Шелк, бархат и лунный свет

Огонь. Все вокруг Бруклин должно было гореть огнем. Именно так она представляла себе свой восемнадцатый день рождения – не просто праздник, а триумфальное, ослепительное шоу, по сравнению с которым померкнут все предыдущие вечеринки в академии. Она стояла перед огромным трюмо в своей спальне, заваленной коробками с платьями, образцами тканей и эскизами декора, и критически разглядывала свое отражение. – Пламя в ночи, – решила она, примеряя мысленно платье из алой тафты с воланами, похожими на языки огня. Нет, слишком прямолинейно. – Холодный огонь – серебристо-голубое, с кристаллами, мерцающими, как ледяные всполохи. Ближе, но… не то… За ее спиной, словно часть теневого театра, беззвучно двигалась Широ. Призрак в одном из своих многих черно-белых платьев аккуратно перебирала украшения на бархатной подушке, время от времени молча протягивая Бруклин то одну, то другую вещицу: серебряную заколку в виде летучей полумесяца, ожерелье из черного жемчуга. Их общение давно превратилось в тихий, почти телепатический ритуал. Широ не лезла с советами, не восхищалась без причины, не сплетничала за спиной. Она была идеальным молчаливым союзником, островком спокойствия в вечно бушующем море амбиций Бруклин. – Это все выглядит как старье, – наконец выдохнула Бруклин, отбрасывая эскиз. – Мне нужно… Нечто, что скажет: я лучшая, мне плевать на чужое мнение. Широ подняла на нее свои темные, непроницаемые глаза, затем медленно кивнула и указала на эскиз, который Бруклин отбросила в самом начале – строгое платье-футляр глубокого, почти черного цвета, с единственным украшением – асимметричным драпированным плечом, из-под которого струился водопад кружевных перьев. Ни огня, ни льда. Власть. Изысканная, безраздельная власть. Бруклин замерла, глядя на эскиз, а потом на свое отражение. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. – Да, – просто сказала она. – Именно это. Внизу, в гостиной, раздался знакомый, жизнерадостный голос, нарушивший сосредоточенную тишину. – Принцесса, ты там не замерзла в своих башнях? Я принес пропитание! Говорят, великим творцам нужен сахар для вдохновения! Рон. Бруклин закатила глаза, но это был ритуал – показательное раздражение, за которым скрывалось теплое ожидание. Она сошла вниз и увидела его, развалившегося на диване с видом полного хозяина с коробкой дорогих трюфелей в одной руке и пультом от музыкальной системы в другой. Он был в простой футболке и трениках, но голубые глаза сияли так, будто был облачен в парчу. – Ты всегда врываешься, как ураган, – сказала она, но позволила ему потянуть себя на диван. – Зато честно, – ухмыльнулся он, вкладывая ей в руку шоколадную конфету. – Никаких скрытых мотивов. Только я, ты и угроза твоему гардеробу от пятен от шоколада. Ну, как продвигается Великое Преображение? Он слушал ее часовую тираду о тканях и украшениях с неподдельным интересом, временами вставляя и свое мнение. – Звучит опасно. Мне нравится… А если добавить еще немного хаоса? Рон не боялся ее остроумия, ее колкостей, ее высоких стандартов. Он сам был из того же теста – яркий, талантливый, знающий себе цену. Но в нем было то, чего так не хватало ей – безудержная, легкая жизнерадостность, способность сбрасывать маску и просто быть собой. И он видел в ней не только ледяную королеву, но и ту самую целеустремленную, упрямую девчонку, которая в десять лет решила, что станет лучшей во всем, и с тех пор не сворачивала с пути ни на шаг. – Брук, – сказал он, когда она замолчала, закончив описание желаемого освещения. – Это будет воистину потрясающе. Потому что это – ты. А ты не умеешь делать что-то наполовину. Меня это пугает и сводит с ума одновременно. Она посмотрела на него, на его беззаботную улыбку и в то же время – на серьезный, понимающий взгляд в голубых глазах. И в ее душе, пусть на миг, смолкла привычная буря. Позже, оставшись одна, она взяла телефон. Прокрутила список контактов, на секунду задержавшись на имени – Габриэль. Их день рождения. Двенадцатое декабря. Раньше они всегда праздновали вместе, находя неуклюжий компромисс между ее шумными тусовками и его тихими посиделками с книгами. Оба оставались в легкой обиде, но делали вид, что довольны – ради родителей и друг друга. Бруклин набрала номер. Он ответил почти сразу, голос прозвучал настороженно, но тепло. – Брук? – Звоню насчет двенадцатого, – начала она без предисловий, глядя в свое отражение в темном окне. – Я думаю, нам стоит отметить его по отдельности в этом году. На том конце провода повисло короткое, удивленное молчание. – По отдельности? Но мы же всегда… – Именно поэтому, – перебила она, и в ее голосе не было привычной колкости, только усталая решимость. – Мы уже не дети, которых нужно заставлять делить торт. Мы взрослые. У нас разные жизни, разные компании, разные представления об идеальном празднике. Все эти годы мы искали компромисс, и в итоге ни один из нас не был по-настоящему доволен. Ты терпел мою музыку, а я зверела от твоей вечной тяги к тишине. Она слышала его тихое дыхание в трубке. – Так что в этом году, – продолжила Бруклин, выпрямляя спину, – отмечай так, как хочешь ты. Со своим вампиром, с тишиной, с теплым пледом и глупыми фильмами. А я отмечу так, как хочу я. Без компромиссов. Пауза затянулась. – Ладно, – наконец, неохотно сказал Габриэль. – Если ты так хочешь… Тогда… приходи на наш семейный бал. В поместье Винтеров. Только самые близкие. Начало в десять. Бруклин почувствовала, как в горле встал неожиданный комок. Семейный бал… у Винтеров, которые стали для Габриэля большей семьей, чем их собственная мать. – Хорошо, – ответила она, и голос ее на миг сдал. – Я, возможно, загляну на танец. А ты… – она сделала вдох, возвращая себе контроль, – ты приходи на мою вечеринку. Тоже в десять. В нашем поместье. Будет… громко. И много людей. Но… Она замолчала, подбирая слова, которые не звучали бы как слабость. – Но что? – мягко спросил Габриэль. – Не приводи с собой Айви, – выдохнула Бруклин, и в этих словах прозвучала вся ее старая боль, ревность и непроходящая обида. – Это… моя ночь. Пожалуйста. На другом конце провода было тихо. Слишком тихо. – Хорошо, – наконец сказал Габриэль, и в его голосе слышалось сожаление, но не гнев. – Заглянем только я и Уильям. Обещаю. Бруклин с облегчением повесила трубку. Она опустила телефон и долго смотрела на свой образ в окне – девушку в идеально подобранном платье, с безупречной прической и глазами, в которых плясали отражения городских огней. Завтра она позвонит организаторам, утвердит последние детали, отшлифует каждую мелочь. Но сейчас, в тишине пустого семейного поместья, где единственным звуком было тиканье напольных часов, она чувствовала странную пустоту. Не одиночество – к одиночеству она привыкла. А скорее… пустоту. Щель между тем, кем она решила быть – пламенем, льдом, властью – и той девочкой, которая когда-то пила какао в дождь с братом и лучшей подругой, веря, что так будет всегда. Она резко отвернулась от окна. Эта девочка исчезла шесть лет назад, растворившись в том же тумане, что и отец. Осталась только Бруклин Эйс. И ее ночь, ее восемнадцатилетие, должно было стать не праздником потерь, а манифестом того, что она выжила. И выжила – победив. На следующую ночь в Стигийской академии, в главном холле под готическими сводами, собралась почти вся школа. В центре зала на мраморном полу был выложен сложный магический круг из светящейся серебряной пыли и сандала. Здесь, в преддверии зимнего солнцестояния, проходил древний и торжественный ритуал выбора того, кому выпадет честь запустить финальные салюты на главном балу – фейерверки, которые, по легенде, могли исполнять даже самые сокровенные желания. Обычно жребий выбирал одного, реже – двух учеников выпускного курса. Атмосфера была напряженной и полной ожидания. Бруклин стояла в толпе рядом с Роном и Широ, ее поза была безупречно спокойной, но внутри все сжалось в тугой узел амбиций. Она должна была быть избрана. Это был бы идеальный финальный штрих к ее триумфу, символ ее статуса. Вокруг запели на древнем диалекте, и свет в круге вспыхнул, закрутившись вихрем искр. Из сияния начал формироваться силуэт – женский, с гордой осанкой и узнаваемым изгибом пушистого хвоста. Имя пронеслось по залу шепотом, а затем вырвалось восторженным ревом. – Бруклин! Ее дымный, элегантный силуэт парил в центре круга. Волна аплодисментов и криков захлестнула зал. Волчица-оборотень позволила себе редкую, неподдельную улыбку победы. Рон схватил ее в объятия, кружа от восторга. – Я же говорил! Ты – королева бала! – кричал он прямо ей в рыжее ухо, и она, смеясь, отталкивала его, но сердце пело. Церемония, казалось, была завершена. Но маги не рассеяли круг. Свет снова заколебался, и из него стал проявляться второй силуэт – мужской, с очертаниями мягких волчьих ушей и таким же пушистым хвостом. – Габриэль! – проревел зал не менее восторженно. Близнецы будут править балом. Бруклин увидела, как в толпе Уильям, стоя рядом с ее братом, с нежностью, предназначенной только для него, поднес к губам его руку и запечатлел на кисти долгий, почтительный поцелуй. Габриэль сиял, его ушки радостно подрагивали. На секунду Бруклин почувствовала что-то теплое и колющее одновременно – гордость за брата и щемящую грусть от той дистанции, что их разделяла. Атмосфера достигла пика ликования. Но даже тогда свет в круге не погас. Он снова вспыхнул, яростно и непредсказуемо, вытягиваясь в третий, совсем неожиданный силуэт. Женский. С тонкой талией, очертаниями настороженных кошачьих ушек и хвоста с бантиком… Шум в зале умер так внезапно, словно кто-то перерезал горло самой громкости. Воцарилась гробовая, леденящая тишина. Все глаза, полные недоумения, шока, а кое-где и зарождающегося недоверия, были прикованы к третьему силуэту. К Айви Мэй. Бруклин застыла. Ее собственная победа, ее триумф – все мгновенно перечеркнулось этой абсурдной, невозможной картиной. Трое? За всю историю такого не было! И почему именно она? Эта… эта предательница, эта тихоня, которая даже войти в академию достойно не может! Ее взгляд, ледяной и острый как шип, метнулся через толпу к бледному, испуганному лицу Айви, а затем – к профилю Габриэля, в котором читалась растерянность и тревога. В этой давящей, неловкой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием магического круга, висел невысказанный, но понятный всем вопрос: Как? И что это значит?