Цвет дыма

      Следующий воскресный вечер медленно и душно наползал, такой медленный, что воздух казался живым, словно весь Новый Орлеан выдыхал сквозь завесу жары, слишком тяжелой, чтобы подняться. Небо окрасилось в синевато-лиловые сумерки, а магнолии вдоль Сент-Чарльз поникли. Их лепестки, словно уставшие танцовщицы после последнего номера, пожухли. Обычные трамваи с ленивой решимостью грохотали по проспекту. Звон медных колоколов пронзал мерцающую дымку. Где-то на набережной протяжно и скорбно ревели гудки беспокойных судов. Они плыли над Миссисипи, как призраки, забывшие, чего ждут.       Но внутри старинного особняка Рози — или ее скромного заведения, как она кокетливо настаивала, хотя всем было известно, что стены дома древнее половины города — атмосфера была густой, как перед летней грозой, когда нарастает давление, но не спешит разрядиться. Цветочные обои, казалось, впитывали напряжение, а хрусталь люстры в дверном проеме слабо подрагивал, будто улавливая вибрации, которые никто не хотел признавать.       Хаск сидел один в гостиной с сигаретой, почти догоревшей до фильтра, стряхивая пепел на переполненный серебряный поднос, словно совершая последний акт утомительного ритуала. Рози отсутствовала, поэтому никто не мог помешать ему курить в доме. Дым вился вокруг него тонкими, неуверенными линиями, размывая очертания его сгорбленного силуэта. После разговора с Винсентом он стал тише. Обычный саркастический блеск в его глазах потускнел, сменившись чем-то, что он пытался заглушить виски и хрупким юмором.       Аластор и Винсент наблюдали за ним из дверного проема. Они говорили тихо, чтобы проявить уважение как к дому, так и к человеку, который отказывался просить о помощи.       — Он совершенно рассыпается, — пробормотал Винсент. Его пальцы беспокойно перебирали узел галстука, словно тот мог бы стать якорем для его собственных нервов. — Он вздрогнул, когда я спросил, хочет ли он кофе сегодня утром. Всего лишь кофе. Я видел, как кошки спокойнее реагируют на гром.       Смех Аластора вырвался, словно мелодия, звучащая по старому радио.       — Он всегда был пугливым котом, — сказал он, хотя взгляд его на Хаска был полон нежности, которую он редко позволял услышать вслух. — Но на этот раз его хвост застрял в мышеловке. И он не может решить, перегрызть ли себе путь к свободе или лежать тихо и надеяться, что никто не заметит.       Винсент нахмурился.       — Думаешь, ему нужен еще один толчок? Чтобы наконец-то привести его в чувство?       — Нет, — тут же ответил Аластор. — Если мы будем давить на него, он рванёт так быстро, что оставит позади собственную тень. — Он сложил руки за спиной. Его осанка была прямой, но голос — мягким. — Ему нужна структура. Ритм. Привычная компания. Устойчивая опора, за которую можно держаться, пока его разум опасно балансирует на грани.       Винсент выдохнул через нос. Его руки нашли руки Аластора, и он крепко сжал их.       — Он не попросит об этом.       — Он никогда не просил, — сказал Аластор. — Ни разу за все годы нашего знакомства. Но бывают моменты, столь же редкие, как красная луна, если позволите добавить, когда он позволит это. Когда тишина вокруг него становится слишком острой, чтобы сидеть в одиночестве.       Винсент снова посмотрел на Хаска. Он заметил дрожь в пальцах мужчины, когда тот с большей силой, чем необходимо, затушил сигарету.       — Тогда, возможно, нам не стоит ждать, пока он попросит. Возможно, нам просто нужно быть рядом. Просто присутствовать.       Улыбка Аластора дрогнула, хрупкая, как свеча на сквозняке.       — Да. Присутствовать. С призраками он справится. Его пугает лишь мысль о том, что его видят.       — А как насчёт тебя? — спросил Винсент. Его голос стал едва слышным. Он поднял их переплетённые руки и нежно поцеловал костяшки пальцев Аластора. — Ты волнуешься.       Аластор заколебался. Пауза выдала больше, чем любое признание. Его глаза смягчились так, что тусклый коридор вдруг показался более интимным.       — Я всегда волнуюсь за него, — тихо сказал он. — Он один из немногих вещей в этом мире, которую я бы не хотел видеть сломленной. Он всё, что у меня осталось от моего прошлого, от моего старого дома.       Винсент кивнул. Он принял на себя тяжесть этого признания.       — Тогда, — пробормотал он, — давай убедимся, что этого не произойдёт.       Взгляд Аластора снова скользнул к Хаску. Его голос стал шёпотом, предназначенным только для стен и Винсента.       — Мы будем держать оборону за него. Пока он снова не найдёт опору.       Винсент улыбнулся.       — Ты имеешь в виду, что он нуждается в нас?       — Я всегда имею в виду нас, — ответил Аластор, поправляя лацканы. — Пойдём. Время пришло.       Они вошли в гостиную, как будто не провели последние пять минут, планируя эмоциональное спасение Хаска.       — Хаск, — поприветствовал Аластор с широкой улыбкой, которая мгновенно стёрла его обеспокоенное выражение. — Надеюсь, ты ещё не выпил весь дом до дна.       Хаск не обернулся. Он продолжал смотреть на сигареты и бутылку перед собой.       — Не потому, что не пытался.       Винсент тихонько прокашлялся.       — Мы думали поужинать вместе? Рози сказала, что приготовила слишком много джамбалайи, а ты знаешь, она ненавидит остатки. Хочешь присоединиться?       — Нет, — сухо ответил Хаск.       — Прекрасно, — заявил Аластор, полностью игнорируя ответ Хаска. — Мы будем за обеденным столом.       Хаск недоверчиво моргнул.       — Я сказал нет.       — Да, — ответил Аластор, — но, полагаю, это не тебе решать.       Хаск долго смотрел на них. Сигарета, которую он только что зажег, замерла на полпути к его губам, словно ожидая развязки шутки, которую он явно не понимал. Но Аластор лишь предлагал свою отполированную улыбку, которая намекала, что сама судьба уступит ему дорогу, прежде чем он уступит кому-либо. Винсент пожал плечами Хаску с мягким извинением, что никак не смягчило неизбежность ситуации.       Прежде чем Хаск успел возразить еще раз, Аластор шагнул вперед и выдернул тлеющую сигарету из его пальцев, потушив ее с театральной точностью.       — Перестань здесь курить. Рози тебя убьет. Вставай, — сказал он легко, словно ведя заблудившегося домашнего кота, а не взрослого мужчину. — Рози приготовила еду, и было бы оскорблением как для нее, так и для моих чувств, если бы она остыла.       Винсент протянул Хаску руку. Он не коснулся его, но было достаточно близко, чтобы предложить помощь, если бы тот захотел. Хаск искоса взглянул на руку, затем на них двоих, взвешивая цену сопротивления против усталости, которая тянула его кости. В конце концов, он выдохнул хриплый вздох, который выдал больше, чем он намеревался.       — Хорошо, — пробормотал он. — Но я не буду разговаривать.       — Никто тебя и не просил, — мягко сказал Винсент.       — Никто и не ожидает этого от тебя, — добавил Аластор с ярким гулом. — Нам просто нужно твое присутствие, дорогой. Твоя искрометная личность — это опция.       Аластор повел Хаска к столу. Его бодрая походка резко контрастировала с неохотной шаркающей поступью Хаска. Гостиная, казалось, менялась вокруг них, когда они двигались. Сгущающиеся тени перестраивались, а старые половицы слабо гудели под ногами. К тому времени, когда они добрались до стола, напряжение, которое сковало разговор ранее, казалось, немного отступило.       Хаск остановился у своего стула. Его плечи были напряжены, когда Винсент прошел мимо него с ободряющим кивком. Хаск напряженно сидел за столом, скрестив руки, а Винсент пошел за бокалом красного вина.       — Не знал, что ты любишь вино, — пробормотал Хаск.       — Ну, время от времени это приятно, — мягко ответил Винсент, садясь напротив Хаска.       Аластор накрывал на стол, раскладывая дорогую посуду Рози. Он с точностью расставил каждую вилку и нож, а затем наколдовал льняные салфетки, сложенные так искусно, что казалось, будто они сошли со сцены оперы.       Из кухни он вынес дымящийся горшок джамбалайи. Аромат был насыщенным, с нотками андуйской колбасы и специй, наполняя комнату теплом, которое ощущалось почти как защита. Он щедро положил большие ложки на их тарелки, напевая какую-то дребезжащую мелодию, которую слышал только он сам. Однако он решил, что атмосфере чего-то не хватает. Взмахом руки он переместился в гостиную, повернул ручку старого граммофона и включил пластинку.       Воздух наполнился тихим треском, за которым последовал яркий, знакомый свинг Фрэнка Синатры, исполняющего «Fly Me to the Moon». Мелодия вернулась к столу, словно бархатная лента, сглаживая острые углы вечера, нравилось это Хаску или нет.       Вернувшись на свое место рядом с Винсентом, Аластор с придворной легкостью сложил салфетку на коленях и наконец обратился к Хаску с сияющей улыбкой.       — Ты можешь весь вечер сидеть в угрюмом молчании, — сказал он, с джентльменским энтузиазмом накалывая кусочек колбасы. — Я просто подумал, что тебе будет приятно сделать это в хорошей компании.       Хаск нахмурился.       — Вы двое очень смешные.       — Большое спасибо, — сиял Аластор.       Они несколько минут ели в тишине. Вернее, Винсент и Аластор. Хаск смотрел на свою тарелку так, будто она лично его оскорбила. Казалось, джамбалайя выползла на фарфор сама по себе, чтобы издеваться над ним. Его вилка лежала нетронутой у края салфетки. Зубцы блестели на свету, словно дразня его взять ее и проявить себя как функционирующего взрослого хотя бы пять секунд подряд.       Специи, поднимающиеся от еды, должны были успокаивать. Напоминание о поздних ночах на кухнях Нового Орлеана, где он опирался на дверные косяки и украдкой пробовал еду, пока Рози отгоняла его деревянной ложкой. Но теперь тепло скорее царапало его, чем успокаивало.       Музыка тоже не помогала. Голос Синатры плыл по дому, как воспоминание, пытающееся сесть ему на плечи. «Fly me to the Мoon». Конечно. Он даже из этого чертова стула выбраться не мог.       Аластор сделал вид, что не замечает, а Винсент и вправду не замечал. Он был слишком занят, смакуя ложку и тихонько мурлыча под музыку. Сама эта обыденность заставляла кожу Хаска зудеть еще сильнее.       Наконец Аластор отложил вилку. Его улыбка сменилась чем-то сдержанным.       — Хаск, — начал он. — Винсент и я… Мы разговаривали.       — Это никогда не к добру, — проворчал Хаск.       — И мы беспокоимся о тебе.       Хаск слегка напрягся. «Ну, тогда не беспокойтесь».       — Но мы беспокоимся, — мягко сказал Винсент, тоже откладывая вилку. Хаск нервно огляделся по гостиной, пытаясь избежать взглядов Аластора и Винсента. Его руки слегка дрожали, хотя он и пытался спрятать их под столом. — Я в порядке.       Аластор поднял бровь.       — Ты пил так, будто завтра может вернуться сухой закон. Ты почти не говорил полными предложениями уже несколько дней, и самое худшее — ты разносишь тоску по коврам Рози. Ниффти никогда не сможет это отчистить.       — Оставь это. Я же сказал тебе раньше, просто оставь это, — огрызнулся Хаск.       Аластор не оставил. Он положил руки на свои тонкие бедра и наклонился вперед. Его глаза были острыми.       — Хаск, ты выбежал из бара, будто за тобой гнались адские гончие.       Хаск замер. Воспоминания о ночи, когда он встретил Энтони, промелькнули перед его глазами.       Винсент вмешался. Его голос был успокаивающим.       — Мы просто хотим понять, что происходит у тебя в голове.       Хаск ударил кулаком по столу. Он больше не хотел говорить. Все, чем они занимались последнюю неделю, было разговорами.       — Вы уже знаете, что произошло. — Его голос был низким, напряженным, как натянутая нить.       — Да, — сказал Аластор. — Но ты меня игнорировал. Я хотел бы услышать, как ты сам это скажешь. Ради тебя.       Тишина, кроме гладкого голоса Фрэнка Синатры, заполнила комнату. Она была густой и удушающей. С хрупким выдохом он пробормотал: — Он мужчина.       Винсент кивнул, мягко подбадривая.       — Энтони.       Хаск вздрогнул от имени.       — Да, какая разница.       Аластор сложил руки.       — И то, что он мужчина, тебя расстраивает?       Смех Хаска был пустым.       — Ты имеешь в виду, кроме того, что из-за него я выгляжу идиотом? Черт возьми, да, расстраивает.       — Почему? — просто спросил Аластор.       Хаск испепелил его взглядом.       — Я же сказал тебе не пытаться применять на мне эту терапевтическую чушь.       Я просто спрашиваю, почему мой друг разваливается на части из-за того, что он испытывал влечение к мужчине.       Хаск потер лицо обеими руками.       — Послушай, я не гей. Я не могу быть.       Голос Аластора смягчился так, как он редко себе позволял.       — Я знаю это чувство.       Хаск резко поднял голову.       — Не начинай.       — Нет, я серьёзно. — Аластор протянул руку и положил ее на плечо Винсента. — Когда я впервые влюбился, я месяцами притворялся, что это не так. Я говорил себе, что глупо испытывать такие чувства. Особенно к другому мужчине.       Его улыбка смягчилась, и на редкий миг за ней скрывалось что-то незащищенное и болезненное.       — Помнишь, когда мы были просто мальчишками в Белчере? — продолжил он тихо. — Едва восемнадцать, и уже убежденные, что понимаем мир и свое место в нем. У меня были свои привычки и правила, аккуратная коробочка для того, как должна выглядеть жизнь. А потом появился Лу.       Имя слетело с губ Аластора, как призрак, проскользнувший в открытую дверь.       — Боже мой, ты же знаешь, он был неприятностями, — сказал Аластор тихим, ласковым смехом. — Искра в человеческом обличье. Все яркие глаза и дерзкие улыбки. Он дергал меня за рукав в лес, или на железную дорогу, или куда угодно, где мы могли бы быть вне поля зрения. Я говорил себе, что иду из скуки или жалости. — Он покачал головой. — Но на самом деле я шел, потому что быть рядом с ним заставляло весь мир звучать громче. Как будто я до этого был полусонным и не знал об этом».       Аластор сделал паузу, чтобы приподнять край стакана с водой перед собой.       — Я боролся с этим, — признался он. — Сильнее, чем когда-либо боролся с чем-либо. Ну, может быть, кроме Валентино. Но Белчер не был местом, где два парня могли смотреть друг на друга так, чтобы шепот не превратился в ножи. Помнишь мою мать? Моя дорогая мать молилась бы, чтобы из меня вышел грех, или била бы меня, чтобы выбить его, в зависимости от того, что она считала более эффективные. — Кривая, хрупкая улыбка исказила его рот. — Так что я похоронил это. Я говорил себе, что это нереально. Что я просто восхищаюсь им. Что то, как мое сердце замирало рядом с ним, было несварением. Или, возможно, нервами. По крайней мере, чем-то столь же нелепым.       Его взгляд метнулся к Хаску, полный понимания.       — Но ложь никогда не подходила, — пробормотал он. — Ни тогда, ни сейчас. Любить кого-то, когда ты уверен, скручивает тебя. Это делает тебя пугливым и оборонительным. Это заставляет тебя хотеть царапать любого, кто осмелится увидеть то, что ты так стараешься скрыть.       Аластор слегка сжал плечо Винсента.       — Когда я говорю, что понимаю, — мягко закончил он, — я обещаю тебе, что это так.       Хаск отвернулся. Он вспомнил Лу и Аластора, их тайные отношения и то, каким опустошенным Аластор бывал тогда. Он медленно моргнул.       — Аластор, это не то же самое.       — То же, — твердо сказал Аластор. — Ты борешься с собой, потому что мир сказал тебе, что ты можешь чувствовать. Он указал на грудь Хаска. — Но то, что шевельнулось внутри тебя? То чувство, которое ты испытал до того, как узнал, что Энтони — мужчина? Это реально. И ты боишься только потому, что оно не исчезло, когда развеялись твои ожидания.       Челюсть Хаска так сильно сжалась, что выгнулась.       — Я не интересуюсь мужчинами, Ал.       — Тогда что тебя интересует? — просто возразил Аластор.       Хаск уставился на него, потрясенный таким ответом.       — Я… я не знаю.       — И это, — мягко сказал Винсент, — не провал. Это начало.       Винсент наклонился вперед. Он сложил руки на столе.       — Позволь спросить тебя кое о чем, Хаск. Когда тебе раньше нравилась женщина — любая женщина — ты нравился ей потому, что она была женщиной? Или из-за чего-то другого?       Хаск нахмурился.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, тебе нравилась ее личность? Ее смех? То, как она говорила? То, как она заставляла тебя чувствовать себя менее одиноким?       Хаск колебался. Он на мгновение задумался над словами Винсента. Он не поднимал глаз, просто смотрел на свою тарелку, словно ответ мог измениться, если он будет смотреть на него достаточно пристально. Но никакое пристальное рассматривание не изменило правды, неловко расцветающей в его груди. Ему нравилось все это, и в этом была проблема. Он вспомнил смех Энтони, когда он разносился по комнате и делал все легче. Он говорил себе, что просто ценит его самоуверенность, как любой бы оценил. Но если это было правдой, то почему его желудок переворачивался каждый раз, когда он смотрел на него?       Его голос тоже, мягкий, но ровный. Голос, который мог прорезать шум в его голове в те дни, когда все звучало слишком громко. Больше всего его терзало воспоминание о том, как Энтони заставлял его чувствовать себя меньше призраком, облаченным в плоть. Меньше человеком, плывущим по жизни на автопилоте. Меньше тем, кто слишком много раз ошибался, чтобы заслужить нежность. И черт возьми, ему это нравилось. Больше, чем он признавал вслух.       Он сглотнул, горло сжалось. Он сидел, сжав челюсти, а сердце так сильно колотилось в ушах, что он боялся, что Аластор и Винсент услышат это. С ужасающей ясностью он понял, что лгал себе задолго до того, как Аластор или Винсент когда-либо уличили его в этом.       — Да, — наконец ответил он Винсенту.       — Тогда почему, — продолжил Винсент, — так невозможно, что тебе может кто-то понравиться именно по той же причине? Независимо от их пола?       Хаск почувствовал укол за ребрами, словно Винсент вставил монтировку в его защиту и провернул её.       — Это другое, — настаивал Хаск, хотя уверенность его ослабевала. — Энтони... он слишком. Слишком красивый. Слишком смелый. Слишком... во всём.       Винсент усмехнулся с пониманием.       — Это не жалоба.       Хаск уставился на него.       — Заткнись.       Винсент откинулся назад.       — Знаешь, тебе не нужна ярлыки. Не обязательно давать себе имя. Но нужно быть честным с собой насчёт того, что тебя пугает.       Эти слова ударили Хаска, словно неожиданный удар в живот. Он оттолкнулся от стола, стул заскрипел.       — С меня хватит.       — Хаск, — начал Винсент.       — Нет. Нет, я закончил. — Его голос дрожал от злости и страха. — Вы двое хотите сидеть здесь и говорить о ярлыках и чувствах? Ладно. Но я в это не влезаю.       Аластер встал.       — Хаск...       Кулаки Хаска дрожали.       — Перестань пытаться меня исправить!       — Ты не сломан, — мягко сказал Винсент.       Эти слова только сжали грудь Хаска ещё сильнее. Он вырвался, прежде чем кто-то успел его остановить. Ночь ударила его, как волна влажной жары, как только он вышел за дверь. Новый Орлеан задержал дыхание, а потом выдохнул прямо ему в лицо. Он не собирался убегать, но ноги сами понесли его, а сердце билось громче, чем голос Синатры, доносившийся из столовой.       Он вышел на крыльцо. За ним с глухим хлопком захлопнулась сетчатая дверь, эхо разнеслось по тихому дому Рози. Влажность тут же обвила его, словно вторая кожа. Цикады кричали с дубов над головой. Их пронзительный хор вбивался в уши, будто пытаясь вытряхнуть изнутри то, что душило его.       Доски крыльца скрипели под босыми ногами, когда он шатался вперёд, опираясь на перила. Дыхание сбивалось, казалось, что он не может вдохнуть достаточно воздуха, как бы широко ни раскрывал рот. Ночь пахла магнолией, смешанной с тёмным оттенком речного ила, поднимающегося с Миссисипи. Древнее биение сердца города пульсировало где-то за кварталами мерцающих фонарей.       Хаск глубоко вдохнул, и воздух жег его легкие. Кожа под рубашкой была влажной, а пот стекал по лопаткам. Жара прилипала к нему, словно вся ночь хотела прижаться к его ребрам, пока что-то не треснет изнутри.       Он оперся на перила. Его ногти врезались в дерево. Краска была теплой под пальцами и источала легкий, успокаивающий запах старых веранд и давних тайн. Светлячки лениво мигали во дворе, паря словно крошечные фонарики над заросшим садом.       Сердце не замедляло бег, и все внутри казалось слишком громким. Он сжал глаза, опустил голову и провел дрожащей рукой по спутанным черным волосам. Ему просто нужна была одна чертова минута, чтобы перевести дух. Хаск выругался тихо. В глубине души, где он не мог обмануть себя, он понимал, что что-то изменилось. И единственный способ обрести ясность — снова встретиться с Энтони.