Цвет дыма

      Дверь за Хаском захлопнулась с глухим стуком, который казался слишком громким для этого часа, эхом разносясь по тишине, словно обвинение. Дом Рози встретил его затхлым воздухом. Лампочка в коридоре пробивалась сквозь старые жалюзи, окрашивая все в болезненно-желтый цвет. Он даже не стал снимать обувь, как того требовала Рози. Он просто постоял так мгновение, не снимая пальто, руки беспомощно повисли по бокам. Грудь сдавило, будто он забыл, как дышать. Тишина давила на него, и ни один голос, ни один смех не могли смягчить эту пустоту. Только правда, от которой он все время убегал, настигла его дома и загнала в угол.       Он сполз по стене, опускаясь на пол, даже не осознавая этого. Локти ударились о колени, словно тело наконец сдалось и перестало держаться. Сон этой ночью не придет. Не мог. Горло болело. Глаза горели. Энтони уезжал по-настоящему. Он больше не просто думал об этом. Он уедет через два дня. Слова Энтони вонзались в него, как битое стекло, застревая между ребрами, где каждый вдох царапал их.       Он провел дни, не называя вещи своими именами, утопив себя в дешевом пойле и просыпаясь утром в пустой постели. Когда Энтони вошел в его жизнь, окутанный серебром и дымом, оцепенение, которое Хаск носил в себе все предыдущие годы, разбилось вдребезги. Оно раскололось в тот момент, когда Энтони улыбнулся ему так, будто видел его насквозь сквозь туман и не отводил взгляда.       Осознание снова пронзило его, на этот раз глубже. Он чувствовал себя обнаженным и уязвимым, и с каждой проходящей секундой комната вокруг него становилась меньше. Потолок давил, словно медленно опускался. Стены наклонялись внутрь, настолько близко, что он почти чувствовал их вес на своих плечах. Воздух был густым и затхлым в груди, будто сама комната экономила кислород. Его плечи слегка свернулись внутрь, спина согнулась под тяжестью, словно он мог физически сжаться от боли. Боль в груди казалась слишком тяжелой для его ребер.       — Я слишком долго ждал, — прошептал он, слова вырывались из него, словно их тащили по разбитому зеркалу.       Пустая комната поглотила звук и ничего не вернула. Горло болезненно сжалось, и он с трудом сглотнул. Сожаление обвилось вокруг его сердца, сжимаясь сильнее с каждой проходящей секундой.       — Чёрт возьми... — Его голос окончательно сорвался. — Я слишком долго ждал.       Гостиная была залита бледным, неуверенным светом раннего утра, когда Хаск наконец пошевелился. Он так и не добрался до своей комнаты. Диван принял его, как молчаливый свидетель, где-то после рассвета, когда усталость повалила его, хочет он того или нет. Теперь он лежал развалясь там, где рухнул. Только сапоги были небрежно сброшены. Одна рука была переброшена через глаза, словно так можно было отгородиться от мира.       Дом просыпался. Старые водопроводные трубы шептали в стенах, а наверху скрипнула дверь. Хаск не был уверен, спал ли он или время просто прошло мимо него. Он с кряхтением поднялся с дивана. Плечи ныли от напряжения, а голова пульсировала, как грех, за глазами. Гостиная казалась одновременно слишком большой и слишком маленькой.       Он провёл рукой по лицу, когда дверь тихо открылась. Первым вошёл Аластор, за ним тихо следовал Винсент. Они возбуждённо болтали о предстоящем дне на работе. Увидев Хаска, они замерли.       Хаск был уверен, что выглядит как труп. Глаза красные, расфокусированные, словно он слишком долго смотрел на что-то ужасное. Винсент заговорил первым.       — Ты спал на диване.       Хаск фыркнул без юмора.       — Не хватило сил.       Аластор наклонил голову.       — Ты выглядишь как человек, прошедший через несколько экзистенциальных катастроф до завтрака.       — Звучит примерно так, — пробормотал Хаск.       Винсент смотрел на него. Он опустился на диван рядом с Хаском. Одна рука осторожно легла на плечо Хаска.       — Что случилось?       Хаск замер. После долгого, ровного выдоха он ответил:       — Он уезжает.       Глаза Винсента мгновенно заострились.       — Я думал, он только подумывал.       Хаск покачал головой. Взгляд упал на пол.       — Нет. Это окончательно. Завтра.       Последнее слово эхом отозвалось в комнате. Улыбка Аластора исчезла полностью, словно её никогда и не было.       — В Чикаго?       Хаск с трудом сглотнул.       — Да, Чикаго. Навсегда.       Винсент резко втянул воздух сквозь зубы.       — Завтра. Так скоро?       Смех Хаска вышел надломленным.       — Да. Похоже, я выбрал чертовски подходящее время, чтобы наконец разобраться в своём дерьме.       Винсент придвинулся ближе. Теперь на его лице открыто читалась тревога. Аластор тоже подошёл и сел с другой стороны от Хаска, на свободное место.       — Ты ему не сказал? — тихо спросил Винсент.       — Нет, — сказал Хаск. — Когда он мне сказал, у меня земля из-под ног ушла. Я не смог. Испугался.       Голос Аластора был тише обычного.       — Так ты ничего не сказал.       Это не было вопросом. Руки Хаска сильно задрожали.       — И что я должен был сказать? — огрызнулся он. Сразу отвернулся, стыдясь резкости в голосе. — Я всю свою чёртову жизнь притворялся, что мне ничего не важно. И теперь я должен что? Выложить всё, как какой-то трагический ублюдок в пьесе?       — Да, — сухо ответил Аластор. Винсент бросил на него лёгкий взгляд несогласия.       — Ты заботишься. Конечно, это не могло быть легко.       Хаск выдохнул резко.       — В этом-то и проблема.       Между ними повисла тишина. Руки Хаска снова задрожали. Пальцы сжимались, словно он хотел за что-то ухватиться, но не находил ничего твёрдого.       — Он уезжает завтра, — снова сказал Хаск. Голос был тише, словно повторением он пытался сделать это реальностью. — Я всё думаю, если сказать это достаточно раз, перестану чувствовать, будто задыхаюсь.       Аластор опустил голову на его другое плечо — редкий жест утешения и мягкости.       — Хаск, страх тебе не в новинку. То, что ты испытываешь сейчас, — это просто страх с чем-то, что можно потерять.       Хаск горько рассмеялся.       — Перестань делать это таким академичным.       Аластор шикнул на него.       — Это переживётся.       Винсент покачал головой.       — Аластор, он боится не этого.       Хаск и Аластор посмотрели на Винсента. Винсент прямо встретил взгляд Хаска.       — Ты не боишься услышать «нет». Ты боишься услышать «да» слишком поздно.       Слова ударили Хаска, как удар. Руки внезапно перестали дрожать и безвольно упали на диван.       — Не психоанализируй меня до кофе.       Винсент не отступил.       — Если ты позволишь ему уйти, ничего не сказав, что будет с тобой?       Хаск помедлил, прежде чем тихо ответить:       — Я вернусь к пустоте.       Голос Аластора смягчился почти незаметно.       — И это предпочтительнее риска попробовать взять шанс?       Хаск слабо рассмеялся.       — По крайней мере, пустота не разрывает тебя изнутри, если открыться и ничего не изменится.       Хватка Винсента на его плече усилилась. Голос был медленным, словно он подходил к раненому животному.       — Разрывает. Просто дольше.       Челюсть Хаска задрожала.       — Я даже не знаю, как об этом говорить, — признался он. — Сам едва понимаю. Один день он просто здесь, а на следующий мысль о том, что его не будет рядом, ощущается как смерть.       Взгляд Аластора был устремлён на него ровно.       — Может, это не незнакомая территория. Ты просто не позволял себе признать, что уже жило в тебе раньше.       Хаск провёл рукой по рту. Слеза скатилась по щеке, когда он с трудом сглотнул.       — А если я всё испорчу? — тихо спросил он. — Если наконец открою свой чёртов рот, и это ничего не изменит? Как будто я всё неправильно понял.       Винсент ответил сразу:       — Тогда ты всё равно будешь жив. И мы будем рядом.       Хаск фыркнул.       — Едва ли.       Аластор резко цокнул языком.       — Мир, судьба и наше прошлое отвергали тебя больше раз, чем я могу сосчитать. И всё же ты здесь. А вот медленного гниения будущего, преследуемого словами, которые ты никогда не сказал, ты больше не переживёшь.       Слова попали глубже, чем Хаск хотел признать. Его взгляд метнулся между Аластором и Винсентом.       — Вы двое правда думаете, что я смогу это сделать.       Винсент не колебался.       — Мы не просто думаем. Мы знаем.       Хаск замер.       — Что это значит?       — Это значит, что на этот раз ты не утопил это в алкоголе, — сказал Винсент. — Не сбежал. Не исчез. Дождался утра.       Хаск молча впитывал его слова.       Винсент помедлил, прежде чем продолжить:       — Есть ещё кое-что.       Дыхание Хаска перехватило.       — Что?       — Седьмой канал через связи Вельветт что-то поймал ночью. Она звонила мне утром, — начал Винсент. — Поезд на Чикаго отправляется в восемь утра завтра. Многие артисты, в том числе с Седьмой канал, едут на нём на большое шоу в Чикаго. Возможно, Энтони тоже будет на этом.       Информация взорвалась в груди Хаска, как бомба. На секунду он вообще не смог дышать.       — Вот оно, — прошептал он. — Мой последний шанс.       Аластор кивнул.       — Тогда ты его используешь.       Смех Хаска был дрожащим и хрупким.       — Я даже не знаю, что ему сказать.       Рука Винсента соскользнула с плеча Хаска и легла на бедро.       — Тогда не говори ярлыками. Не строй драматических речей, как Аластор. — Аластор фыркнул на замечание Винсента. — Говори правду. Говори страх. Говори желание.       Голос Хаска сорвался.       — Всё это перепутано.       Аластор уткнулся лицом в изгиб его шеи.       — Тогда пусть будет перепутано. Пусть будет настоящим.       Хаск закрыл глаза. Дыхание один раз сбилось, прежде чем выровняться. Он кивнул. Впервые он боялся больше промолчать.       Часы дня тянулись безжалостно. Каждый звук в Новом Орлеане натягивал его нервы. Звон проезжающего трамвая казался отсчётом. Взгляд на часы усиливал боль в груди. К вечеру он чувствовал себя полубольным от тяжести того, что собирался сделать. Хаск ощущал себя человеком на краю своей жизни.       День прошёл фрагментами. Он пытался занять руки, помогая Нифти расставлять стаканы в шкафу и протирать уже блестящие полки. Тасовал карты без намерения играть. Смех Аластора за общим ужином резал нервы. Музыка на фоне, обычно успокаивающая, казалась слишком громкой, а каждая песня о любви — насмешкой.       Винсент заглянул к нему раз незадолго до того, как все разошлись спать, но это было лишь:       — Ещё дышишь?       Хаск кивнул напряжённо. Аластор несколько раз проходил мимо, как тень, но не давил и не колол. Просто наблюдал за другом, словно считая, как Хаск распадается, и выбирал не комментировать. Время тянулось тонко и жестоко.       В какой-то момент Хаск обнаружил себя стоящим неподвижно на кухне, уставившись в никуда, и понял, что прошло целых полчаса. Сердце внезапно колотилось без причины. Дыхание перехватывало, словно его только что вызвали на эшафот. Затем оно возвращалось к постоянному, грызущему страху. Завтра точно имело зубы.       Когда все легли, нервы Хаска были оголены до предела. Кожа казалась слишком тесной на костях. Каждый шаг обратно в комнату был тяжелее предыдущего. Он поднимался медленно, словно шёл на казнь, а не в постель.       В комнате свет был неправильным. Он сел на край кровати и долго смотрел в противоположную стену. Руки слегка дрожали, когда он наконец поднял их, чтобы снять рубашку. Комната слабо пахла старым дымом и духами Энтони, которые остались на его одежде.       Они витали в воздухе, как призрак. Сладость была нежной, словно сама весна коснулась и забыла забрать свой аромат. Каждый вдох нёс не только парфюм, но и память об Энтони, вплетённую в невидимые нити запаха. Это была сладость, обострённая отсутствием, напоминание, что что-то нежное может уйти навсегда. Аромат давил на Хаска, как рука на грудь, достаточно тяжело, чтобы оставить синяк.       Запах не просто напоминал о прошлом. Он тревожил будущее, как обещание, которое никогда не будет выполнено, мимолётный след интимности, предупреждающий, насколько хрупкой может быть радость. За ним следовала боль тоски, такая глубокая, что выедала Хаска изнутри, оставляя только страх, что завтра придёт пустым и лишённым присутствия Энтони, неся лишь этот угасающий эхо его голоса.       — Ты правда уезжаешь, — прошептал Хаск в пустоту, но комната не ответила. В конце концов он лёг, не снимая штанов.       Сон витал где-то рядом всю ночь, но достаточно близко, чтобы усталость отягощала конечности, и достаточно далеко, чтобы страх заставлял разум цепляться за себя. Каждый раз, когда он проваливался, он резко просыпался с острым вдохом, сердце колотилось, словно он падал.       Полночь прошла. Затем час и два. Мысли крутились безжалостно. Он представлял сотню вариантов завтра. В одних Энтони выглядел ошеломлённым. В других его улыбка становилась мягкой и осторожной. Худший — когда глаза Энтони становились жалостливыми и нежными так, что Хаск не думал, что переживёт. Отказ он не боялся. Он боялся вежливости, доброты, которая означала прощание.       Где-то ближе к рассвету он совсем отказался от кровати и тяжёлыми шагами вернулся в гостиную. Диван снова принял его, и на этот раз усталость наконец утащила его в разбитый, без сновидений час.       Хаск вышел из дома Роузи незадолго до рассвета, когда город был в хрупком промежуточном состоянии. Слишком бодрствовал, чтобы спать, но слишком тих, чтобы полностью проснуться. Улицы ещё слабо блестели от ночной влажности. Лужи дождя отражались осколками на тротуаре. Бурбон-стрит позади наконец теряла голос. Последние пьяницы шатались домой под мигающими огнями. Их смех был далёким и пустым, как эхо из далёкой прошлой жизни. Каждый шаг Хаска был осознанным. Он чувствовал себя идущим по коридорам своего будущего.       Воздух был густым от дыма и пролитого алкоголя, сладкой гнили от вчерашних излишеств. Запах пота и сахара витал в воздухе. Хаск шёл с поднятым воротником и руками в карманах. Он не доверял себе заглянуть в окна баров. Каждый дверной проём мог хранить смех Энтони и его силуэт, опирающийся на стойку.       По пути к вокзалу Квартал медленно распутывался за спиной. Чугунные балконы уступали место более тихим фасадам. Музыка затихала. Сначала медь и бас, потом случайные радиоприёмники в ранних кухонных окнах, пока он не слышал почти ничего. Сердцебиение города переходило от веселья к механизмам. Уборочные машины скребли доказательства вчерашнего, а далёкий стон грузовых двигателей ныло где-то по линии. В неумолимом ритме Хаск спешил по тротуару. Он сосредотачивался на звуке, потому что иначе мысли, вероятно, съели бы его живьём. Восемь часов ещё были далеко, но разум говорил не замирать и не поворачивать назад.       Грудь была сжата с каждым мелким вдохом. Чем ближе к Миссисипи, тем тяжелее воздух становился от тумана, речной воды и дизеля. Нервы кричали остановиться, свернуть в ближайший открытый бар и утопить страхи. Но он игнорировал.       За краем Французского квартала улицы расширялись. Здания становились ниже, склады жались вдоль дороги, как спящие звери. Романтика уходила, заменяясь грязью и честным разложением. Мусор скапливался по углам, крысы разбегались при его приближении. Нифти бы это понравилось. Где-то бродячая кошка смотрела на него плоскими глазами. Эта часть города была как он: не притворялась, как и он больше не мог.       Случайный трамвай прогрохотал через перекрёсток впереди, искры кратко осыпались сверху, когда он скрежетал по рельсам. Звук заставил Хаска сильно вздрогнуть. На полсекунды сердце убедило его, что это поезд уходит с Энтони.       К тому времени, как он дошёл до Канал-стрит, небо начало меняться. Фиолетовый переходил в серый. Первый больной золотой рассвет слабо кровоточил по краям облаков. Город просыпался неохотно: огни в окнах зажигались, двери скрипели, голоса были низкими и сонными. Канал, мимо которого он прошёл, был широким и открытым. Он чувствовал, будто негде спрятаться от мыслей.       Он перешёл на светофоре. Плечи сгорблены, первые машины дня проезжали по ленивым утренним улицам. Водители, наверное, были полусонными, не подозревая, что жизнь рушится на пешеходном переходе рядом. Запах кофе донёсся из углового кафе и ударил в желудок Хаска, напомнив утро с Энтони. Он продолжал идти.       Каждый квартал ближе к вокзалу отнимал что-то. Последние остатки ночной жизни и иллюзий выбора. С каждым шагом побег сужался, пока не осталось только одно направление: к путям и правде.       Руки Хаска слегка дрожали по бокам. Он сжал их в кулаки. Так сильно, что ладони заболели. Звёздочки вспыхивали в глазах от давления. Хорошо. Боль была тем, что он понимал.       Здания снова изменились, когда вокзал приблизился. Его структуры были выше типичных домов Нового Орлеана. Цепной забор с дворами, заросшими рельсами, ветвящимися, как металлические вены во все стороны. Земля слабо вибрировала под сапогами, когда двигатели оживали вдали. Вибрация шла прямо в кости.       Первый гудок поезда прорезал утренний воздух долгим, скорбным тоном. Это не был поезд Энтони. Слишком рано. Хаск ускорил шаг, сапоги сильнее били по асфальту. Дыхание стало острее, глаза дёргались от каждого инстинкта бежать и преследовать одновременно. Вокзал возвышался впереди в суровых линиях и стекле. Каждое сожаление толкало Хаска вперёд.       К тому времени, как он добрался до платформы на Чикаго, пот холодно лип к позвоночнику. Лёгкие горели от быстрого темпа. Шум вокруг полностью изменился. Двигатели ревели, далёкие голоса эхом отдавались в открытых пространствах. Он замедлился только у ворот. Сердце колотилось так сильно, что он был уверен: все вокруг слышат.       Когда Хаск замедлился на краю платформы, дыхание было рваным, сердце билось о рёбра, словно пытаясь вырваться. Рельсы тянулись в бледную даль. Сталь слабо блестела под выцветшим утренним небом. Голоса странно эхом отдавались, умножаясь открытым воздухом и твёрдыми поверхностями. Объявления трещали неразборчиво по жестяным динамикам. Запах горячего металла и масла висел густо.       Путешественники собирались разбросанными группами. Одинокие фигуры в пальто потуже. Влюблённые стояли достаточно близко к Хаску, чтобы делить тепло. Несколько чемоданов стояли прямо, как послушные часовые. На одну ужасную секунду Хаск нигде не увидел Энтони. Паника нахлынула так быстро, что зрение помутилось.       Но потом он увидел клубнично-светлые волосы. Бледные ловили ранний свет и мягко изгибались. Яркая куртка Энтони выделялась среди тёмной толпы, как что-то нереальное. Он был как память, уже пытающаяся оторваться от мира.       Энтони стоял посреди платформы. Одна рука небрежно держалась за ручку чемодана. Вид его ударил Хаска сильно. Чемодан был огромным, как и положено тому, кто оставляет город навсегда. Поза Энтони была обманчиво расслабленной. Он переносил вес на одно бедро. Но в линии плеч была напряжённость. Та, что надевают, когда готовятся к чему-то, что не хотят чувствовать слишком глубоко.       Взгляд Энтони блуждал по путям, расфокусированный, высматривая поезд, который ещё не пришёл. Он не видел Хаска. Его мир сузился до этой одной точки.       Звуки вокруг Хаска приглушались, толпа размывалась. Он видел только Энтони. Пальцы один раз постучали по ручке чемодана, прежде чем застыть. Он едва заметно переминался, словно уже репетировал движение вперёд, не оглядываясь. На страшный, замороженный момент Хаск просто стоял.       Если он сейчас повернёт, Энтони даже не узнает, как близко он был. Поезд придёт, двери закроются. Чикаго поглотит Энтони целиком, и Хаск останется стоять на этой платформе навсегда во всём, что имело значение.       Всего несколько десятков футов бетона между ними, заполненных чужими, страхом и всем невысказанным, что Хаск похоронил. Руки дрожали. Энтони поправил хватку на чемодане и наконец рассеянно повернул голову. Хаск понял одно: если не двинется сейчас, это станет моментом, о котором он будет сожалеть больше всего до конца жизни.       Хаск двинулся. Сначала это был едва шаг вперёд, спотыкающийся, словно тело действовало раньше, чем мужество успело догнать. Толпа казалась гуще. Люди двигались непредсказуемо. Пространство между ним и Энтони растягивалось и сжималось без пощады. Каждый шаг гудел в костях, каждое сердцебиение било как отсчёт.       Хаск пробирался сквозь чужих с неловкими, извиняющимися бормотаниями, которые едва слышал сам. Женщина посторонилась. Мужчина с газетой нахмурился, когда Хаск задел его. Ничего не имело значения. Существовала только белая линия одежды Энтони и бледный изгиб волос, ловящих слабый солнечный свет под навесом платформы.       Чемодан слегка покатился, когда Энтони снова переместил вес. Хаск с трудом сглотнул и продолжал. С каждым шагом детали резче врезались в боль. Лёгкая морщинка между бровей Энтони означала, что он слишком много думает. Пятки поднимались и опускались в беспокойном ритме. Едва заметное поднятие и опускание груди с медленными, осторожными вдохами — словно он держал что-то внутри.       Хаск был достаточно близко, чтобы услышать его выдох.       Ещё пять шагов. Рот пересох. Руки дёргались, полностью предавая. Он сжал их в кулаки, потому что они слишком сильно тряслись.       Ещё четыре. Энтони снова переместил вес и слегка повернулся. Профиль попал в поле зрения Хаска.       Ещё три. Сердце Хаска колотилось так сильно, что он подумал: оно сдаст до того, как он дойдёт.       Ещё два. И вот Хаск стоял прямо за ним, достаточно близко, чтобы запах магнолии и чистого мыла прорезал масло и металл вокзала.       Ещё один шаг. Хаск начал говорить.       — Энтони.       Имя вырвалось, прежде чем он полностью решил заговорить. Оно вышло грубым, пронизанным всем, что он не знал, как сказать. Энтони напрягся. Просто лёгкое сжатие плеч, но Хаск увидел. Момент повис между ними, натянутый, как струна.       Медленно Энтони повернулся. На долю секунды его выражение стало полностью пустым от удивления.       — Хаск? — Голос был тише шума вокзала и тише треска далёких объявлений. — Что ты здесь делаешь?       Вопрос был поверхностно casual. Но глаза Энтони обыскивали лицо Хаска. Хаск открыл рот, но снова ничего не вышло.       Грудь словно рухнула внутрь. Всё тщательно отрепетированное внезапно запуталось в горле. Слова, которые он повторял ночью, разлетелись, как перепуганные птицы. Он стоял как идиот, дыхание мелкое, глаза жгло от веса момента, обрушившегося сразу.       Взгляд Энтони автоматически скользнул мимо него к путям.       — Я... — Голос Хаска сразу сорвался. — Мне нужно было тебя увидеть.       Он получил полное внимание Энтони. Руки сильнее сжали ручку чемодана.       — Что-то случилось?       Хаск покачал головой.       — Нет. То есть да. Я не... Христос, я не знаю, с чего начать.       Энтони нахмурил брови. Охраняемый юмор не всплыл. Вместо этого он выглядел уставшим, уже склоняющимся к новому старту.       — Хаск, — мягко сказал он, — мой поезд отправляется через...       — Знаю, — слишком быстро перебил Хаск. — Знаю. Слышал. Восемь часов.       Энтони моргнул.       — Слышал?       Хаск был близок к признанию во всех деталях от Винсента. Но ничего не сказал.       — Просто... пожалуйста, — вместо этого ответил он, голос низкий и хриплый. — Дай мне минуту. Только одну.       Энтони помедлил. Вокзал вокруг ревел. Громкоговоритель наверху затрещал, слова утонули в статике. Где-то по линии двигатель зарычал. Энтони посмотрел на чемодан, потом на пути, и обратно на Хаска.       — У тебя шестьдесят секунд, — тихо сказал он.       Хаск резко кивнул. Руки слегка поднялись, потом упали, бесполезные от нервов. Горло работало, пока слова наконец выцарапывались из заточения.       — Я не пришёл останавливать тебя, — хрипло сказал он. — У меня нет такого права. Я просто...       Он запнулся и заставил себя встретить взгляд Энтони.       — Не мог позволить тебе уехать, не зная, что ты для меня значишь.       Дыхание Энтони перехватило. Хаск почувствовал, как оно прошло сквозь пространство между рёбер.       — Ты мне ничего не должен, Хаск. — Энтони беспокойно пошевелился.       — Знаю, — сказал Хаск. — Поэтому и говорю сейчас.       Он помолчал секунду.       — В прошлый раз я сбежал. И больше не буду.       Энтони скрестил руки на груди. Хаск сделал дрожащий вдох. Он задребезжал в груди, как битое стекло. На миг он смотрел куда угодно, кроме Энтони. Балки над ними, поднимающийся пар.       — Я боялся, — наконец сказал Хаск. — Тебя. Того, что чувствовал, когда ты смотрел на меня так. Того, во что это чувство могло меня превратить.       Глаза Энтони смягчились помимо воли. Просто вспышка.       — Я пытался убеждать себя, что это ничего, — продолжал Хаск. — Путаница или ошибка. Всё, кроме того, чем было на самом деле. Если бы назвал, пришлось бы столкнуться. А смелости не хватало.       — И чем это было? — тихо спросил Энтони.       Хаск поднял взгляд, встречаясь под жёлтым светом фонарей на вокзале.       — Желанием, — сказал он.       Энтони замер, словно слова попали в глубокое, чувствительное место без доспехов. Хаск не остановился. Не мог.       — Ты забрался мне в голову ещё до того, как коснулся, — сказал он. — Залез под кожу без усилий. Я ненавидел, как реально ты заставлял меня чувствовать. Думал, я сломан. Оказывается, просто боялся быть живым рядом с тобой.       Руки теперь открыто дрожали. Пальцы Хаска дёргались по бокам, но он не пытался скрыть.       — У меня ещё нет правильных слов, — признался он. — Нет чистых ярлыков. Я даже не знаю, кем, чёрт возьми, должен быть. Всё, что знаю...       Он сделал один медленный шаг ближе к Энтони.       — Когда я с тобой, я впервые за годы чувствую себя собой. А когда представляю, что ты уезжаешь, ощущается, будто во мне что-то рушится.       Дыхание Энтони явно сбилось.       — Я думал, ты просто жалел меня, — прошептал он. — Думал, ты добрый.       Хаск покачал головой.       — Нет. Я отстранился, потому что хотел тебя слишком сильно и не доверял себе, чтобы не разрушить.       Энтони выглядел так, будто мир накренился под ним.       — Я не знаю, кем буду через пять лет, — продолжал Хаск. — Даже через год не знаю. Не хочу стоять здесь и притворяться, что разобрался в жизни.       Голос сорвался, но он продолжал.       — Всё, что знаю: сейчас я человек на платформе, не готовый потерять того, кто снова заставил меня чувствовать себя человеком.       Слова зазвенели между ними. Пар шипел за Энтони, когда двигатель сдвинулся. Время подтолкнуло вперёд. Энтони сглотнул.       — Чикаго безопасен, — сказал он. — Чикаго — место, где можно начать заново, не оглядываясь.       — Знаю, — сказал Хаск. — И не буду лгать. Я не могу предложить безопасность. Не могу предложить уверенность. Чёрт, даже уверенности в себе не могу.       Хаск помедлил.       — Всё, что могу предложить, — тихо начал он, — это себя. С попытками, провалами и обучением. Но и желанием учиться с тобой.       Глаза Энтони блестели под мягким утренним светом.       — Я не прошу остаться ради города, — продолжал Хаск. — Новый Орлеан не земля обетованная. Это призраки, шум и привычки, которые сожрут, если позволить.       Он теперь полностью встретил взгляд Энтони.       — Прошу остаться ради меня. Не навсегда или слепо. Просто достаточно, чтобы увидеть, сможем ли мы построить что-то настоящее вместо бегства.       Тишина растянулась. Голос Энтони был едва громче шёпота.       — Ты просишь поставить на человека, который только что нашёл смелость заговорить.       Хаск кивнул один раз.       — Да.       — Просишь рискнуть тем, что может сломаться.       Хаск снова кивнул.       — Я уже знаю, что может. Готов рискнуть всё равно.       Энтони шагнул ближе. Их лбы почти коснулись, Хаск чувствовал тёплое дыхание.       — Просишь поверить, что не исчезнешь, когда станет трудно, — сказал Энтони.       Голос Хаска дрожал.       — Я уже знаю, каково исчезать. Больше не сделаю этого с тобой. Даже если облажаюсь или испугаюсь, останусь.       Энтони долго, мучительно обыскивал его лицо.       Затем прошептал:       — Скажи ещё раз.       Хаск не колебался.       — Останься, — мягко сказал он. — Останься со мной.       Энтони издал звук — наполовину смех, наполовину всхлип.       Ты худший вид причины.       — И единственная честная, какая у меня есть, — пробормотал Хаск.       Медленно Энтони опустил чемодан на платформу. Поезд тихо гуднул в воздухе. Энтони отошёл от багажа ухода.       — Тогда, полагаю, у меня есть причина остаться.       Дыхание Хаска вырвалось в ошеломлённом, недоверчивом смехе, дрожащем в нечто опасно близкое к всхлипу. Энтони улыбнулся сквозь не пролитые слёзы.       — Но больше ты не бегаешь.       — Не буду, — сказал Хаск. — Не от тебя.       Под мигающим фонарём на платформе, окружённые сталью и паром, они стояли вместе, когда Энтони медленно сократил расстояние в невидимом, быстром касании губ о губы.