не был готов. Он быстро позвал бармена.       — Ещё по одному? — спросил он. Хаск кивнул.       — Один скотч для меня и один для дамы.       — Ну и ну, — сказала Энджел, слегка наклонившись. — Настоящий джентельмен.       — Я бы не стал так далеко заходить, — пробормотал Хаск, щеки его покраснели. — Я просто вежлив.       — Опасное качество, — заметила Энджел. — К такому можно привыкнуть.       Хаск сглотнул. Флирт Энджел заставлял его потеть, и он это определенно чувствовал. Но он не мог перестать восхищаться ею. Он не мог оторваться от ее притягательности. Ее обаяние вызывало неожиданный трепет, и ему казалось, что они сидят слишком близко.       — Итак, Хаск, — сказала Энджел, проводя пальцем по краю стола. Бармен вернулся, поставив перед ними два стакана, и Хаск быстро сделал глоток, чтобы успокоить нервозность. — Расскажи мне, что-нибудь интересное о себе.       — Я неинтересный, — ответил Хаск, стараясь избежать её темно-синих глаз. Где-то в ее голосе он уловил акцент, но не мог точно определить его. Звучало по-европейски, возможно, испанский или итальянский.       — О, сомневаюсь, — промурлыкала она. Он колебался. Ее взгляд был слишком острым и проницательным. Он сделал еще один долгий глоток виски, прежде чем попытаться сказать что-то хоть отдаленно честное.       — Я обычно так не делаю, знаешь?       — Что не делаешь? — спросила она с искренним любопытством.       — Разговариваю с незнакомцами, — пробормотал он. — Особенно с такими красивыми женщинами, как ты.       — Красивыми? — переспросила Энджел с дерзким, лукавым взглядом.       Хаск запыхался.       — Я этого не говорил. Ты ничего не слышала. Энджел усмехнулась.       — Тебе и не нужно.       Он почувствовал тепло по всему телу, и это тепло исходило не только от выпивки. Ангел наклонилась чуть ближе. Ее голос стал тише и интимнее.       — Расслабься, милый. Я не кусаюсь, если меня не попросят.       Хаск издал какой-то сдавленный звук, который мог быть кашлем или мольбой о божественном вмешательстве. Энджел усмехнулась. Она подняла руку и поиграла с выбившейся яркой прядью волос. Затем она еще больше понизила голос. Ее глаза игриво сузились.       — Знаешь, ты интересный. Ты мне нравишься.       Хаск моргнул.       — Прошу прощения, что?       — Ты милый, когда смущаешься, — ответила она, ее взгляд скользил по лицу Хаска.       — Я не смущаюсь, — тут же солгал Хаск.       — О, дорогой, — сказала Энджел, протягивая руку и похлопывая его по плечу своей филигранной рукой. — Ты абсолютно смущаешься.       Прежде чем он успел что-то ответить, она наклонилась. Достаточно близко, чтобы Хаск мог разглядеть легкий блеск пудры на ее скулах, четкую черную линию подводки для глаз и глянцевый блеск ее помады.       — К тому же, — прошептала она, — я подумала, ты заслуживаешь знать правду, раз уж ты купил мне выпивку.       В животе Хаска зашевелилось странное, нервное волнение.       — Правда?       Улыбка Ангела стала медленной и загадочной.       — Дорогой, я мужчина. На самом деле, меня зовут Энтони.       Хаск застыл. Шум бара словно отступил из его восприятия. Единственное, что он слышал — это громкое биение собственного сердца в ушах. Энтони смотрел на него с спокойным, уверенным терпением, словно ожидая, в какую сторону склонится чаши весов.       Горло Хаска сжалось, сердце сбилось с ритма. Он даже не был уверен, дышит ли он вообще. Энтони слегка откинулся назад, но не отстранился полностью. Он дал пространство, не разрушая момента.       — Все еще интересно? — тихо спросил он, почти вызывающе.       У Хаска не было ответа. Внутри что-то изменилось. Это было острое и электрическое ощущение, которое невозможно было игнорировать, и он понимал, что этот момент изменит всё.