Шелк, бархат и лунный свет

Воздух в Стигийской академии стал звенящим и прозрачным, как хрусталь. Ноябрь вступил в свои права, отточив краски: темно-зеленый плющ на стенах готических башен, багряные пятна последних листьев на платанах, свинцовая гладь неба, обещающая первый снег. В такую погоду расстояния между людьми казались короче, а тишина – громче. Айви сидела за уединенным столом в главной библиотеке, зарывшись носом в толстый, убийственно скучный фолиант «Основы классификации артефактов». Ее хвост лежал на полу бессильным плюшевым шнурком, а кончик с белым бантиком изредка подрагивал от отчаяния. Раздражающий шелест страниц справа заставил ее поднять взгляд. За соседним столом, склонившись над стопкой еще более древних и пыльных томов, сидел Феликс. Он выглядел сосредоточенным, его каштановые волосы падали на лоб, а тонкие пальцы быстро листали пергамент. Казалось, он что-то искал. Айви снова уткнулась в книгу, пытаясь вникнуть в различия между гномьими и дворфовскими методами закалки оберегов. Через десять минут она сдалась, положив голову на руки. – Не дается?, – тихий, чуть хрипловатый голос прозвучал прямо у ее плеча. Айви вздрогнула, и ее ушки дернулись. Феликс стоял рядом, держа в руках два увесистых тома в потертых кожаных переплетах. – Э-э… нет, – смущенно призналась Айви. – «Основы классификации»… Да, это усыпляющее чтение, хоть и содержит множество полезных отсылок на реальную практику, – вздохнул он. – Если вы не против, могу помочь разобраться. Они поработали вместе больше часа. Айви чувствовала, как азарт новых открытий прогоняет ее усталость. – Спасибо, Феликс, – искренне поблагодарила она. – Ты меня спас... Демон слегка улыбнулся, в его взгляде мелькнуло что-то теплое. – Всегда рад помочь вам, мисс Мэй. Наступила легкая пауза. Айви, расслабленная и благодарная, смотрела на танцующие пламя свечей на столе. Феликс, не отводя взгляда от ее профиля, вдруг тихо спросил: – Почему вы так боитесь бытовой смерти? В нашем мире это… почти обыденность. Вопрос прозвучал так неожиданно и так прямо, что Айви замерла. Но после секунды замешательства обхватила себя руками, ее голос стал тише шороха страниц. – Я… я не боюсь боли. Или темноты. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Я боюсь, что… когда это случится, мое тело просто будет лежать там, где упало. Пока его не найдут служители. Пока его не уберут в холодную комнату и не заполнят бумаги. Что… никто не придет. Никто не поспешит. Никто не станет шептать заклинания исцеления и возвращения души, думая только о том, чтобы я снова открыла глаза. Она замолчала, сгорая от стыда за свою слабость. В ответ повисла тишина, густая и значимая. Она рискнула взглянуть на Феликса. Он смотрел на нее не с жалостью, а с какой-то странной, леденящей серьезностью. Его серые глаза казались глубокими, как озера. Он ничего не сказал, не произнес ни слов утешения или опровержения. Но в этом молчании, длившемся, казалось, целую вечность, Айви почувствовала не пустоту, а обещание. Тихое и нерушимое. Оно висело в воздухе между ними: Я приду. Если это случится – я приду за тобой. Также молча они взялись за руки, нежно переплетая пальцы. В это же время тренировочное поле магического многоборья было залито ясным лунным светом. Рональд с рубашкой насквозь мокрой от усердия парировал вымышленные атаки, его тело двигалось с грацией и силой, заставляя зрителей задерживать дыхание. Сегодня была отработка командной тактики, и вокруг царила веселая, шумная атмосфера. Бруклин Эйс стояла у самого входа на трибуны в изящном темно-зеленом бархатном платье. В руках она сжимала небольшой сверток – флакон с редким эликсиром выносливости, который Рон хотел бы попробовать на тренировке. Она пришла искренне. После его сообщения: «Измотался. Скучаю». Что-то дрогнуло в ее ледяной крепости. Она хотела его поддержать. Просто быть рядом. Но между ней и полем существовала невидимая стена. Не барьер магии, а живой, громкий круг девушек – оборотней-лисиц с пушистыми хвостами, нимф с поблескивающей чешуей, парочки веселых зомби-чирлидерш. Они смеялись, передавали фляги с водой, выкрикивали имена игроков, создавая плотное, неформальное кольцо общения. Когда Бруклин попыталась приблизиться, чтобы лучше видеть Рона, ее взгляд скользнул по ним. Их смех на мгновение затих. Они увидели идеальную прическу, бархат, холодные изумрудные глаза, безупречную осанку. Увидели не девушку, пришедшую к парню, а аристократку. Чужую. Ту, что с презрением смотрит на их простые радости. Они не сказали ни слова, не сделали грубого жеста. Они просто… не расступились. Их веселье продолжилось, но теперь Бруклин оказалась снаружи этого круга, в одиночестве, будто за стеклянной витриной. Она застыла, как изваяние. Ее пальцы так сильно сжали сверток, что хрустнула бумага. Она видела, как Рон, закончив упражнение, обернулся, ища ее взгляд. Он увидел ее, и лицо гуля озарила радостная, усталая улыбка. Он сделал шаг в ее сторону. – Рон, смотри! – звонко крикнула одна из лисиц, показывая на падающий манекен. – Эй, герой, ты же не бросишь нас! – подхватила нимфа, кидая ему в руки полотенце. Его на мгновение окружили. Он бросил беспомощный, извиняющийся взгляд через чьи-то плечи. И этого было достаточно. Бруклин развернулась. Ее шаги по каменным ступеням отстукивали четкий, холодный ритм. У самого выхода с поля, не глядя, она разжала пальцы. Маленький бархатный сверток с тихим шуршанием упал в промерзший куст можжевельника. Они встретились позже, в пустом классе древних языков. Рон нашел ее там, сидящей на подоконнике и смотрящей в темное окно. – Брук, – его голос был мягким, но усталым. – Я видел тебя. Я… я был так рад, что ты пришла. Она не обернулась. – Очевидно, я помешала. – Нет. Ты не помешала. Они… – он вздохнул, подбирая слова. – Они не хотели сделать тебе больно. Они просто… не знают, как с тобой быть. Ты для них как картина в позолоченной раме в музее. Все видят: красиво, безупречно, ценно. Но нельзя подойти, тронуть, сесть рядом и болтать о глупостях. Бруклин фыркнула, но в этом звуке не было силы, только горечь. Рон подошел ближе, осторожно взял ее холодную, сжатую в кулак руку. – Я этого боюсь, понимаешь? – прошептал он. – Боюсь, что однажды ты решишь, что быть такой картиной – единственный безопасный способ существовать. И навсегда закроешься в этой раме, за стеклом. И тогда все мои крики, что я здесь, что я люблю тебя, будут просто… отражаться от него. Не долетая. В его словах не было упрека. Была боль. И страшное предчувствие. Бруклин наконец повернула к нему лицо. И прежде чем она успела нахмуриться, отвести взгляд, напустить привычный холод, он увидел, что в ее изумрудных глазах промелькнула не ярость, а паника. Чистый, детский страх от того, что он, возможно, говорит правду. – Прости меня, – тихо прошептала волчица, и по ее щеке скатилась одна единственная тихая слеза. А в поместье Винтер-Харт, в кабинете Уильяма, царила тихая, сосредоточенная атмосфера. За массивным дубовым столом, освещенный мягким светом лампы из мутного стекла, сидел сам вампир. Перед ним были разложены не учебники и не протоколы студсовета, а каталоги. Каталоги ювелиров, работающих с магическими сплавами, граверов по обсидиану и лунному серебру, алхимиков, специализирующихся на вечных инкрустациях. Уильям изучал эскиз помолвочного кольца – тонкого, с внутренней гравировкой, которая должна была светиться при прикосновении партнера. Его брови были сведены в выражении крайней серьезности, как если бы он решал судьбу королевства. Дверь скрипнула, впуская вихрь энергии в образе Эрика. В руках его дядя держал поднос с двумя кружками дымящегося какао, увенчанного горой зефира. – Мыслитель! – провозгласил Эрик, ставя поднос на стол так, что каталоги едва не полетели на пол. – Подкрепись! Мозговая активность требует калорий! Уильям, вздохнув, отодвинул яркие листы и молча взял кружку. Эрик ухмыльнулся, устроившись в кресле напротив. – Что там у тебя? Сокровища любимому подбираешь? – Он присмотрелся к эскизам, и его шутливое выражение сменилось на понимающее, почти нежное. – О-хо-хо. Дело-то серьезное. Уильям покраснел бы, если бы мог, но лишь отвел взгляд. – Двенадцатого декабря Mon chéri станет совершеннолетним. – И ты хочешь задать вопрос, – констатировал Эрик, его голос потерял хрипловатость, став значительно теплее. – Правильно делаешь. Возлюбленный твой этого заслуживает. И ты – тоже. Уильям кивнул, снова глядя на эскизы. – Я хочу, чтобы все прошло безупречно. Чтобы он запомнил этот миг навсегда. Эрик отхлебнул какао, задумчиво наблюдая за племянником. – Слушай, Уилл. Забудь на минуту про безупречность. И про эти каталоги. – Он жестом остановил возражение. – Ты хочешь связать свою вечность с его вечностью. Это не про идеальное предложение. Это про то, что в ваших сердцах. Он наклонился вперед. – Спроси его. Или покопайся в собственной памяти. Какая у него была самая сокровенная, детская, может, даже глупая мечта? Не про тебя – с тобой его мечта уже сбылась. А про что-то свое, волшебное, личное. Про танцующий лес из сказки, про полет на спине феникса, про что угодно. – Эрик улыбнулся, и в его серебристых глазах вспыхнула мудрость, которую он обычно прятал за маской беззаботности. – И воплоти эту мечту в своем предложении. Поверь, для него это будет важнее любой клятвы, выгравированной на самом редком металле. Это будет ключ не к его согласию, а к той самой детской комнатке в его душе, куда никто, кроме тебя, не должен иметь доступ. Уильям замер, уставившись на пламя в камине. Слова дяди падали, как семена, на благодатную почву. Он отложил каталог. В его серебристых глазах замелькали обрывки воспоминаний: Габриэль, маленький, с пушистыми ушками, что-то увлеченно рассказывающий, размахивая руками… Идея, зреющая в нем неделями, вдруг обрела форму. Не просто публичное признание. А воплощение сказки. Для своего волчонка. – Спасибо, – тихо сказал Уильям, его голос звучал тверже. Эрик широко улыбнулся, обнажив клыки, и потянулся за зефиром. – Не за что, романтик. Теперь давай планируй. И не забудь про мой плюс один на свадьбе. Я сыграю вам на гитаре. За окном кабинета ноябрьская ночь сгущалась, ткущая из темноты и звезд паутину, в которой уже начали завязываться узлы судеб, обещаний и самых важных вопросов.