Шелк, бархат и лунный свет

Ночной воздух был холодным и прозрачным, когда экипаж остановился у ворот поместья Эйс. Габриэль сжимал в руке кольцо на тонкой серебряной цепочке – он решил пока не надевать его на палец, чтобы сохранить их тайну хотя бы до конца этой ночи. Рядом с ним Уильям, безупречный и спокойный, но Габриэль чувствовал, как напряжены его мышцы под тканью фрака. Кончик пушистого рыжего хвоста нервно подрагивал, а волчьи ушки то и дело настороженно поворачивались, улавливая звуки ночи. – Все будет хорошо, Mon chéri, – тихо сказал вампир, целуя его в висок, между мягкими ушками. – Мы просто поздравим твою сестру и уедем. Габриэль кивнул, но тревога уже поселилась в его груди. Он не знал, что это предчувствие – не просто нервы перед встречей с Бруклин после их разговора о раздельном праздновании. Они вышли из экипажа и направились к парадному входу. Музыка доносилась изнутри, смех, звон бокалов. Все выглядело как идеальная вечеринка. Но не успели они подняться на крыльцо, как небо над поместьем полыхнуло ослепительной белой вспышкой. – Что это? – Габриэль замер, его уши прижались к голове, а хвост замер в напряженном завитке. Уильям мгновенно оказался рядом, прикрывая его собой, серебристые глаза сканировали пространство в поисках угрозы. Вспышка погасла так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь странное, давящее чувство пустоты. Из дома выбежал Рон. Его лицо было белым как мел, голубые глаза – растерянными и испуганными. – Бруклин! Айви! – крикнул он, не замечая никого вокруг. – Они были наверху... я слышал крик, а потом... Он не договорил. Габриэль, не слушая больше, рванул в дом, взлетая по лестнице через три ступеньки. Уильям – за ним, беззвучной тенью. Спальня Бруклин была пуста. Только смятое покрывало на кровати, опрокинутая коробка с подарком на полу и странный запах – старой магии. На секретере у окна не хватало одной вещи. – Дневник отца исчез, – прошептал Габриэль, оглядываясь. – И их... их нигде нет. Рон, вбежавший следом, схватился за косяк, пытаясь справиться с дыханием. – Я слышал, как они поссорились. Айви пришла с Феликсом, а Бруклин разозлилась... они поднялись сюда поговорить. А потом... – Артефакт, – Уильям закончил за него, и его голос был ледяным, почти безжизненным. – Дневник Эйланда Эйса был магическим артефактом. Вероятно, их совместное прикосновение активировало его. Габриэль медленно опустился на край кровати. В изумрудных глазах плескался ужас, который он пока не мог осознать. Рыжий хвост бессильно свесился вниз. – Они... они исчезли? Прямо здесь? В нашу ночь? – его голос сорвался. Уильям опустился рядом, обнимая его за плечи. – Мы найдем их, Mon chéri. Я обещаю. Следующие трое суток превратились в размытую, серую ленту. Габриэль почти не спал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел белую вспышку и представлял, как сестра и подруга растворяются в ней навсегда. Уильям был рядом постоянно – молчаливый, непоколебимый, как скала. Он организовал поиски через связи семьи Винтер, подключил магический сыск, лично объездил все места в радиусе ста миль, где мог быть открыт портал. Ничего. – Они не умерли, – говорил он Габриэлю, когда тот начинал отчаиваться. – Артефакт перенес их в другое измерение. Мы найдем способ их вернуть. Но способ не находился. Алиса и Рикка примчались в поместье Винтер-Харт на следующую ночь. Рикка плакала, виня себя в том, что не пошла с Айви на вечеринку. Алиса, бледная и сосредоточенная, помогала Уильяму анализировать магические следы в спальне Бруклин. Только они сохраняли холодную голову среди всеобщей паники. – Следы ведут в никуда, – сказала горгулья после долгого изучения, поправляя очки. – Буквально. Это не портал в известное нам место. Это что-то за гранью. Рон почти не выходил из дома Бруклин. Он сидел в ее комнате, сжимая в руках подушку, которая еще хранила запах ее духов. Габриэль навещал его, но они почти не разговаривали – оба боялись сказать вслух то, что думали. В кресле у окна, свернувшись в прозрачном безмолвии, сидела Широ. Ее призрачное тело в черно-белом платье казалось еще более эфемерным, чем обычно, а темные глаза под густой челкой ничего не выражали. Но Рон знал – она чувствовала, переживала и ждала вместе со всеми. Широ ничем не могла помочь – призраки бессильны против магии порталов – но она оставалась здесь, в комнате, где в последний раз видела лучшую подругу. Она не проронила ни слова. Только сидела в кресле, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку – туда, где исчезла Бруклин. Рон иногда говорил с ней. Не потому, что ждал ответа, а потому что молчание в этой комнате было слишком громким. На третьи сутки он просто сел рядом, и Широ, чуть склонив голову, коснулась его плеча своей холодной, почти невесомой рукой. Это был ее способ сказать: «Ты не один». Феликс появился на вторую ночь. Он выглядел так, будто сам прошел сквозь ад – растрепанный, с красными от бессонницы глазами, его демоническая сущность едва заметно пульсировала алым под кожей. – Я не должен был отпускать ее одну, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я чувствовал, что что-то не так. Но она сказала: «Я справлюсь». И я поверил. – Мы все виноваты, – перебила его Алиса, но в ее голосе не было обвинения. – И никто конкретно. Сейчас важно не искать крайнего, а искать способ их вернуть. Их общая беда сплотила всех. Даже те, кто раньше едва перекидывались парой слов, теперь сидели за одним столом, листали старые фолианты, вызывали духов, пробовали десятки заклинаний поиска. Родители Алисы, Рикки, даже Рона и Феликса – все, кто мог, подключились к поискам. Кроме одной. – Ты звонил матери, Mon amour? – спросил Уильям на вторую ночь, когда Габриэль сидел у окна, глядя на луну. – Звонил, – голос оборотня был безжизненным, уши печально прижаты к голове. – Она ответила: «Я уверена, они найдутся. У меня сейчас важные переговоры». Уильям промолчал, но его серебристые глаза потемнели. – Она хотя бы спросила, как ты? – осторожно поинтересовался он. – Нет. – Габриэль усмехнулся – горько, безрадостно. – Она спросила, не звонил ли я Бруклин до ее исчезновения. Потому что у той остались неподписанные документы по семейному фонду. Он замолчал, сжимая кулаки, кончик хвоста нервно дергался. – Знаешь, Уилл, меня всегда удивляло, как твои родители – занятые, влиятельные – находили время, чтобы быть с тобой. А моя мать... у нее всегда есть дела поважнее. Вампир подошел и обнял его сзади, уткнувшись носом в рыжие волосы, пахнущие осенними листьями. – Отныне моя семья – твоя семья, Mon chéri. И они уже любят тебя. Габриэль закрыл глаза, позволяя этому теплу согреть себя. Но внутри все равно было пусто и холодно. На третью ночь, когда надежда почти угасла, когда Габриэль уже начал шептать молитвы древним богам, в которых сам не верил, небо над поместьем Винтер-Харт снова полыхнуло белым светом. Прямо в саду. У старой беседки, где они с Уильямом часто сидели под луной, прижимаясь друг к другу, слушая, как ветер играет в кронах деревьев. Габриэль выбежал первым, босиком, в одной рубашке, не чувствуя холода. Уильям – за ним, на ходу набрасывая на возлюбленного свой длинный черный плащ, расшитый серебряными нитями. Белая вспышка уже угасала, оставляя после себя клубы серебристого тумана. На траве, среди пожухлых листьев, лежали три фигуры. Бруклин. Ее рыжий хвост был спутан, как и роскошные волосы, а волчьи ушки настороженно топорщились. Айви – с усталым видом и прижимающая кошачьи ушки к голове. И мужчина. Рыжие, тронутые благородной сединой волосы. Высокий рост, изможденное, но такое родное лицо. Изнанка его длинного волчьего хвоста поседела, а уши, такие же острые, как у детей, были прижаты от слабости. – Папа... – прошептал Габриэль, и его ноги подкосились. Уильям подхватил его, не давая упасть. Эйланд Эйс открыл глаза. Изумрудные – такие же, как у Габриэля и Бруклин – они были мутными от слабости, но в них теплилась жизнь. – Габриэль... – его голос был хриплым, почти неслышным, но в нем звучала та самая отцовская теплота, которую оборотень не слышал шесть долгих лет. – Сынок... Я вернулся. Габриэль рухнул на колени рядом с отцом, обнимая его, прижимая к себе, чувствуя, что он настоящий, теплый, живой. Слезы градом текли по его щекам, волчьи уши дрожали, хвост беспомощно бился по земле. – Ты вернулся... ты правда вернулся... Рядом Бруклин, уже пришедшая в себя, сидела, обхватив колени, и смотрела на брата и отца. Айви, бледная, но целая, держала ее за руку. Габриэль, все еще держась за плечо отца, повернулся к сестре. Она сидела на траве, бледная, с красными глазами, но живая. Настоящая. – Сестренка, – голос его дрогнул, когда он притянул ее в крепкие объятия, прижимая к себе вместе с Айви. – Вас так долго не было... Бруклин замерла в его руках на секунду, а потом выдохнула – судорожно, с болью, и ее пушистые уши прижались к голове. – Долго? – переспросила она, и в ее изумрудных глазах плеснулся тот самый детский страх, который она так тщательно прятала годами. – Габриэль... сколько? Он не понял вопроса. Только крепче прижал ее к себе, одной рукой обнимая сестру, а другой – сжимая ладонь Айви. Кошка-оборотень, всхлипнув, прижалась к ним всем, и так они сидели – трое, снова вместе. – Трое суток, – тихо сказал Уильям, подходя ближе. Его голос был удивительно мягким, а серебристые глаза светились в лунном свете. – Вас не было трое суток, Бруклин. – Трое суток... – повторила она, глядя на свои руки, на брата, на Айви. – А нам казалось – пара часов... Габриэль отстранился, заглядывая ей в лицо. Его изумрудные глаза, такие же, как у нее, блестели от слез. – Неважно, – сказал он твердо, проводя ладонью по ее щеке, по дрожащему уху. – Главное – вы здесь. Вы живые. И теперь... – он перевел взгляд на отца, который все еще лежал на траве, тяжело дыша, но улыбаясь, – теперь все дома. Новость о возвращении Эйланда Эйса разлетелась мгновенно. К рассвету у ворот поместья Винтер-Харт собрались журналисты, зеваки, просто любопытные. Но власти среагировали быстро – Эйланда забрали в закрытый реабилитационный центр, объяснив это заботой о его здоровье и безопасности. – Мы будем навещать тебя, – пообещал Габриэль, прощаясь с отцом. – Как только разрешат. Эйланд, сидящий в кресле-каталке, слабо улыбнулся. Рыжие с сединой волосы блестели в свете магических ламп, а хвост устало лежал на коленях. – Я никуда не денусь, сынок. Шесть лет ждал – подожду еще немного. Перед тем как его увезли, он попросил минуту, чтобы поговорить с Уильямом. Габриэль отошел, но видел, как отец что-то тихо говорит вампиру, а потом протягивает руку. Уильям, чуть склонив голову, пожал ее – долгим, почтительным рукопожатием. – Он принял тебя? – спросил Габриэль, когда Уильям вернулся. – Он сказал, что рад, что у тебя есть кто-то, кто будет защищать тебя, когда его нет рядом, – тихо ответил вампир. – И что он надеется присутствовать на свадьбе. Габриэль почувствовал, как сердце пропустило удар. – Ты ему сказал? – Не пришлось. Он сам понял. Сказал, что видел кольцо на цепочке у тебя на шее. – Уильям чуть улыбнулся, и в его глазах зажглись те самые озорные полумесяцы. – У твоего отца отличная наблюдательность. Как у настоящего исследователя. Девочек забрали в лазарет академии для обследования. Физически они были целы – только ушибы на коленях и легкая магическая истощенность, которая пройдет после нескольких ночей крепкого сна. Им прописали покой и какао с зефиром три раза в сутки. Рон и Феликс не отходили от них ни на шаг. – Больше никогда не исчезай, – хрипло сказал гуль, прижимая Бруклин к себе. Его голубые глаза покраснели от бессонницы. – Я с ума сошел. – Я и не собиралась, – буркнула Бруклин, но не отстранилась, и ее хвост умиротворенно обвил его руку. – Это была не моя идея. Феликс, стоя у кровати Айви, молчал. Его демоническая сущность успокоилась, глаза снова стали серыми. Но когда Айви взяла его за руку и тихо сказала: «Я тоже скучала», он наконец выдохнул и опустился на стул, не отпуская ее ладони. Алиса, Рикка и Широ пришли на следующую ночь с огромной корзиной фруктов и магических леденцов от стресса. – Вы нас напугали, – строго сказала Алиса, поправляя очки, ее фиолетовые глаза были серьезными. – Больше так не делайте. – Мы постараемся, – улыбнулась Айви. – Я тебя люблю, дурочка, – Рикка разрыдалась, обнимая подругу, ее нимфья чешуя на запястьях тревожно поблескивала. – Не умирай больше, ладно? – Я и не умирала, – рассмеялась Айви. – Но ладно, договорились. А Широ... Широ просто стояла у кровати Бруклин, сложив прозрачные руки на груди. Она не плакала – призраки не плачут. Но в ее темных глазах, обычно пустых, теперь теплилось что-то живое, теплое. Бруклин молча протянула руку, и Широ, коснувшись ее холодными пальцами, присела на край кровати – безмолвная, но верная как всегда. В ту же ночь, когда все немного пришли в себя, раздался звонок. Габриэль взял трубку и вышел в коридор. На экране высветилось: мама. – Да. – Я слышала, они вернулись, – голос матери был ровным, почти безэмоциональным. – С ней все в порядке? – С Бруклин – да. С отцом – тоже. Его забрали в реабилитационный центр. Пауза. Габриэль слышал ее дыхание – ровное, контролируемое. – Хорошо. Передай, что я рада. – Мам, – он не выдержал. – Ты даже не спросила, как я? Как мы с Уиллом были все эти дни? Мы не спали, искали их, боялись, что никогда больше не увидим... – Габриэль, – перебила она, и в ее голосе вдруг проскользнуло что-то, похожее на усталость, – Я не знаю, как быть матерью. Я не знаю, как говорить о чувствах. Я умею только работать. Прости. И она положила трубку. Габриэль стоял в коридоре, сжимая телефон, и смотрел в одну точку. – Mon chéri? – Уильям вышел следом. – Все в порядке? – Она сказала «прости», – тихо ответил Габриэль. – Кажется, впервые в жизни. Уильям обнял его, ничего не говоря. Иногда молчание было лучше любых слов. Через сутки Алиса, вернувшись из дома, принесла новость. – Твоя мать подала на развод, – сказала она Габриэлю, когда они сидели в гостиной Винтер-Харт. – Моя мама работает в канцелярии, видела документы. Габриэль не удивился. Он только кивнул, его рыжие уши печально прижались к голове. – Она сказала, что больше не может так жить, – продолжила Алиса. – Что шесть лет ждала, надеялась, а теперь, когда он вернулся... поняла, что между ними уже ничего не осталось. Она уезжает в другой город. Хочет пройти курс психотерапии. – Может, когда-нибудь она найдет в себе силы извиниться перед нами, – тихо сказал Габриэль. – Или хотя бы перед Бруклин. – Может быть, – согласилась Алиса. – А может, и нет. Но это уже не твоя забота, Габриэль. Ты свободен. Он посмотрел на кольцо, висящее на цепочке, и улыбнулся – светло, по-настоящему, его хвост лениво вильнул. – Да, – сказал он. – Свободен. И счастлив. Несколько суток до зимнего бала пролетели как одно мгновение. Бруклин и Айви восстанавливались быстро – молодость и магия творили чудеса. Их примирение было еще хрупким, но настоящим. Они много разговаривали – смеялись над старыми историями, плакали над потерянными годами и строили планы на будущее. – Я больше никогда не буду игнорировать тебя, – сказала Бруклин однажды вечером, поправляя бантик на хвосте Айви. – Даже если мы поссоримся. Даже если я буду злиться. – И я, – ответила Айви, и ее кошачьи ушки довольно дернулись. Широ сидела рядом, на краю кровати, и просто смотрела на них. Иногда она касалась руки Бруклин – холодным, едва ощутимым прикосновением – и это было важнее любых слов. Габриэль смотрел на них и чувствовал, как с его плеч падает последний груз. Сестра и подруга – помирились. Отец – жив и скоро вернется домой. Уильям – рядом, любящий, надежный, вечный. Он подошел к окну и посмотрел на луну. Она была почти полной – до Зимнего бала оставалось всего две ночи. – Задумался, Mon chéri? – Уильям подошел сзади, его прохладные руки легли на талию Габриэля. – Думаю о том, как быстро все меняется, – ответил оборотень, откидываясь на его грудь и чувствуя, как хвост сам собой обвивает ногу вампира. – Еще недавно я боялся, что потеряю сестру. А теперь... теперь у меня есть все – семья и будущее. Уильям поцеловал его в макушку, между мягких волчьих ушек. – Ты заслужил это, Mon amour. Ты заслужил весь мир. Габриэль медленно повернулся в его объятиях, поднял голову и посмотрел в серебристые глаза – холодные озера, в которых отражалась луна и его собственное, безграничное счастье. – Мне не нужен весь мир, – прошептал он, проводя кончиками пальцев по бледной щеке вампира, по изгибу его губ, где прятались острые клыки. И тогда Габриэль потянулся к нему – не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением этого жеста. Их губы встретились в нежном, долгом поцелуе – не страстном, не требовательном, а теплом, как плеск какао с зефиром, и вечном, как сияющие звезды на темном небе. Они стояли так, обнявшись, под холодным декабрьским небом, и знали – все самое важное уже случилось. А впереди был только бал. Их последний зимний бал в Стигийской академии.