Цвет дыма

      Августовские утра в Новом Орлеане никогда не отличались мягкостью. Можно сказать, они были медленными и тягучими, но при этом наполненными правдой. Солнце поднималось густым, бело-золотым диском над Миссисипи, не столько восходя, сколько втискиваясь в город, прижимая тени к кирпичу и железу. К половине седьмого жара уже пробудилась, лениво развалившись на улицах, словно ей больше некуда было идти. Влага, касаясь кожи, обволакивала, как невидимая вторая рубашка, которая никогда не отпускала. Каждый вдох казался украденным из теплой ванны.       Café du Monde приходило в себя. Металлические стулья тихонько скребли по бетону, когда рабочие расставляли их ровными, упрямыми рядами. Пар ленивыми призраками струился из кофемашин, унося в воздух горько-зеленый привкус цикория, переплетающийся со сладостью сахарной пудры. Где-то внутри поднос с бейнетами с шипением, похожим на шепот смеха, погружался в горячее масло.       Через улицу Французский квартал потягивался и хрустел суставами. С балконов стекала вчерашняя дождевая вода и пролитое пиво. Серебряными нитями вода скользила по кованому железу вниз, в водосточную канаву. Одинокий трубач на Декатур тестировал свой новый мундштук одним блуждающим звуком. Мимо прогрохотал грузовик доставки, издавая звук усталого грома. Их выхлопные газы смешивались с запахом сахара, речной грязи, мусора и мыла от свежевыстиранного белья.       Цикады уже надрывались на улицах по краям квартала, нарастающий электрический визг, предвещающий жестокость дня. Небо над головой имело тот самый особенный августовский вид. Оно было широким, слепящим и безжалостно синим, с облаками, сложенными высоко и далеко, словно они берегли себя для будущих гроз. Пот проступал у Хаска у основания кожи, хотя он почти не двигался. Сахарная пудра легкими белыми призраками касалась его носа, когда дверь кафе открывалась и закрывалась. Она легко припудривала утро и таяла на влажном бетоне. Это был поистине честный час.       Хаск стоял напротив Café du Monde, руки в карманах, нервы скручены в узел. Он почти не спал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Энтони в том зеркале за кулисами. Тот был наполовину гламурным, наполовину призраком, реальным так, что у Хаска ныло в груди. Тепло его рук на груди все еще долгим, как клеймо, которое он не мог соскрести. Он говорил себе, что этот кофе — лишь еще один шаг к ясности, ясности, в которой он так отчаянно нуждался. Однако в глубине души он понимал, что за этим утром скрывается нечто гораздо большее.       — Славно, — сказал он более легким тоном. — Кофе с молоком, побольше молока и сахара, пожалуйста. И пакет бенье. Свежих, если есть.       Уголки губ официанта дрогнули в понимающей улыбке.       — Бенье и кофе сейчас принесу.       Он исчез внутри, и звуки кафе поглотили его. Изнутри донесся голос, напевающий на креольском ритме. Запах тут же сгустился, словно кухня услышала их и ответила.       Хаск откинулся на спинку стула. Он вытянул ноги, упершись ботинками в шершавый бетон. Руки сложил перед животом, пальцы сплелись так туго, что костяшки побелели. Он смотрел на дверь, будто она ему что-то должна. Первая горечь кофе уже поселилась во рту от одного предвкушения.       Энтони же, напротив, выслеживал воздух, как ищейка, идущая по следу сахара. Его взгляд каждый раз скользил к двери кухни, когда та распахивалась. Он глубоко и удовлетворенно вдыхал.       — Пахнет выживанием, — пробормотал он, вызвав у Хаска тихий смешок.       Первым принесли кофе. Чашка Хаска с глухим, успокаивающим стуком опустилась на стол. Темная поверхность слабо дымилась. Следом появилась чашка Энтони, с бледным вихрем, увенчанным пеной, уже усыпанная сахаром, прежде чем он к ней прикоснулся. Он разорвал зубами первый пакетик, высыпал содержимое, не считая, и один раз размешал маленькой серебряной ложечкой, которая тихонько звякнула, как колокольчик.       Затем принесли бенье. Официант поставил их между ними обеими руками, жир уже пятнами проступал на тонкой бумаге. Сахарная пудра мягкими белыми облачками разлеталась при каждом движении. Энтони откинулся на спинку стула.       — Ну что, — небрежно сказал он, — сегодня ты выглядишь так, будто не собираешься сбежать.       Хаск тихо хмыкнул.       — Дай время.       Ответом Энтони была улыбка.       — Справедливо.       Они молча сделали глоток кофе. Это не было совсем неловко, но и легко тоже не было. Хаск невольно наблюдал за тем, как Энтони рассеянно помешивает свой кофе. Солнечный свет рисовал изгиб его костяшек. Без брони своей игры Энтони казался гораздо более уязвимым.       — Ты часто сюда приходишь? — спросил Хаск, чтобы нарушить тишину между ними.       Энтони кивнул.       — Когда мне нужно вспомнить, что город существует и днем. Клубы и бары могут заставить об этом забыть.       — Тебе никогда не надоедают ночи?       Энтони задумался. Он тихонько промычал, прежде чем ответить.       — Иногда. Ночи шумные и опасные. И затягивают. — Он взглянул на Хаска. — Что-то вроде тех чувств, в которые люди пытаются себя задушить.       Хаск неловко заерзал, но Энтони не стал настаивать. Вместо этого он кивнул в сторону площади.       — Раньше здесь было хуже, знаешь. Даже десять лет назад, по крайней мере, так говорит Бакстер. Я слишком молод, чтобы знать наверняка. Полиция устраивала облавы просто ради забавы. Любой, кто выглядел слишком мягким или отличался — ты был легкой добычей.       Хаск слегка нахмурился. Он вспомнил Аластора и Белчера. В животе сжался тугой узел.       — Они до сих пор так делают.       Энтони усмехнулся без веселья.       — О, милый. Они всегда будут.       В его голосе звучала горечь. Он просто говорил факты, правду, которую все знали и молча принимали. Хаск колебался.       — Так зачем оставаться?       Энтони отпил кофе.       — Потому что, несмотря на все это, этот город позволяет тебе быть громким и ярким. Джаз. Костюмы. Музыка. На несколько драгоценных часов никто не смеет отвести взгляд.       Хаск подумал о сцене, о серебристой ткани, дыме и голосе Энтони, вьющемся по комнате.       — Я никогда не думал об этом так, — признался он.       Хаск сжал челюсти, глядя в темную поверхность своего кофе. Ночь все упрощала. Ночью люди платили за представление. Они запивали его дешевым алкоголем и аплодисментами, проглатывая фантазию целиком, без вопросов. Ночью Энтони мог быть громким, ярким и непристойным, занимать столько места, сколько хотел, и получать за это награду. Толпа любила его за ту версию, которую можно было упаковать в музыку, свет и что-то мимолетное.       Но днем? Днем им нужны были люди вроде него поменьше. Легче игнорировать. Взгляд Хаска скользнул по улице. Туристы только начали просачиваться со своими камерами и любопытством. К полудню они с удовольствием потратят деньги на историю прошлой ночи: дикие бары, эпатажные артисты и греховное веселье Нового Орлеана после захода солнца. Они будут смеяться над этим. Хвастаться этим. Носить это как острые ощущения, которые можно снять вместе с ключом от отеля.       Но сидеть напротив кого-то вроде Энтони или Аластора при полном свете дня? Без маски? Без брони? Существовать без зрелища? Это заставляло людей ерзать на своих местах.       Это раздражало Хаска так, как он не мог выразить словами. Лицемерие давило на ребра. Им хотелось блеска без тяжести. Представления без человека. Желания без последствий. Праздника без принятия. Радости, тщательно огороженной несколькими разрешенными ночными часами, где ее можно было употребить и отбросить к утру.       На сцене Энтони был кем-то, на кого можно было указать пальцем. Энтони при дневном свете был тем, на кого они не знали, как смотреть без неловкости.       Мысли разом кристаллизовались в голове Хаска и оставили кислое послевкусие. Он сжал пальцы вокруг кофейной чашки, не только от нервов, но и от досады. Это было несправедливо. Ни к Энтони, ни к Аластору. Ни к кому, кто должен был стать развлечением, прежде чем его вообще могли терпеть.       Он рискнул взглянуть на Энтони. Тот оставался тем же человеком, с той же ценностью. Просто правила менялись, когда восходило солнце.       — Большинство людей так и не видят, — сказал Энтони, откусывая от бенье. — Они видят только блеск. Не видят расчетов, стоящих за ним.       Хаск тихо посмотрел на него.       — Тебе действительно приходится все рассчитывать, не так ли?       Энтони встретил его взгляд без колебаний.       — Каждый шаг. Каждую улыбку. Каждое прикосновение.       Его слова вызвали что-то холодное в груди Хаска. Он не ответил. Они немного помолчали.       Затем Энтони легко сказал:       — Знаешь, ты не похож на большинство парней, которые возвращаются после паники.       Хаск напрягся от недоумения.       — В каком смысле?       — Большинство из них либо становятся злыми, — ответил Энтони, стряхивая сахар с пальцев, — либо становятся очень милыми, но совершенно неискренне. Ты выглядишь так, будто все еще пытаешься понять, что с тобой произошло.       Хаск тихо фыркнул. Честные слова вырвались у него прежде, чем он успел их остановить.       — Похоже на то.       Энтони усмехнулся.       — Это, на самом деле, довольно освежает.       Он на мгновение замялся. Хаску показалось, что он увидел что-то неуверенное в его голубых глазах.       — Но тебе не обязательно разбираться в этом ради меня, — добавил он тише.       Хаск взглянул на него. В груди кольнуло.       — Что это значит?       — Это значит, — мягко сказал Энтони, — что я не ожидаю, что люди изменятся ради меня.       Хаск сглотнул. Они сидели вместе, пока площадь наполнялась звуками и красками. Туристы бродили, местные жители проходили мимо, уличные артисты настраивали свои инструменты.       Наконец, Энтони снова заговорил:       — Я, наверное, скоро уже не буду здесь.       Хаск резко поднял голову.       — Погоди, что?       Энтони пожал плечами.       — Получил лучшее предложение. Чикаго. Большая сцена, более безопасные двери, лучшие деньги.       — Безопаснее? — повторил Хаск.       Энтони встретился с ним взглядом. В глубине синих глаз что-то потемнело.       — Есть места, где такому, как я, дышится легче. Этот город — волшебство, но у волшебства всегда есть зубы.       Хаск почувствовал, как что-то сжалось внутри.       — Значит, ты уезжаешь, — медленно произнес он.       — Скоро, да.       Хаск уставился в свою чашку кофе.       — Нет причин оставаться?       Энтони помедлил чуть дольше, чем следовало.       — Да особо нет. Если только не случится что-нибудь волшебное, и я найду причину.       Правда этих слов повисла между ними тяжелым грузом. Хаск не знал, почему это так его задевает.       — Ты не хочешь корней? — спросил он.       Энтони слабо улыбнулся. «Корни легко вырывают, когда люди решают, что ты здесь не принадлежишь».       Хаск вспомнил прошлое Аластора. Набеги. Шепот. Мигалки полиции на темных улицах. Внезапно мир стал гораздо резче. Звуки чище прорезали воздух — шипение пара из кухни, низкий гул голосов, пронизывающий кафе, словно далекий дождь. Даже свет теперь казался острым, ярким на столе и резким на сахарной пудре, выхватывая тонкие линии всего. Хаск сделал еще глоток кофе, позволяя горечи очистить язык, словно она могла стереть тяжесть этой мысли, вернув ее к чему-то управляемому. Он пошевелился первым.       — Итак, — сказал он, слишком небрежно, взгляд метнулся к улице, словно ответ мог быть написан на проезжающих ботинках и шинах. — Пробовал тот скотч, что я тебе выбрал на днях?       Энтони поднял бровь. Его интерес тут же вспыхнул.       — Тот, что ты заказал, когда ушел в гневе?       — Да, — пробормотал Хаск. — Тот самый.       Энтони слегка наклонился, опираясь локтями на стол.       — Я пробовал. Он был хорош. Что тебе в нем так нравится?       Хаск помедлил. Он выдохнул через нос.       — Копченая груша при первом глотке. Теплый дуб после. Он обжигает до самого конца так, что не больно. Просто оседает. — Он медленно катал кофейную чашку между ладонями, словно все еще чувствовал стекло. — Это не то, что нужно торопить. Ты позволяешь ему сказать то, что он хочет сказать. Улыбка Энтони смягчилась, став более внимательной. «Ты говоришь об алкоголе, как о религии».       Хаск фыркнул.       — Это дисциплина.       — А ты — ее самый хмурый монах, — добавил Энтони со смешком.       Хаск невольно хмыкнул. Сжатие в груди немного ослабло.       — Ты бы его испортил в хайболе, полном сахара.       — Прошу прощения, — сказал Энтони с притворной обидой. — Я бы испортил его великолепно!       Разговор постепенно ускользал, словно лодки, отплывающие от тяжёлого причала. Музыка легко перетекала в разговор о путешествиях. Энтони рассказывал о местах, куда хотел бы поехать, не связанных с выступлениями. О местах с тёплой водой и тихими утрами, открытых рынках с запахом специй и цитрусовых, и городах, где никто не знал имени Энджел Даст. В ответ Хаск признался, что ему нравятся высокие пустыни и пустые шоссе — места, где небо кажется слишком огромным, чтобы задушить тебя. Они говорили о гипотетических планах и полупроектах, прокладывая маршрут в будущее, в котором ни один из них не был до конца уверен, что им позволено этого хотеть.       Между ними постепенно исчезали бенье. Пудра сахарной пудры покрывала пальцы Энтони, а Хаск смахивал её, не задумываясь. Он замер, словно пересёк невидимую черту. Энтони лишь улыбнулся и облизал сахар с большого пальца, глаза его светились чем-то непостижимым.       Разговор смягчился и перешёл на мелочи. История о баре в Талсе с худшим сценическим освещением, которое когда-либо видел Энтони. Воспоминание о катастрофической поездке Хаска и Аластора, закончившейся порванной картой и случайной остановкой на козьей ферме. Жалобы Энтони на кофе в аэропорту. На самом деле пустяки. Но это была безопасная территория, такие детали, которыми люди скрепляют что-то обычное между тяжёлыми истинами.       Их голоса постепенно стихали, и они этого не замечали. Их чашки опустели с разной скоростью. Между ними лежал смятый бумажный пакет, посыпанный белым. А разговор обходил всё важное, не произнося это вслух.       В конце концов Энтони встал.       — Мне нужно идти. У меня репетиции.       Хаск тоже поднялся. Они задержались на мгновение у стола.       — Ну, — тихо сказал Энтони, — это было приятно.       — Да, — признал Хаск. — Было.       Энтони замялся. Потом осторожно сказал:       — Знаешь, тебе не нужно бояться меня.       Глаза Хаска мелькнули вверх.       — Я не боюсь.       Энтони долго смотрел на него. Потом кивнул.       — Ладно.       Что-то внутри груди Хаска оставалось сжатым ещё долго после того, как Энтони растворился в толпе. Не потому, что его отвергли или что-то в этом роде. А потому, что впервые он по-настоящему понял, что значит хотеть кого-то вроде Энтони в этом мире. И это пугало его.