Шелк, бархат и лунный свет

Первый снег выпал накануне. Сад поместья Винтер-Харт преобразился: тяжелые готические арки беседок утонули в пушистых шапках, гравийные дорожки стали бесшумными, а каждая веточка дерева была оторочена хрустальным инеем. Все было замерзшим, безмолвным и невероятно чистым в серебристом свете луны. Габриэль и Уильям шли по главной аллее, их шаги оставляли первые следы на девственном покрове. Воздух был холодным, колючим, пахнущим хвоей и тишиной. Габриэль закутался в длинный меховой плащ Уильяма, под которым выглядывал только кончик рыжего хвоста и алое бархатное жабо домашнего жилета. Он шел, прижавшись к возлюбленному и вложив в его прохладную ладонь свою теплую. – Уилл, – тихо сказал Габриэль, коснувшись пальцами тонкой серебряной цепочки на своей шее. – Знаешь, я сегодня поправил застежку. Она немного расшаталась. Уильям повернул к нему лицо, его серебристые глаза стали вопросительными в лунном свете. – Артефакт исцеления на ней – один из самых важных подарков в моей жизни, – продолжил оборотень, и его голос приобрел ту самую мягкую, немного хрипловатую серьезность, которую Уильям слышал лишь в редкие, самые сокровенные моменты. – Равно с алым мечом. Не из-за цены. А из-за того, что ты вложил в него часть себя. Часть своей заботы. Я ношу их и чувствую тебя, даже когда тебя нет рядом физически. Будто ты всегда держишь меня за руку и не даешь оступиться слишком сильно. Уильям остановился. Его прохладные пальцы мягко накрыли руку Габриэля, лежащую на цепочке. – Mon chéri, – его бархатный голос был тише хруста снега под ногами. – Я подарю тебе хоть весь мир, если это понадобится для твоего счастья или безопасности. Весь мир, со всеми его звездами и секретами. Габриэль поднял на него свои огромные изумрудные глаза. В них не было благоговения перед масштабом обещания. Была только тихая, безграничная нежность. – Главное, чтобы в этом мире всегда был ты, – прошептал он. – Ты – мой самый ценный артефакт. Мой личный оберег от всех бурь. Они продолжили путь. Габриэль, томясь в предвкушении дня рождения, предвещающего совершеннолетие, чувствовал, как по телу разливается сладкое, щекочущее волнение. Он не знал, что именно готовит возлюбленный, но чувствовал – что-то грандиозное и прекрасное. Воздух вокруг вампира вибрировал от скрытого напряжения, от тайны, которую тот носил в себе с таким достоинством и легким страхом. И Габриэлю хотелось крикнуть: «Я знаю! И я уже сказал «Да» миллион раз в своем сердце!», но он молчал, купаясь в этом сладостном ожидании. А Уильям… Уильям нес в себе эту тайну, как драгоценный, хрупкий флакон. Эрик был прав. Он копался в воспоминаниях, нашел ту самую детскую сказку и уже отдал приказы, чтобы воплотить ее в жизнь. Все было готово. Но теперь, на пороге, его охватывал леденящий страх, не имеющий ничего общего с опасностью или логикой. Это был страх влюбленного, стоящего на краю вечности. А что, если он откажет? Разум тут же осыпал этот страх насмешками: Габриэль, который отдавал за него душу, который просыпался и засыпал с его именем на губах… Но сердце, это глупое, древнее сердце, билось чуть чаще от одной лишь мысли. Чтобы отогнать призраки, он заговорил о другом, но столь же важном. – Все материалы твоего отца в архивах академии, – сказал Уильям, глядя вдаль, на темный силуэты башен. – Они теперь под наблюдением старших преподавателей и занесены в специальный каталог. Я лично проследил, чтобы ни один том не был утерян или изъят без надлежащей записи. Но… мне самому так и не удалось узнать ничего более того, что и так нам известно… Габриэль вздохнул, и его дыхание превратилось в маленькое облачко. – Это не удивительно. Они отправляли столько экспедиций… профессионалов высочайшего класса. И ничего. Ни следов, ни обломков, ни магического эха. Как будто он просто шагнул в другое измерение и закрыл за собой дверь. Габриэль помолчал, а потом добавил с такой непоколебимой, тихой верой, что Уильяму захотелось обнять его и никогда не отпускать. – Но пока нет тела… нет доказательств, что он ушел навечно… я буду верить, что он жив. Где-то. И однажды найдет дорогу домой. Уильям кивнул, не споря. Эта вера была частью Габриэля, такой же, как его рыжие кудри или зеленые глаза. И он будет охранять и ее. Они дошли до центра сада, до круглой площадки, окруженной спящими розами. Здесь снег лежал идеально ровным кругом, будто сценой. Луна висела прямо над ними, огромная, холодная и невероятно близкая. Уильям остановился и повернулся к Габриэлю. Он взял обе его руки в свои. – Mon chéri, – начал он, и его голос, обычно такой безупречный, дрогнул на самой малой, почти невидимой ноте. – У меня к тебе один вопрос. Габриэль замер, и его ушки настороженно вытянулись, ловя каждый звук. – Согласен ли ты… – Уильям сделал крошечную паузу, будто набираясь смелости для последнего прыжка, – станцевать со мной на Зимнем Балу? В ночь солнцестояния. Первый танец. Он не спрашивал о помолвке. Не сейчас. Этот вопрос был преддверием. Ключом, который отопрет дверь в тот самый, главный момент. И в нем заключалась вся его надежда, весь страх и вся бесконечная любовь. Изумрудные глаза Габриэля расширились, наполнились лунным светом, а потом… засветились изнутри таким теплым, безудержным счастьем, что Уильяму показалось, будто в его собственную замерзшую грудь упала крошечная, живая звезда. Он не сказал ни слова. Ответом стал поцелуй. Габриэль потянулся к нему, обвил шею руками и приник к его губам со всей нежностью и страстью, на которую был способен. Это был глубокий, долгий поцелуй, в котором слились обещание, благодарность, предвкушение и безоговорочное «да» на все возможные и невозможные вопросы, которые Уильям когда-либо осмелится задать. И когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, Габриэль прошептал прямо ему в уста, касаясь их кончиком носа. – Да, мой милый. На первом танце, на последнем, и на всех, что будут между ними. Я буду танцевать только с тобой. И под холодным ноябрьским небом, в саду, усыпанном алмазами инея, они стояли, обнявшись, уже не двое, а одно целое, готовое шагнуть вместе в грядущую зиму и в свою навеки обретенную вечность.