Цвет дыма

      Ночи в Новом Орлеане были такими, что никогда по-настоящему не принадлежали сну. Даже в десять вечера где-то вдалеке плакал саксофон или дребезжал трамвай, словно старый позвоночник. Из открытого окна доносился слишком громкий для этого часа смех. Город пытался дышать, даже когда люди старались этого не делать.       Ночная влажность висела в воздухе, как полузабытый сон, с легким сладковатым запахом гниющей магнолии и старого дождя. Где-то внизу неровным ритмом шлепали по тротуару шаги, к которым присоединялся низкий ропот голосов, поднимающийся и затихающий, как прилив. Даже тени казались живыми, вытягиваясь, где им вздумается.       Хаск сидел на узком балконе своей комнаты, потягивая остывший кофе в этот нечестивый час, который давно уже стал холодным. Небо было темным, но звезды над ним раскрашивали его ярким блеском, в котором угадывалось малейшее серебристое и золотое мерцание. Лениво вился дымок от сигареты между пальцами Хаска. Уголек пульсировал, как уставшее сердцебиение.       Где-то далеко труба ответила саксофону бравым и смелым мотивом. Два инструмента сплетались, не видя друг друга. Пара на улице под балконом Хаска спорила тихим, настойчивым шепотом. Все это сливалось в ту музыку, которую мог создать только Новый Орлеан: беспорядочную, мучительную и живую.       Хаск глубже откинулся в потрепанном железном кресле, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки. Он выдохнул дым через нос, наблюдая, как он сворачивается и распускается во влажном воздухе. Его глаза дергались от каждого изменения звука и сдвига в ритме города. Этот час всегда странно на него действовал. Он делал прошлое ближе, а настоящее – тоньше.       Внизу он вдруг услышал смех, яркий и веселый, и странное гудение, которое Хаск узнал бы где угодно. Голос Аластора проникал повсюду, даже когда он не старался. Неважно, как далеко он был; звук прорезал ночь, как шепот, заточенный до остроты иглы. Хаск наклонился вперед. Он положил предплечья на прохладные железные перила, и его взгляд скользнул вниз, на улицу. Как раз вовремя он заметил Винсента и Аластора, сворачивающих за угол под мерцающим уличным фонарем.       Аластор шел с непринужденной грацией. Его красное пальто было безупречным даже в этот неприличный час. Тени Нового Орлеана странно цеплялись за него, вытягиваясь чуть дальше и изгибаясь так, как тени не должны. Его улыбка белела даже в темноте, он оживленно разговаривал с Винсентом. Его рука в перчатке энергично и точно жестикулировала.       Винсент, стоявший рядом, небрежно перекинул пальто через плечо. Его галстук был развязан, что говорило о конце долгого дня. Темные волосы были слегка растрепаны, то ли от того, что Аластор запутывался в них руками, то ли от ночного ветра. Хаск не мог сказать наверняка. Тепло, исходившее от Винсента, выделялось даже в темноте. Его открытый смех и сияющее выражение лица всегда вызывали у Хаска зависть. Когда Винсент был с Аластором, он всегда казался беззаботным и счастливым.       Винсент наклонился ближе к Аластору, когда они шли к дому Рози, явно продолжая разговор. Они выглядели легкими. Эта мысль удивила Хаска, когда она осела в его груди. Легкими, словно прошлое не пыталось их сожрать заживо. Словно они не ходили по тем же опасным улицам, по которым Энтони приходилось проходить каждую ночь. Словно радость действительно нашла их и решила остаться навечно.       Хаск тихо щелкнул языком. Он раздавил сигарету в пепельнице на маленьком столике и наконец отставил забытый кофе. Тихо кряхтя, он поднялся на ноги и вернулся внутрь. Дверь на балкон соскользнула за ним с тихим, усталым скрежетом.       Его комната за ней была узкой и тусклой, освещенной лишь гирляндой янтарных лампочек, которые слабо гудели, словно сонно жужжащие насекомые. Свет неравномерно собирался на потертом ковре, обнажая десятилетия износа, запечатленные в примятых волокнах, едва заметных пятнах и узорах, стертых до неузнаваемости. Воздух пах едва уловимо старым виски, одеколоном и пылью.       Когда Хаск вышел из своей комнаты, направляясь к лестнице, половицы привычно заскрипели под его весом. Вдоль стен рядами шли фотографии в рамках, запечатлевая прошлое. Он на мгновение задержался, впитывая воспоминания. Он и Аластор летом во дворе дома Рози, черно-белое фото Рози на сцене и фото Ниффи с тем, что, как она клялась, было самым большим тараканом, которого она когда-либо видела. Каждая рамка была слегка кривовата, но по-своему идеальна.       Его шаги глухо отдавались в тишине. Это был ровный контрритм к далекой музыке, которая все еще просачивалась с улиц снаружи. К тому времени, как он добрался до подножия лестницы, входная дверь уже распахивалась внутрь.       Первым вошел Аластор. Он двигался так, словно дверной проем был занавесом, поднятым только для него. Его улыбка была на месте, когда его присутствие заполнило пространство еще до того, как дверь закрылась. За ним хлынул прохладный ночной воздух, несущий дождь и маслянистую сладость поздней еды. Винсент последовал за ним на полшага. Он остановился, чтобы закрыть дверь, все еще улыбаясь так, будто мир еще не успел его разочаровать.       Аластор с точной легкостью снял перчатки и аккуратно положил их на комод в коридоре. Он все еще разговаривал с Винсентом. По-видимому, он либо еще не заметил Хаска, либо намеренно его игнорировал. Его голос, одновременно легкий и острый, разливался по комнате. Винсент слушал с непринученным вниманием, откинувшись к стене. Его руки были свободно скрещены на груди, и он тихо смеялся над чем-то, сказанным Аластором.       Мгновение Хаск просто наблюдал за ними из тенистой части комнаты. Затем он прокашлялся. Звук чисто прорезал воздух, заставив Винсента и Аластора обернуться. Улыбка Аластора на секунду застыла. Его глаза, однако, вспыхнули узнаванием с явным удовольствием, словно он ждал, когда его прервут. Винсент слегка вздрогнул, но расслабился, увидев, кто это. Его улыбка стала немного смущенной.       — Ну что ж, — протянул Хаск, полностью войдя в свет лампы. Он скрестил руки на груди и слегка приподнял одну бровь. — Вы двое выглядите так, будто провели чертовски хорошую ночь.       Винсент потер затылок. Легкий румянец залил его щеку. Аластор же выглядел откровенно взволнованным.       — Почему, мой дорогой друг, — ярко сказал Аластор, его голос был медовым от озорства, — что заставило тебя так подумать?       Хаск фыркнул.       — Попробуй угадай. — Он выразительно перевел взгляд между ними. — Свидание?       Румянец Винсента мгновенно усилился. Аластор запрокинул голову и рассмеялся. Звук тепло разнесся по коридору, как удар колокола.       Прошли дни с тех пор, как он сбежал. Дни с тех пор, как он ушел в порыве гнева и самоненависти, произнеся слова, которые не мог взять обратно. Он наполовину ожидал, что воздух станет напряженным, когда он наконец снова столкнется с ними. Он приготовился к холодным взглядам или неловкому молчанию.       Вместо этого Аластор улыбался, как кот, который нарочно смахнул что-то хрупкое с полки. Винсент все еще смотрел на него так, словно он принадлежал этой комнате.       Хаск сменил позу, его носки тихо шуршали по ковру в коридоре. Он держал руки скрещенными, но напряжение в плечах немного ослабло.       — Итак, — пробормотал он, наклонив голову к Аластору, — ты всегда так драматичен на свидании, или мне просто повезло застать самый яркий момент?       Глаза Аластора блеснули.       — О, дорогой, ты должен знать, что я всегда так драматичен.       Винсент тихо рассмеялся. Хаск почувствовал это тогда, неожиданное облегчение в груди. Он и не осознавал, какой узел носил в себе. Они не обходили его стороной и не делали вид, что ничего не произошло, но и не давили на него. Они просто были собой. Раздражающе нормальными.       Обычно он бы сбежал, потому что ему было стыдно. Он ожидал последствий вроде отчуждения или осуждения. Вместо этого он получил оскал Аластора с острыми зубами и мягкие глаза Винсента. Хаск фыркнул. Привычная резкость вернулась в его голос, как броня.       — Все еще не хочу нянчиться с вашим романтическим хаосом.       Улыбка Аластора стала чуть шире.       — Жаль. Ты был бы ужасно забавным сопровождающим.       Винсент усмехнулся.       — Но, конечно, мы бы и не подумали.       Хаск закатил глаза, но уголки его рта непроизвольно дернулись. Он остался на месте, в теплом круге лампового света с ними, хотя часть его была уверена, что его не примут. Коридор казался тише, чем мгновение назад. Словно комната выдохнула. Последовала осторожная пауза, прежде чем Хаск снова заговорил.       — Я, э-э... я должен вам обоим извиниться.       Аластор выгнул бровь.       — О, это должно быть интересно.       Винсент толкнул его в бок, вызвав тихий стон у Аластора.       — За что именно?       — За то, что сбежал. За то, что кричал. За то, что вел себя так, будто вы пытались загнать меня в угол, когда вы просто пытались помочь.       Аластор наклонил голову.       — Ну что ж, Винсент. Отметь в календаре.       Хаск снова закатил глаза, на этот раз сильнее.       — Не привыкай.       Винсент подошел к нему. Он положил руку на плечо Хаска, мягко сжав его.       — Извинения приняты.       Хаск неловко пошевелился. Его руки дергались по бокам, прежде чем он смог их успокоить.       — Я снова видел Энтони.       На полсекунды комната осталась прежней: с мягко светящимися лампами и лениво плывущей в воздухе пылью. Только тогда Аластор немного выпрямился. Этого было достаточно, чтобы изменение стало безошибочным. Его непринужденная сутулость исчезла, и его хищная внимательность заняла свое место, словно клинок, выскользающий из ножен.       — В баре? — спросил он ровным голосом.       Хаск один раз покачал головой.       — Нет. Днём. Кофе. Джексон-сквер.       Выражение лица Винсента тут же изменилось, вся теплота сменилась чем-то более осторожным. Он не сразу заговорил. Он внимательно наблюдал за Хаском, словно боялся слишком сильно надавить и заставить его снова сбежать.       — И? — мягко спросил Винсент.       Хаск глубоко вдохнул через нос. Казалось, он втягивает воздух сквозь гравий. Единственными звуками были тихое жужжание ламп и слабый, далёкий вой саксофона, проникающий сквозь стены, как призрак. Он сглотнул, и его руки вдруг показались бесполезными. Он один раз сжал пальцы, затем сунул их в карманы спортивных штанов, словно мог спрятать там дрожь. Его пульс громко стучал в ушах. Он ненавидел эту часть. Ожидание, стояние, то, как воздух перед признанием всегда ощущался так, будто мир затаил дыхание.       Аластор теперь наблюдал за ним с нечитаемым интересом, пока взгляд Винсента оставался устойчивым и открытым, давая ему пространство, не отстраняясь при этом.       Хаск выдохнул безрадостный смешок.       — Мы же не будем делать это, пока я стою как идиот, верно?       Винсент моргнул. Он быстро покачал головой.       — Нет, нет, конечно нет.       Аластор жестом указал на гостиную, и они почти сразу двинулись. Винсент занял одно из кресел, наклонившись вперёд, а не откинувшись назад. Его локти легко лежали на коленях. Аластор занял противоположный диван с плавной, обдуманной лёгкостью. Он закинул одну ногу на другую. Его пальцы свободно переплелись на коленях. Он выглядел развлечённым, но в то же время сосредоточенным.       Хаск задержался ещё на секунду, затем тяжело опустился на край дивана рядом с Аластором. Подушки вздохнули под его весом. Он наклонился вперёд, предплечьями опираясь на бёдра. Взгляд был прикован к замысловатому узору ковра, словно он мог дать ответы Винсенту и Аластору вместо него.       Несколько секунд он не мог заставить себя говорить. Он один раз скрипнул зубами, челюсть напряглась. Это было труднее, чем перестрелка и плохие шансы за карточным столом. Высказать вслух то, что было у него на уме, было для него более некомфортно, чем утонуть в выпивке и плохих решениях.       — Думаю, я наконец-то перестал пытаться лгать себе о том, что чувствовал, — начал он. Аластор и Винсент не комментировали. Они просто смотрели на него и позволяли ему продолжать говорить.       — Это не должно было быть чем-то серьезным. Просто кофе. Светило солнце. Было много туристов. Никаких ожиданий. — Его голос немного понизился. — Я думал, если я увижу его снова вот так, как обычно, понимаешь, это убьет все, что от этого осталось.       Он медленно покачал головой.       — Не сработало.       Выражение лица Винсента не изменилось. Он не перебивал и не торопил его. Глаза Аластора слабо блеснули в свете лампы. Хаск снова сглотнул.       — Мы разговаривали. О всякой ерунде. О работе. О голубях на площади. Знаешь, он очень громко смеётся. — Горькая усмешка исказила его губы. — Я все равно замечал все. То, как он наблюдает за людьми, когда думает, что никто не смотрит. То, как он замолкает, когда все становится серьезно. — Плечи Хаска слегка опустились. — Я пытался убедить себя, что это просто привычка. Просто воспоминания. Просто всякая чушь, которая застревает в голове, когда встречаешь кого-то интересного.       Наконец он поднял глаза на Аластора и Винсента. Его взгляд на мгновение задержался на последнем, а затем снова метнулся в сторону.       — Но сидя там, трезвый, под прямыми лучами солнца... я больше не мог от этого скрываться. — Его голос упал. — Мне просто было все равно, что он мужчина.       На губах Хаска появилась болезненная улыбка.       — Может, мне всегда было все равно. Не знаю. Но я знаю, что чувства все еще здесь.       После слов Хаска наступила тишина. Она опустилась в гостиной, как затаенное дыхание. Хаск ждал какой-либо реакции. Затем Винсент мягко повысил голос.       — Что ты об этом думаешь?       Хаск сухо рассмеялся.       — В основном, как черт. Как идиот. Как будто кто-то наконец-то ударил меня в ребра достаточно сильно, чтобы я проснулся.       Аластор задумчиво промычал.       — Прозрение, как всегда, оказывается самым некомфортным опытом.       — Я ему не сказал, — тихо добавил Хаск. — Пока нет. Но я думаю, что увидеть его снова сделало это реальным. Заставило меня понять, что я больше не убегаю от этого.       Голос Аластора был необычно тихим.       — Тогда что тебя беспокоит?       Хаск колебался. Он выдохнул; боль наполнила его грудь.       — Он может уехать.       Винсент напрягся.       — Уехать?       — Из Чикаго. Лучшее предложение. Более безопасное место для него. — Хаск сглотнул. — И теперь, когда я наконец-то снова что-то почувствовал после лет ощущения себя как пустой барной стойки — он может просто исчезнуть.       Его самообладание треснуло. Голос Хаска больше не был грубым или саркастичным. Он был обнаженным.       — Я не хочу потерять его до того, как даже пойму, кто он мне.       Винсент положил руки на колени.       — Ты ему сказал об этом?.       — Нет, — пробормотал Хаск. — Вот в чем проблема.       Аластор легко постучал ногами по полу.       — А что, по-твоему, заставляет тебя молчать сейчас?       Хаск уставился на стену.       — Я все еще не знаю, что это делает меня.       Винсент внимательно посмотрел на него.       — Тебя влечет к нему, потому что он мужчина?       Хаск покачал головой.       — Потому что он иногда предстает в женском обличье? — продолжил Винсент.       — Нет, — ответил Хаск, не задумываясь.       Голос Винсента был спокоен.       — Тогда потому, что он — это он?       Хаск не ответил сразу. Он на мгновение задумался, а затем тихо ответил:       — Да.       Винсент улыбнулся.       — Есть люди, которые чувствуют себя так. Которые не ограничены одним видом влечения. Они влюбляются в человека, а не в его форму.       Хаск слегка нахмурился.       — У них есть название?       — Есть, — мягко сказал Аластор. — Но название менее важно, чем истина, стоящая за ним.       Хаск уставился на свои руки.       — Я не чувствую себя геем, — признался он. — Но и гетеросексуалом себя не чувствую. Я просто… — Он беспомощно махнул рукой. — Я почувствовал его.       Улыбка Аластора была мягкой и гордой, такой, которая в любой другой день могла бы смутить Хаска. Но сегодня она успокаивала.       — Сердце часто знает задолго до того, как разум готов это осознать, — сказал Аластор.       Хаск медленно выдохнул.       — Значит, мое сердце болтает уже довольно давно.       Винсент улыбнулся.       — Что ты собираешься делать теперь?       Хаск поднял взгляд.       — Я возвращаюсь в бар.       В тот вечер в баре было тише обычного. На сцене еще не играли трубы. Никакой дымки блесток не витала в воздухе, словно звездная пыль. Толпа казалась реже, но беспокойнее, как место, уже наполовину между главами, не уверенное, стоит ли ему задержаться или двигаться дальше. Разговоры велись тихо. Звон бокалов казался слишком громким в промежутках между голосами. Даже свет казался тусклее, втянутым внутрь, а не разбросанным по комнате.       Хаск замер у входа, опираясь одной рукой на дверной косяк. Над головой гудела неоновая вывеска, заливая тротуар тусклым розовым светом. Старый инстинкт шевелился в нем, но сердце билось уже слишком громко, чтобы игнорировать его дальше. Он вошел внутрь.       Бар дышал, словно старый театр между актами. Янтарные огни собирались в углах, отражаясь в лакированном дереве, которое блестело, как сцена, отполированная бесчисленными представлениями. Бархатные завесы дыма висели тяжело, прошитые призраками смеха и аплодисментов. Воздух был наполнен сладостью спиртного и смешанной с ним печали, а половицы тихонько скрипели под каждым шагом, будто вспоминая все истории, которые они несли. Посетители сидели, как тени, разрозненные островки в море тишины. Их глаза были потухшими.       Хаск, опустив голову, прошел мимо барной стойки, где несколько завсегдатаев что-то бормотали над полупустыми стаканами. Он миновал сценические кулисы, которые висели неподвижно и тяжело, еще не пронзенные лучом прожектора.       Его тело дернулось, когда он проскользнул в узкий служебный коридор, ведущий за кулисы. Шум бара мгновенно приглушился, поглощенный толстыми стенами и слоями старой звукоизоляции. Здесь освещение было более приглушенным, скорее практичным, чем зрелищным. Чем дальше шел Хаск, тем медленнее становились его шаги. Каждая дверь, мимо которой он проходил, казалась хорошо спрятанной тайной. В конце коридора он заметил кривое зеркало, которое отмечало комнату, где Энтони готовился. Сердце Хаска забилось так сильно, что казалось, оно выдаст его.       Теперь он двигался тише. Мягкое касание его пальто о стену и едва слышный шорох ботинок нарушали тишину, растянувшуюся по коридору. Последняя дверь в конце зала стояла приоткрытой. Свет лился из нее на пол теплой золотистой лентой – знак того, что Энтони был там.       Хаск замер у порога. Дыхание перехватило. Затем он медленно наклонился, чтобы заглянуть внутрь. Энтони стоял у туалетного столика, повернувшись наполовину спиной, складывая одежду в открытый чемодан, лежавший на низкой скамье. Комната светилась вокруг него. Свет лампы ложился на его светлые волосы, словно был нанесен туда нарочно. Его движения были неторопливы, он аккуратно складывал каждую рубашку, будто боялся испортить момент.       На нем был не сценический костюм, а свободный, мягкий на вид свитер, который слегка сползал с одного плеча. Тёмные облегающие брюки подчеркивали его длинные ноги. Простота его наряда придавала ему реалистичный вид, к которому Хаск не был готов.       Отражение Энтони смотрело на него из зеркала. Темно-синие глаза выглядели усталыми, ресницы отбрасывали нежные тени на щеку. Вокруг глаз еще оставался едва заметный след макияжа. Его рот был расслаблен, слегка приоткрыт, словно он задумался, застряв где-то между прошлым и тем, что будет дальше.       Мягкие веснушки, словно рассыпанные звезды, покрывали его щеки и нос. Он был красив, как красива буря, когда она уже прошла.       Комната сама по себе выглядела как след долгой истории. Перья костюмов были наброшены на стул, а украшения разбросаны по туалетному столику, словно рассеянный звездный свет. Рядом с зеркалом стоял наполовину пустой стакан с водой. В воздухе висел аромат парфюма Энтони — сладкий и цветочный с горьковатой ноткой.       Ухожу. Это слово застряло в груди Хаска, словно осколок.       Энтони поднял одну из последних сложенных рубашек. Он замялся, затем на мгновение прижал ее к груди, прежде чем положить в чемодан. Хаск сжал дверную раму крепче. Он не собирался тайком заходить. Но каждый шаг вперед казался пересечением линии, которую он годами притворялся, что не видит — линии, проведенной кровью и желанием. Он стоял в тени, наблюдая за тем, кого ненавидел видеть уходящим из своей жизни, прежде чем тот успел стать ее частью.       Наконец Энтони выдохнул и откинулся на скамейку. Провел рукой по мягким кудрям. Грустная улыбка мелькнула на лице, когда он взглянул на свое отражение. Но она не задержалась надолго. На долю секунды он выглядел одиноким.       Хаск сделал шаг вперед. Едва слышный скрип пола выдал его. Испуганный, Энтони обернулся, их взгляды сразу встретились.       — О, — вежливо сказал он. — Привет.       — Привет, — отозвался Хаск, голос хриплый.       Он все еще стоял неловко в дверном проеме, одна рука держалась за косяк, словно нуждалась в опоре, чтобы не упасть вперед. Хаск сдвинул вес с ноги на ногу, сапоги заскрипели по полу. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но снова закрыл.       Они не приблизились друг к другу. Пальцы Энтони слегка сжались по бокам. Плечи не совсем расслабились. Его улыбка колебалась на губах, не решаясь полностью появиться. Он мельком взглянул на чемодан, затем снова на Хаска. Между ними повисло густое напряжение.       Хаск сглотнул. Звук показался неловко громким в тишине. Он попытался встретиться взглядом с Энтони, но не смог, уставившись в пол. Его челюсть двигалась, пока он искал в себе того себя, который знал, как начать этот разговор, не разрушив то, чего еще даже не существовало.       Энтони ждал. Секунды растягивались между ними, тонкие и хрупкие. Каждый удар сердца казался новой возможностью обернуться и уйти, и новой упущенной возможностью, если Хаск это сделает. Наконец, Хаск втянул воздух, который царапал легкие на пути вниз.       — Я пришел поговорить, — сказал он.       Энтони кивнул в сторону чемодана.       — Время безупречное.       — Значит, ты уезжаешь по-настоящему, — пробормотал Халк.       — Похоже на то.       Хаск сглотнул.       — Когда?       — Через два дня. — Ответы Энтони были короткими.       Слова проникали в него, как холодная вода. Они стояли в неловком молчании. Наконец, Энтони заговорил, теперь мягче.       — Ты в порядке?       Хаск автоматически кивнул. Ложь.       — Да.       Энтони внимательно наблюдал за ним теперь.       — Почему ты пришел сюда?       Хаск замялся. Дело было не в том, что у него не было ответа. Дело было в том, что у него их было слишком много, все перепутаны, и ни один из них не был безопасным. Он пришел не просто поговорить. Он пришел не из любопытства или для того, чтобы получить закрытие, как в выдуманных историях, которые люди любили выдавать за правду. Он пришел, потому что не мог вынести мысли о том, что Энтони уезжает, не узнав правды. Потому что устал лгать. Потому что вид этого чемодана ощущался так, будто кто-то тихо упаковывал часть его собственного сердца.       Но сказать все это вслух означало разорвать себя на части. Это означало признать, что беспорядок внутри него имеет лицо и имя. Поэтому он тянул время. Его челюсть напряглась.       Что-то в Энтони изменилось с молчанием Хаска. Мягкость в его позе ушла внутрь. Его плечи напряглись, словно защищаясь. Неуверенная открытость в глазах наполовину закрылась, теперь охраняемая самообладанием. Слабая уязвимость, которая еще мгновение назад окружала его, снова спряталась под поверхностью.       Улыбка Энтони вернулась, но не достигла глаз. Она была контролируемой, как версия доброты, построенная с путями отхода.       — Я так и думал, — мягко сказал он. — Тот кофе на площади Джексона. Кажется, я наполнил твою голову тяжелыми истинами. Я не хотел, чтобы ты чувствовал мне чем-то обязанной.       От этих слов в комнате стало холоднее. Не столько физически, сколько эмоционально, словно расстояние между ними обрело вес. Осторожная дистанция сгустилась. Энтони больше не наклонялся вперед. Он готовился к разочарованию. Хаск почувствовал, как оно опустилось в грудь, словно медленно наливающийся синяк.       Он резко покачал головой.       — Это не так...       — Тебе не нужно ничего объяснять, — спокойно сказал Энтони. — Ты хороший человек, Хаск. Я знаю вину, когда вижу ее. Она исходит из добрых побуждений.       Грудь Хаска сжалась. Он имел в виду совсем другое. Чувствовал он тоже другое.       — Я, возможно, останусь, знаешь ли, — добавил Энтони, — если мне дадут причину.       Надежда вспыхнула так внезапно, что чуть не выбила воздух из легких Хаска. Он открыл рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова запутались в горле, пока Энтони ждал. Секунды растянулись между ними и стали тяжелыми. Улыбка Энтони медленно угасла.       — Ничего страшного, — тихо сказал он. — Я и не ожидал.       Хаск сделал шаг вперед.       — Энтони...       Но Энтони шагнул мимо него.       — Береги себя, Хаск.       И вот так просто он исчез.