Цвет дыма

      Неоновая вывеска над баром тускло пульсировала в бархатной темноте улицы. Ее болезненное свечение растекалось по мокрому тротуару, пока Хаск замедлял шаг на противоположной стороне. Руки его были засунуты в карманы пальто, кулаки сжаты так крепко, словно он пытался удержать себя на месте силой. Он убеждал себя, что пришел только за ответами. Чтобы разобраться в беспорядке в голове, смыть это непонятное грызущее чувство в груди. Это определенно не было связано с желанием.       Однако правда, подобно упрямому течению, двигалась под его кожей: он пришел сюда, следуя за болью в груди, не меньше, чем за логикой. Следуя за неуловимым воспоминанием голоса Энтони, за тем, как его присутствие исказило что-то острое и незнакомое в нервах Хаска. Ему нужно было увидеть его, чтобы доказать себе, что это влечение — всего лишь нервы, остаточное напряжение, дешевое виски и неудачное стечение обстоятельств. Если бы он мог сейчас стоять напротив Энтони и ничего не чувствовать, возможно, беспокойный жар в его груди наконец утих бы.       Улица была тихой, той хрупкой, поздней ночной тишиной, словно она притворялась спящей, но никогда по-настоящему не засыпала. Далекие сирены выли где-то вдалеке, приглушенные кирпичом и туманом, а музыка бара глухо стучала сквозь стены, как второе сердцебиение. Воздух был достаточно холодным, чтобы обжигать кожу Хаска, неся кисло-сладкий привкус старого дыма и пролитого алкоголя. С каждым шагом к бару Хаск чувствовал, как его пульс становится гуще, тяжелее и настойчивее, словно его тело уже знало то, что разум продолжал отрицать.       Где-то внизу здания хлопнула служебная дверь. В переулок рядом с ней вырвался взрыв смеха, резкий и беззаботный. За ним последовал шорох каблуков и сводящий с ума завиток сигаретного дыма.       Хаск резко остановился, затаив дыхание, еще до того, как осознал, кто вышел в переулок. Энтони.       — Конечно, — пробормотал он. — Конечно, он первый, кто исчезает в этом месте. Спасибо, судьба.       Энтони прислонился к кирпичной стене рядом с черным входом. Он согнул одно колено. Тонкая розовая ткань мерцала, полурасстегнутая у плеча, а между тонкими пальцами тлела сигарета. Свет переулка отражался в пайетках, превращая их в разбросанные звезды. Он все еще был в парике, и его лицо было густо покрыто макияжем, но по какой-то причине теперь в этой иллюзии появилась трещина. Его поза казалась менее скованной и настороженной, чем на сцене.       Внезапно Энтони поднял голову. Его темно-синие глаза встретились с глазами Хаска. Медленно, они слегка расширились. На полсекунды Хаск замер на улице, разрываясь между тягой в груди и тяжестью в ботинках. Взгляд Энтони, упавший на него, ощущался как крючок, и каждый инстинкт кричал ему развернуться и вернуться в темноту, где все было проще.       Тем не менее, он шагнул вперед. Это было похоже на прыжок через собственную тень, на пересечение невидимой черты, которую он поклялся не признавать. С каждым шагом к переулку его пульс бился все сильнее. Жар разливался под кожей. Его желание вспыхнуло наго и неоспоримо теперь, когда Энтони снова стал реальным, а не просто воспоминанием, которое можно было запить. Одновременно с этим, страх туго свернулся в его животе.       Тем не менее, он сказал себе, что дело в ясности, в очищении беспорядка в голове. Его тело, однако, предавало его с каждым шагом. Плечи напряглись, словно готовясь к удару. Боль вспыхнула низко и остро просто от вида Энтони, опирающегося там, весь в блестках, дыме и беззаботной красоте.       К тому времени, как он достиг входа в переулок, мир вокруг него сузился до мягкого свечения сигареты и того, как глаза Энтони оставались прикованными к нему. У Хаска пересохло в горле. Его руки бесполезно сжались по бокам. Он чувствовал себя совершенно обнаженным, без единой карты или напитка, за которыми можно было бы спрятаться.       — Ну что ж, — протянул Энтони. Дым вырвался из его розовых губ. — Либо я галлюцинирую, либо у тебя за ночь появилась совесть.       Хаск замер. Каждое предложение, которое он так тщательно подготовил в уме, мгновенно исчезло.       — Я… э-э, — начал он. — Мы можем поговорить?       Энтони медленно наклонил голову. Он изучал Хаска со смесью любопытства и усталого узнавания.       — Забавно. Большинство парней возвращаются с извинениями или предложениями. Никогда не с обоими так неловко объединенными.       Хаск покраснел. Нервозность в его груди росла с каждой проходящей секундой.       — Я не собирался… — Он остановился. — Послушай. Я был придурком.       Энтони внимательно посмотрел на него.       — Это один из способов выразиться?       — Я запаниковал, — тихо признался Хаск. — И сбежал. Прости; это было несправедливо по отношению к тебе.       Энтони стряхнул пепел с сигареты на землю.       — Люди паникуют все время. Ты извиняешься за то, что ты человек, или за то, что был груб?       Хаск на мгновение замялся.       — За грубость, — честно ответил он.       Энтони медленно кивнул. На его губах появилась легкая улыбка. Хаск не мог не задаться вопросом, так ли они теплы, как кажутся. Он быстро отогнал эту мысль.       — Извинения приняты.       Это оказалось проще, чем ожидал Хаск. Подозревающе просто. Никакой колкой реплики, как он привык от Аластора, не пронзило воздух. Не было ни заученного поддразнивания, ни ухмылки. Энтони не сбежал. Он просто тихо наблюдал за Хаском. Отсутствие сопротивления показалось Хаску странным, словно он наступил на ступеньку, которая должна была быть там, но оказалась пустотой. Хаск приготовился к удару. Однако он обнаружил, что его несет вперед на странной волне спокойствия, что еще больше обострило его нервы.       Его пульс сбивался с ритма, даже без ожидаемой искры конфликта, которая могла бы его зажечь. Каждый инстинкт подсказывал ему, что это какая-то уловка. Хаск слишком долго учился тому, что легкость никогда не приходит без цены. Его плечи оставались напряженными, готовыми в любой момент вернуться к чему-то острому и позволяющему выжить. Однако переулок оставался тихим.       Дым от сигареты Энтони лениво извивался между ними. Неон от вывески бара едва достигал этого места, оставляя Энтони наполовину освещенным тенями и мягким розовым светом. Хаск слышал собственное дыхание слишком громко в ушах. Пространство между ними казалось натянутым, как затаенное дыхание, которое никто из них не осмеливался выпустить. Это, больше всего, его беспокоило. Хаск не был уверен, что знает, как справиться с чем-то, что не причиняет ему немедленной боли в ответ. Он глубоко вздохнул.       — Ты не сердишься?       Энтони тихо фыркнул.       — Милый, я видел и похуже реакции еще до того, как занавес опустился. Ты хотя бы имел приличие вернуться.       Хаск сглотнул, горло пересохло. На мгновение он подумал солгать, чтобы отступить с достоинством. Вместо этого его слова вырвались тише и грубее.       — Я вернулся, потому что хотел поговорить, — сказал он. — В прошлый раз я не очень ясно это выразил.       Энтони изучал его сквозь тонкую завесу дыма. Его глаза сузились ровно настолько, чтобы выразить любопытство, а не оборонительную позицию.       — Поговорить, — повторил он. — Это что-то новенькое.       Хаск слабо хмыкнул.       — Да, ну. Я просто… все пошло наперекосяк. Подумал, может, проясню ситуацию.       Энтони наклонил голову, и блестки на его одежде поймали свет переулка.       — И? — спросил он, на этот раз мягче.       Челюсть Хаска сжалась. За зубами скопилось слишком много правды, но ни одна из них не была легкой.       — И мне нужно было избавиться от шума в голове. Хотел понять, это просто пьяный бред или оно действительно преследует меня и днем.       Энтони замер. На мгновение его маска спала еще сильнее. Что-то незащищенное мелькнуло на его лице, прежде чем привычная невозмутимость вернулась на место.       — Ну, — сказал он легко, стряхивая пепел на влажный бетон, — поздравляю. Ты трезв, а я все еще мужчина. Загадка решена.       Это вызвало сухой смешок у Хаска, прежде чем он успел его остановить. Он угас почти так же быстро, как и появился.       — Да. Похоже на то.       Снова воцарилась тишина. Доносящийся издалека стук музыки просачивался сквозь стены, напоминая, что время идет, независимо от того, стоят они здесь или нет. Энтони взглянул на заднюю дверь, затем снова на Хаска.       — Мне нужно привести лицо в порядок, прежде чем толпа на моем следующем выступлении начнет визжать, — сказал он, закатывая глаза. Затем, после паузы, добавил: — Ты идешь? Или снова исчезнешь, как в прошлый раз?       Хаск колебался. Легкий выход был прямо перед ним. Шаг назад, невнятное оправдание, утешение дистанции. Но вместо этого он уставился на дверь и на Энтони перед собой.       Затем он выдохнул через нос.       — Я пройдусь.       Энтони кивнул один раз, ни торжествуя, ни удивляясь. Он затушил сигарету и оттолкнулся от стены, проходя мимо Хаска так близко, что в его шлейфе остался запах дыма и парфюма.       На мгновение тепло его тела и парфюм задержались на коже Хаска. Парфюм следовал за ним, как второе присутствие. Сладкий, но не приторный. Аромат магнолии расцветал в темноте, бледный и сияющий, как лепестки в лунном свете. Под ним струилось прохладное дыхание лаванды, чистое и успокаивающее, как поле перед рассветом. Оно окутало чувства Хаска, прежде чем он осознал, что вдохнул, оседая в тихом пространстве в груди, которое он держал заколоченным.       На мгновение это сделало переулок нереальным, слишком нежным для кирпича, дыма и ржавой стали. Словно что-то живое и хрупкое проплыло сквозь бетонную рану и отказалось уходить.       — За кулисами бардак, — сказал он через плечо. — Я тебя предупредил.       Хаск все равно пошел за ним. Гримерка была вся в голых лампочках и откровенных углах. Вдоль стен стояли стойки с костюмами, и платья из атласа, пайеток и перьев висели, словно спящие призраки. Длинное зеркало во всю стену было усеяно отпечатками пальцев и следами помады от сотен других вечеров. Хаск мог поклясться, что даже видел на нем пятна спермы. Он не стал расспрашивать. Что происходило за кулисами, оставалось за кулисами.       Энтони поставил маленькую сумочку, которую нес, и повернулся к зеркалу.       — Предупреждаю, — легко сказал он, поднимая руку, чтобы ослабить шпильки парика. — Здесь магия умирает.       — Я не думаю, что она умирает, — сказал Хаск, прежде чем успел себя остановить. — Просто меняется.       Энтони посмотрел на него в зеркало. Затем тихонько усмехнулся.       — Ты всегда так говоришь, или только когда нервничаешь?       Хаск фыркнул.       — Заткнись.       Энтони медленно снял парик с головы. Преображение было плавным. Никакого драматического разоблачения. Просто мужчина под фантазией. Клубнично-русые волосы слегка растрепанно падали вокруг его лица. Его скулы оставались острыми, а глаза — такими же глубокими, как море. Тем не менее, он был меньше обрамлен театром.       Сначала смыли помаду. Энтони прижал ткань ко рту и тер, пока розовый цвет не впитался в ткань, вместо того чтобы привлекать внимание. Цвет медленными движениями исчезал с его губ, уступая место чему-то более естественному. Хаск наблюдал за этим движением с непонятной ему болью, словно наблюдал за спуском флага после бурной войны.       Затем пришла очередь подводки. Ватный диск скользнул под глаза Энтони, стирая резкие стрелки, размазывая черное в серых призраков, прежде чем оно исчезло совсем. Вместе с ним ушла преувеличенность и драматизм. Его взгляд изменился, когда линии исчезли и стали шире. Более человеческий.       Затем пришел черед тонального крема. Энтони работал методично, втирая круговыми движениями в кожу. Ткань впитывала слои фальшивого совершенства. Веснушки проступали в поле зрения Хаска. Легкие тени под глазами Энтони рассказывали истории, которые сцена никогда не рассказывала, истории о поздних ночах, усталости и выживании. Иллюзия слетала по кусочкам, пока перед Хаском стоял не Ангел Фантазии, а Энтони.       С каждым снятым слоем Хаск чувствовал, как что-то внутри него меняется. Словно рушилась стена, на которую он, сам того не осознавая, опирался. Притяжение не исчезало, как он наполовину надеялся. Напротив, оно становилось острее и невыносимо точным. Это была не сверкающая отвлеченность, которую можно было бы заглушить выпивкой или списать на похоть ради неприятностей. Это было настоящее.       Странное давление нарастало за ребрами. Он не терял интерес, как обещал себе. Он терял дистанцию, и это пугало его больше, чем любая нарисованная улыбка.       Энтони наблюдал за ним через зеркало.       — Ты смотришь на меня так, будто я все еще на сцене.       — Прости, — пробормотал Хаск. — Я просто пытаюсь понять, как человек может быть двумя личностями одновременно и при этом оставаться собой.       Энтони слабо улыбнулся.       — Большинство людей — это больше, чем одна личность. Они просто лучше это скрывают.       Теперь он повернулся к Хаску полностью. Вблизи уверенность все еще присутствовала, как и обаяние. Но теперь по краям проступала уязвимость. Он не транслировал себя в блеске и преувеличенных улыбках. Он смягчился по краям, проявляясь в мелких, намеренных выражениях и проблеске тепла, который промелькнул в глазах Энтони, прежде чем Хаск его заметил. Без грима Энтони выглядел неприкрытым. Его резкость осталась, но теперь она сочеталась с чем-то осторожным, чего никогда не требовала сценическая персона.       Хаск видел усталую честность в легких тенях под глазами Энтони. В том, как его рот складывался в линию, которая не была совсем улыбкой и не была смирением. Это делало Энтони более реальным, более осязаемым, чем фигура больше, чем жизнь, с которой Хаск столкнулся впервые. Энтони казался менее недосягаемым.       Для Хаска красота Энтони без грима не была кричащей. Она не требовала внимания так, как пайетки и сценические огни. Она проникала медленно, пока не оказалась повсюду. Она жила в чистых линиях его лица, в скулах, которые ловили низкий свет, не нуждаясь в блеске, чтобы заявить о себе. В естественном изгибе его рта, незащищенном так, как никогда не смог бы подделать никакой блеск для губ. Глаза Энтони больше всего его сбивали с толку. Они все еще были яркими и острыми, полными остроумия и выживания, но лишенными театральной брони. Теперь в них была глубина, история человека, побывавшего в темных местах.       Красота Энтони была парадоксальной. Сила соседствовала с хрупкостью. Уверенность переплеталась с усталостью. Сталь, облаченная в шелк. Он выглядел так, словно его обожали громко, а он научился выживать на контрасте. Хаск отстраненно подумал, что сценическая красота предназначена для потребления. Но естественная красота предназначалась для куда более интимных моментов.       — Ты не выглядишь разочарованным, — тихо сказал Энтони, немного приблизившись к Хаску.       Голос Хаска был ровным, к его собственному удивлению, но сдавленным.       — Я не разочарован.       Энтони искал его взгляд. Снова, он сделал еще один шаг к Хаску. Это не было игрой. Это был просто шаг. У Хаска перехватило дыхание. Паника снова разлилась в груди, но он не смел пошевелиться, полностью поглощенный человеком перед ним.       — Ты выглядишь напуганным, — тихо сказал Энтони.       Хаск сглотнул. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.       — Да.       — Но ты все еще здесь.       — Да, — снова ответил Хаск.       Медленно Энтони протянул к нему руку; это было лишь легкое касание пальцами запястья Хаска. Пульс Хаска бешено забился под прикосновением, и Энтони, казалось, это заметил. Его голубые глаза немного смягчились.       — Видишь? — прошептал Энтони. — Это настоящий я. Без сценических трюков.       Хаск уставился на их руки. Он выдохнул через нос и отвел взгляд. Его взгляд упал куда-то бесполезно на загроможденную столешницу.       — Знаешь, — пробормотал он, словно это едва стоило выдыхаемого воздуха, — я всегда думал, что все должно быть проще, чем это.       Энтони замер на полудвижении, наполовину сняв блестки и надевая темные брюки.       — Проще как? — легко спросил он.       — Ты, кажется, знаешь, что тебе нравится. Ты, кажется, не слишком много думаешь. — Хаск пожал плечами.       Энтони улыбнулся. Что-то знающее появилось в его глазах. Он повернулся обратно к вешалке с одеждой, ища чистые черные линии и тихое величие идеально сидящего костюма.       — О, детка, — мягко сказал он, — кто бы тебе это ни сказал, он врал тебе прямо в лицо.       Хаск фыркнул.       — Неудивительно.       Хаск не отрывал взгляда от пола, стен, от чего угодно, лишь бы не смотреть прямо, и все же не мог скрыть, что наблюдает, как Энтони тщательно переодевается. Его грудь была плоской, как и живот. Ноги были длинными и тонкими, как у паука.       Энтони выбрал черную куртку с розовым воротником и поправил ее, надевая.       — Дрэг-культура для меня начался как необходимость, знаешь? Задолго до того, как это стало приносить удовольствие. Ты очень быстро понимаешь, что мир относится к тебе иначе, когда ты громкий и неуязвимый, а не тихий и хрупкий. — Он перекатил одно плечо, устраиваясь в ткани. — В какой-то момент я перестал понимать, где заканчивается выживание и начинается любовь к этому.       Хаск обдумал его слова.       — Так что же из этого настоящее?       Энтони взглянул на него. Печаль заполнила его глаза.       — И то, и другое. Ни то, ни другое. Зависит от ночи. — Он сел на маленький, шаткий стул, чтобы зашнуровать ботинки. Движения были отточенными и плавными. — Иногда я — фантазия, потому что это меня защищает. Иногда я просто парень, который зарабатывает на жизнь. Переключаться — это не фальшь. Это стратегия.       Хаск медленно кивнул.       — Да, я понимаю.       Энтони приподнял бровь.       — О?       — Я уже давно играю одну и ту же роль, — сказал Хаск, удивительно честно. Он чувствовал себя в безопасности рядом с Энтони. Ему казалось, что он может быть открытым и настоящим. — Ворчливый, отстраненный, мне все равно. Люди не задают вопросов, если ты выглядишь так, будто уже их ненавидишь.       Энтони легко рассмеялся над его словами.       — У тебя это отлично получается.       Хаск слабо улыбнулся.       — Ну, в этом-то и проблема.       Это вызвало долгий взгляд Энтони. Блондин пытался прочесть то, что не было сказано. Энтони закончил с одним ботинком, потом с другим.       — Забавная штука насчет выступлений, — продолжил он. — Люди думают, что это все преувеличение. Но половину времени ты просто усиливаешь громкость того, что уже было. Как страх или гнев. Или потребность. — Его голос смягчился к концу. — Знаешь, толпа меня не так сильно пугает. А вот тишина — пугает.       Хаск не ответил сразу. Затем он снова нашел слова.       — Да. Это логично.       Не специально, Хаск сел на пустой стул рядом с Энтони. Их плечи слегка коснулись, и Хаск почувствовал неловкое, но приятное ощущение от мягкого прикосновения. Энтони дернул свою куртку и немного откинулся назад.       — Могу я спросить тебя кое о чем, чтобы ты не откусил мне голову?       Хаск фыркнул.       — Можешь попробовать.       Энтони склонил голову. На его губах появилась легкая улыбка.       — Ты всегда так старательно притворяешься, что тебе все равно?       Хаск фыркнул.       — Мне не все равно ровно настолько, чтобы продолжать дышать. Это обычная сделка.       — Ммм, — пробормотал Энтони. — Опасность и желание обычно делят комнату отдыха для таких, как я. Похоже, ты работал в ту же смену.       Прежде чем Хаск успел ответить, снаружи раздался громкий автомобильный гудок. Энтони поморщился от шума.       — Черт, это за мной. У него характер неоплаченного штрафа за парковку. — Он встал, разглаживая переднюю часть куртки, и вновь принял безупречную осанку артиста.       — Зовет долг, — вздохнул Энтони. Он на мгновение замялся. Затем осторожно положил руки на грудь Хаска. Наклонился и, к большому удивлению Хаска, легко, мимолетно поцеловал его в щеку.       Его губы задержались на долю секунды; тепло осенило, прежде чем Энтони выпрямился.       — У меня завтра раннее выступление, — сказал он низким, но ровным голосом. — Как насчет того, чтобы встретиться после за кофе? Café du Monde. В десять утра?       Хаск кивнул, все еще ошеломленный.       — Да. Café du Monde, — механически повторил он.       Энтони подарил ему легкую, успокаивающую улыбку, затем повернулся и ушел в прохладную новоорлеанскую ночь, оставив Хаска с легким запахом дыма, магнолии и обещанием утра.