Цвет дыма

      В ту ночь город гудел. Сквозь ставни доносился джазовый перестук духовых инструментов, а болтовня соседей на улице раздражала Хаска. Старый дом Рози со скрипом оседал под влажностью. Все это царапало нервы Хаска, словно грубая напильник. Воздух казался густым, как будто его можно было жевать, неся кислый привкус пролитого виски и далекую сладость магнолий, пытающихся заглушить запах. Потолочный вентилятор лениво жужжал над ним, лишь перемешивая жару. Каждый неравномерный оборот сопровождался тихим механическим недовольством, которое кололо Хаска в затылок.       Где-то наверху, в комнате Аластора или Винсента, раздался его смех. Он звучал слишком беззаботно и, отскакивая от оштукатуренных стен, казался насмешкой. В ответ снаружи залаяла собака, потом другая, начав хор, который пульсировал под кожей. Даже лунный свет казался дерзким, проникая сквозь покосившиеся жалюзи яркими, обвиняющими полосами, окрашивая комнату беспокойным серебром.       Хаск провел рукой по лицу, ощущая липкий пот, который не высыхал с самого рассвета. Мир решил быть особенно шумным, липким и навязчивым, а именно сегодня у него не осталось ни капли терпения. Он сидел, сгорбившись над обеденным столом. Перед ним стоял стакан виски. Бутылка уже была наполовину пуста. Он изо всех сил старался сделать ее пустой. Хаск уставился на бледно-золотистую жидкость. Он был более чем готов утопить воспоминание о том знойном голосе и ухмыляющейся улыбке. Он пытался забыть, как скрутило его сердце, когда Энтони говорил с ним. Он содрогнулся от воспоминания и налил себе еще.       Спиртное ударило в язык резко, а затем расцвело медленным, маслянистым теплом, скользя вниз по горлу. На мгновение его нервы ослабли, словно кто-то ослабил хватку слишком тугой веревки. Шум снаружи притупился по краям, теряя свою остроту, когда мысли погрузились немного глубже в туман, где они не могли так быстро наброситься на него.       Облегчение несло горечь, знакомая тяжесть оседала за ребрами. Жжение в груди было не столько утешением, сколько отвлечением, коростой, которую он постоянно ковырял, потому что легче было чувствовать эту маленькую, контролируемую боль, чем то, что было под ней. По мере того как тепло распространялось, его конечности приятно онемели. Напиток смывал все, кроме того, что он больше всего хотел утопить, а сердце становилось лишь холоднее.       Он снова опрокинул стакан, пытаясь ухватиться за ускользающее спокойствие, за тишину, которая никогда не длилась долго. Каждый глоток приглушал мир, но обострял пустоту внутри него. Это было место, где сожаление бурлило, как штормовая вода, сдерживаемая рушащейся плотиной. Алкоголь не заглушал его. Он лишь приглушал рев, чтобы подарить ему еще минуту, еще один вдох, прежде чем вес снова обрушится.       Хаск закрыл глаза, позволяя ложному спокойствию окутать его, как одеяло. Он знал, что оно скоро исчезнет. Но пока он сделал еще один глоток и позволил себе притвориться, что не чувствует распространяющихся трещин. Резкий голос прорезал его кружащиеся мысли.       — Хаск! — позвала Рози из дверного проема кухни. Он не слышал, как она вернулась, и как открыла дверь кухни. Он был уверен, что запер ее. Очевидно, нет.       — Что, с тобой не так? Ты тут бродишь, как призрак в плохом настроении.       Хаск поморщился, издавая икоту, пытаясь сказать: — Не брожу.       — Задумчиво тогда, — поправила она. Она не взглянула на почти пустую бутылку перед ним, и не стала ругать его за полный стакан или за то, что он уже был пьян. — Ты задумчиво бродишь и пьешь так, будто твоя жизнь горит.       Он испепелил стакан взглядом, словно в его вине было то, что его жизнь — беспорядок.       — Просто жажда.       — Ага. — Рози скрестила руки на груди, выглядя совершенно не впечатленной. — И, полагаю, погода тоже виновата?       Хаск не ответил. У него не было сил притворяться, но и смелости признаться тоже не было. Внутри два импульса рычали друг на друга, как цепные псы. Одна часть его хотела пошутить и возвести привычные стены сарказма и полуправды. Это был легкий путь, изглаженный годами привычки. Если бы он позволил этому рефлексу взять верх, он, вероятно, смог бы обойти ее подозрения и позволить моменту затеряться в куче всех тех раз, когда он уклонялся от ее заботы.       Но другая часть чувствовала себя содранной до мяса ее взглядом. Рози не просто смотрела на него. Она видела его и трещины под грубой внешностью. Она, несомненно, заметила дрожь в его руках и то, как в последнее время он слишком близко держался к бутылке. Ее разочарование не было громким. Оно было хуже. Оно было ровным и терпеливым. Таким, которое говорило, что она ожидает от него большего, потому что верит, что он может дать больше. Это знание ранило глубже любого обвинения.       Рози подошла ближе. Её каблуки резко застучали по дереву. Она всегда носила каблуки, даже дома, и Хаск удивлялся, как можно всегда выглядеть так безупречно и совершенно.       — Ты не был таким угрюмым с тех пор, как Ниффти случайно уронила бутылку твоего любимого скотча два года назад.       — Это было другое, — пробормотал Хаск. Ему не хотелось рассказывать Рози ту же неловкую историю, которую он уже рассказывал Винсенту и Аластору. Возможно, они уже говорили с Рози об этом. Он не знал.       — Ты всегда раздражаешься по пустякам.       Его рука сжала стакан. Глаза уставились на алкоголь внутри.       — Оставь это, Рози.       Она подняла бровь, услышав его неуважительный тон.       — Ты же знаешь, что я этого не сделаю.       Хаск сглотнул. Он просто хотел избавиться от неё, хотя бы на эту ночь.       — Ну, сделай это всё равно.       Рози долго изучала его. Её глаза смягчились, несмотря на её разочарование.       — Тебя что-то гложет. Но выпивка этого не исправит.       — Может, и не исправит, но заглушит, — сухо ответил он.       — Возможно, на сегодня, — возразила Рози, — а потом это ударит вдвойне сильнее.       Он ничего не ответил. Рози издала долгий, усталый вздох.       — Тебе нужно пространство? Хорошо. Но не утопись, пытаясь избежать проблемы. Дом пропах.       С этими словами она вернулась в коридор, оставив его смотреть на янтарную жидкость и чувствовать себя более уязвимым, чем прежде.       Следующие дни слились в один. Рутина Хаска растворилась в тумане медленных утр, беспокойных ночей и послеобеденного времени, наполненного виски. Он избегал общих зон, где острые глаза Рози могли заметить, как он залпом осушает бутылку за бутылкой. Он избегал Винсента и Аластора и их благих советов. И он определенно избегал думать об Энтони.       Дни пролетали неровными фрагментами, каждый из которых сливался со следующим, пока он едва мог отличить, где заканчивается один и начинается другой. Утренний свет прокрадывался сквозь его жалюзи, как незваный гость, заглядывая ему в веки, пока он наконец не поднимался. Голова всегда казалась слишком тяжелой, набитой ватой и сожалением. Тело двигалось скорее по инстинкту, чем по намерению. Он шаркал к раковине, плескал холодной водой в лицо и смотрел на человека с пустыми глазами в зеркале, пока зрелище не становилось невыносимым.       Дни тянулись дольше всего. Было тихо, особенно когда Винсент и Аластор были на работе. Тем не менее, стояла густая, застойная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старого дома или шумом Ниффти с пылесосом. Именно тогда тяжесть ощущалась сильнее всего. Некуда было спрятаться от мыслей, которые преследовали его, или от воспоминаний, которые кусали за пятки. Так он снова тянулся к бутылке, убеждая себя, что это просто чтобы скоротать время и снять напряжение. Но напряжение никогда не утихало надолго.       Иногда он подходил к окну, наблюдая, как жизнь течет мимо него. Соседи болтали на крыльце. Разносчики кричали друг другу на улице. Жара дрожала над асфальтом. Все это казалось миром, для которого он больше не был создан.       Ночи же были худшими. Темнота не утешала его. Она давила на него. Сон приходил короткими, поверхностными приступами, прерываемый снами, которые он не мог вспомнить, и страхами, которые он не был готов назвать. Хаск лежал без сна, уставившись в потолок и считая неравномерные тиканья часов в своей комнате. Каждый звук отдавался эхом в пустой яме его груди, напоминая ему, как опустошенно он себя чувствует. Иногда в нем поднималось воспоминание об Энтони, и он вспоминал его голос и едва заметную усмешку. Он видел, как блеск ткани ловил свет со сцены, и как тот смотрел без стыда, пока стыд не обрушился после откровения.       Он говорил себе, что ему нравится одиночество. Но каждый раз, когда он слышал шаги у двери, его пульс учащался от чего-то, что ощущалось слишком похоже на страх. Дни все равно проходили.       Поздно вечером он стоял в гостиной, прислонившись к буфету. Он как раз допивал очередную бутылку виски, словно это было лекарство — только оно ни черта не лечило — когда дверь со скрипом отворилась.       — Хаск. — Голос Аластора был полосой холодной ясности, прорезающей туман.       Хаск не отводил глаз от бутылки.       — Что?       Шаги Аластора были медленными и размеренными. Он остановился перед Хаском, осторожно положив руку на буфет.       — Бутылка. Она необходима?       — Ничто не необходимо, — пробормотал Хаск, делая еще глоток. — Просто помогает.       — Помогает с чем? — мягко спросил Аластор. Он ненавидел беспокойство в голосе Аластора. Он ненавидел выглядеть таким слабым и сломленным перед ним.       Хаск посмотрел мимо Аластора в пустую комнату перед собой.       — Заткнись.       Аластор задумчиво промычал. Его пальцы барабанили по буфету.       — Ты ведешь себя нехарактерно бурно. Даже для тебя.       — Уходи.       Аластор не ушел. Он обошел Хаска, словно лиса, кружащая вокруг чего-то раненого и интересного.       — Знаешь, — начал он непринужденно, — артисты из новоорлеанских кабаре славятся своим талантом. Одни из лучших артистов на Юге. Восхитительно, правда.       Стакан замер на полпути к губам Хаска. Каждая мышца в его теле напряглась, и Аластор, казалось, это заметил.       — О? — легко спросил он. — Задел за живое, да?       — Не надо, — огрызнулся Хаск, с грохотом поставив стакан. — Не начинай.       — Я и не начинал, — ответил Аластор с тонкой улыбкой. — Но ты как-то уж слишком оборонительно реагируешь на эту тему.       — Занимайся своими делами. У тебя нет дел поважнее? Не знаю, например, сосать член Винсента или что-то в этом роде?       Аластор проигнорировал последнее замечание.       — Я и занимаюсь, — возразил он. — Ты мой друг. И ты распадаешься на части.       Хаск повернулся к нему. Его глаза дико блестели от ярости и отрицания..       — Со мной все в порядке. Тебе не нужно играть в моего психотерапевта.       — Ты лжешь, — просто сказал Аластор. Он подошел ближе и аккуратно сложил руки за спиной. — Но поверь, из меня получился бы ужасный терапевт. Столько слушания и подтверждения. — Он поморщился. — Ужасная работа. Но я умею распознавать, когда кто-то тонет в собственном несчастье. В основном потому, что это делает весь дом невыносимо скучным.       Хаск встал. Его глаз дергался от раздражения.       — Так это для тебя развлечение?       — Я такого не говорил, — деловито ответил Аластор. — Но ты когда-то был интересен, потому что в тебе был огонь. Сейчас ты пропиваешь утро и прячешься от солнца, как похмельный крот.       Челюсть Хаска сжалась.       — Пошел ты.       — Это работа Винсента, спасибо большое, — ответил Аластор.       Хаск снова отвел взгляд. Его горло сжалось.       — Ты не знаешь, о чем говоришь.       — Напротив, — возразил Аластор. — Ты избегаешь зеркал, избегаешь танцев и избегаешь музыки. Я тоже так делал, когда отрицал.       Последовавшая тишина была удушающей. Челюсть Хаска напряглась. Грудь горела от разочарования и стыда. Он вздохнул.       — Оставь это, — сказал он сквозь стиснутые зубы. Аластор несколько секунд смотрел ему в глаза. Его взгляд был острым и проницательным, и Хаск чувствовал себя неловко маленьким под его взглядом. Затем Аластор один раз кивнул.       — Хорошо. Но этот разговор еще не окончен.       Он ушел, не сказав больше ни слова. Хаск дрожаще выдохнул, и комната внезапно показалась слишком холодной.       Следующее утро наступило неохотно, протаскивая солнечный свет по полу Хаска, словно ему приходилось пробиваться сквозь темные шторы. Он сидел на маленьком балконе своей спальни. В руке у него была надколотая кружка кофе. Голова гудела от вчерашнего выпитого, а сердце казалось тяжелее, чем влажный от влаги воздух.       Дом Рози выходил окнами на часть Французского квартала, и отсюда он слышал слабое бряцание торговцев, раскладывающих ранние товары. Запах далекого цикория, заваривающегося в кафе неподалеку, наполнял его ноздри, а внизу шелестела жизнь.       Такое утро в Новом Орлеане было ленивым, но настойчивым. Город не вскакивал на ноги; он поднимался осторожно, словно опасаясь потревожить призраков, все еще витающих с прошлой ночи. Пастельные фасады напротив улицы светились ранним теплом, облупившаяся краска ловила свет, как тонкие бумажные фонарики. Железные балконы были увешаны сушащимся бельем и полуувядшими заборами, оба мягко покачивались в редком, милосердном бризе.       Пара голубей ковыляла по соседней крыше, бормоча друг другу, как старые сплетницы. Хаск задавался вопросом, не смеются ли они над ним на своем птичьем языке. Где-то трубач репетировал разминочную гамму. Ноты дрожали, словно музыкант тоже не был до конца готов к пробуждению. Лавочник внизу отпер дверь с грохотом, который слабо эхом отозвался.       Хаск сделал еще глоток кофе. Он был горьким и крепким, и царапал горло, как искупление. Желудок скрутило от застарелой кислости вчерашних напитков, но тепло кофе мало что успокаивало. Скорее, оно заставляло боль за ребрами ныть сильнее, словно пробуждая синяк. Он обхватил кружку обеими руками, пытаясь укорениться в ее тепле, и медленно вдохнул через нос, когда услышал тихий стук позади себя.       — Хаск? — Голос Винсента донесся сквозь открытую дверь.       Хаск напрягся. Вина разлилась по его телу. Он не был особенно добр к Аластору прошлой ночью, и теперь, когда появился Винсент, он боялся его следующей выволочки.       — Да? — выдавил он.       — Могу я присоединиться к тебе? — Голос Винсента был мягким. В его тоне не было ни осуждения, ни давления. Хаск сглотнул. Отказаться не имело смысла.       — Конечно, — осторожно ответил он.       Винсент шагнул за порог, держа в руке свою кружку. Его волосы были слегка растрепаны, будто он только что проснулся. Скорее всего, он снова провел ночь в комнате Аластора, поэтому Хаск предположил, что его волосы все еще были взъерошены от того, как Аластор их перебирал. Винсент плавно опустился на стул рядом с Хаском, опираясь локтями на ржавые перила.       — В последнее время тебя трудно найти, — мягко сказал Винсент.       — Был занят, — коротко ответил Хаск.       — О? Чем же?       — Думал, — пробормотал Хаск.       Винсент едва заметно усмехнулся. Он быстро отпил глоток дымящегося кофе.       — Ты ненавидишь думать.       Хаск фыркнул.       — Да. Я тоже это заметил.       Они посидели в тишине минуту, и Хаск наслаждался тем, что Винсент не давил на него, как Рози или Аластор. Город раскинулся внизу, наполненный шумом трамваев и звоном велосипедных звонков.       — Это из-за артиста? — внезапно спросил Винсент.       Хаск вздрогнул, словно его ударили.       — Его зовут Энтони, и я не хочу о нем говорить. Винсент мягко улыбнулся ему.       — Но ты думаешь о нем.       Хаск крепче сжал кружку.       — Откуда ты, черт возьми, это знаешь?       Винсент не ответил прямо. Он уставился вдаль. Из его губ вырвался тихий вздох. Хаск заметил, что они были слегка припухшими, вероятно, от бурной ночи поцелуев с Аластором. Он видел, как они целовались раньше, и каждый раз, наблюдая за ними, завидовал той мягкости и любви, что царила между ними.       — Ты ведешь себя так, будто у тебя вырвали страницу из твоей личности и дали новую.       Хаск сглотнул. Он не понимал, как Винсент мог видеть его насквозь, хотя они знали друг друга всего около года.       — Похоже на то.       Винсент слегка повернулся к нему. Утренний свет смягчил его черты.       — Могу я тебя кое о чем спросить?       — Нет, — сухо ответил Хаск.       — Я все равно спрошу, — пожал плечами Винсент. — Что тебя на самом деле беспокоит? То, что Энтони мужчина, или то, что тебя это не волновало, пока он тебе не сказал?       Вопрос ударил Хаска сильнее любого похмелья, которое он когда-либо испытывал. У него перехватило дыхание, и пульс участился.       — Я не... я не знаю, ладно? Я не знаю. — Он покачал головой.       Винсент откинулся назад.       — Ничего страшного.       — Нет, не ничего страшного, — огрызнулся Хаск. — Это не нормально. Мне тридцать, я должен знать, кто я есть. Кем я являюсь.       — Почему? — мягко спросил Винсент. — Большинство людей не знают. Я сам толком не знал, пока не встретил Аластора, а мне на два года больше, чем тебе.       Хаск поставил кружку на землю балкона. Его руки слегка дрожали.       — Потому что я всю свою чертову жизнь, был гетеросексуалом.       — И тем не менее, — сказал Винсент, отпивая кофе, — ты нашел Энтони красивым.       Хаск зажмурился. Солнце было слишком слепящим.       — Да, но только потому, что я не знал, что он...       — Это не изменило того, как он заставил тебя себя чувствовать, — прервал его Винсент.       Хаск не мог ответить. Винсент положил руку поверх руки Хаска.       — Тебе разрешено быть сбитым с толку. Тебе разрешено сомневаться в том, что ты знал. Тебе разрешено чувствовать то, что не вписывается в рамки, которые ты сам себе построил.       Голос Хаска сорвался.       — Это пугает меня.       — Я знаю. Меня это тоже пугало.       Хаск наконец посмотрел на Винсента. Его темные глаза были полны тревоги.       — Что, если это означает, что со мной что-то не так?       Винсент сжал его руку.       — Ты бы сказал, что с Аластором и мной что-то не так? Это просто означает, что что-то меняется, а не ломается или выходит за рамки нормы.       Хаск быстро отвернулся. Он быстро моргнул, и город превратился в размытые огни и формы. Он не хотел, чтобы он сам или его жизнь изменились. Он хотел, чтобы все было просто и предсказуемо. Он хотел быть уверенным в том, кто он есть. Но вместо этого его разум преследовали пара красных губ, дымчатый смех и серебряное платье. Он вспомнил, как голос Энтони извивался вокруг каждой ноты, и как его сердце колотилось. Хаск резко покачал головой.       Винсент внимательно наблюдал за ним. В его взгляде читалось сострадание.       — На это нужно время, чтобы разобраться и принять.       — Я не могу решить это сегодня.       — И завтра решать не обязательно, — успокоил его Винсент.       Хаск издал долгий, дрожащий вздох.       — Мне кажется, я лгу самому себе.       Винсент мягко кивнул.       — Так обычно начинается правда.       Хаск закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Утренний ветерок ласково и нежно коснулся его лица. Он снова открыл глаза и уставился на пестрый ковер крыш, расстилавшийся по городу, который всегда казался ему домом.       — Я не знаю, как перестать лгать себе, — прошептал Хаск.       — Когда будешь готов, тебе не придется, — голос Винсента звучал как тихое обещание.       Хаск не ответил. Он смотрел на город внизу, на его огни. Мир казался слишком огромным для тех чувств, что он испытывал. Сердце билось неровно, разрываясь между страхом и правдой. Глядя на Новый Орлеан, Хаск понял, что еще не готов встретиться с самим собой. Но в то же время он знал, что не сможет бежать вечно. Чувства были здесь, и он ничего не мог поделать, чтобы их остановить.