All Inclusiv

Дом на Гриммо-плейс погрузился в новую фазу горя. Громкие рыдания сменились тихим, методичным ужасом. Если раньше в нём стоял вопль, то теперь висел тяжёлый, густой звон — звук пустоты, которая должна была быть заполнена смехом. Перси и Джордж не жили на Гриммо-плейс. Они существовали в нём, как два призрака, застрявшие в одном проклятом моменте. Перси носил своё горе, как мундир. Он говорил тихо, передвигался на цыпочках, будто боялся разбудить кого-то, и постоянно что-то поправлял — штору, нож на столе, прядь волос на виске. В его руках всегда была папка с бумагами — отчёты, справки, черновики писем в Министерство о пенсии за заслуги перед… Он не мог дописать. Он был машиной по наведению порядка в хаосе, который больше не поддавался упорядочиванию. Его глаза за стёклами очков были сухими и очень большими, как у человека, который увидел пропасть и не может отвести взгляд. Он пытался говорить с Джорджем. Тихо, рационально: «Нужно подумать о магазине… Мама говорит…» Джордж не отвечал. Он просто смотрел сквозь него, и Перси замирал, его слова рассыпались в прах, а руки начинали дрожать так, что листки в папке шелестели, как осенние листья. Джордж был не призраком, а живой, дышащей раной. Он не застыл — он испарился наполовину. Правая его сторона двигалась, дышала, иногда даже брала кружку. Левая — та, что всегда была зеркальным отражением Фреда, — казалась мёртвой, обрубком. Он проводил пальцами по щеке, по тому месту, где должна была быть зеркальная улыбка, отвечающая его собственной, и его лицо искажалось невыразимой гримасой, в которой было всё: недоумение, боль, ярость. Он не плакал. Он смеялся. Иногда ночами из его комнаты доносился сдавленный, утробный хохот, от которого стыла кровь. Этот смех… это была истерика. Джордж не верил, что сможет оправиться после смерти брата. Билл и Флёр держались вместе, образуя тихую, прочную дамбу против всеобщего отчаяния. Билл стал ещё тише, ещё спокойнее, но в его единственном глазу поселилась усталость век. Он не был старшим братом сейчас. Он был сапёром, осторожно обходящим мины — взгляд матери, молчание отца, хохот Джорджа. Флёр, чья красота казалась теперь немного призрачной, без её привычного блеска, стала тихой силой. Она не говорила лишних слов. Она приносила еду, которую никто не ел, накрывала плечи Молли пледом, молча убирала нетронутые тарелки. Её забота была нежной, но твёрдой, как сталь под бархатом. В её присутствии хоть ненадолго переставали дрожать руки у миссис Уизли. Артур Уизли ходил по дому, как сомнамбула. Его доброе, обычно оживлённое лицо было серым и обвисшим. Он пытался что-то чинить — дверную ручку, качавшийся стул. Брал в руки инструменты, смотрел на них и забывал, зачем они нужны. Он смотрел на Джорджа и видел не сына, а вопиющую ошибку мироздания, дыру в ткани семьи, которую нельзя залатать никаким, даже самым волшебным скотчем. Он ловил взгляд Молли и быстро отводил глаза, потому что не мог вынести того же безмолвного вопроса в её глазах: «Как мы это переживём?» Молли Уизли больше не рыдала. Она превратилась в статую скорби, которая медленно двигалась по дому. Её руки, всегда такие ловкие и быстрые, теперь совершали движения медленно, с трудом, будто сквозь густой сироп. Она могла час стоять у плиты, глядя на кипящую воду. Она пыталась шить — и игла раз за разом входила ей в палец, оставляя маленькие капли крови на чёрной ткани. Она смотрела на пустое место за столом, где всегда сидели двое, и губы её беззвучно шевелились. Её сила, всегда такая шумная и обнимающая, ушла внутрь, чтобы удерживать на плаву её самое — чтобы она не рассыпалась в прах тут же, на кухне, перед оставшимися детьми. Именно тогда, когда отчаяние стало почти осязаемым, как пыль на каждой поверхности, Перси нашёл своё сражение. Он не мог победить смерть. Не мог вернуть смех. Но он мог победить хаос. Он встал однажды утром, надел старый, потрёпанный свитер (не мантию, никогда больше мантии), и сказал тихо, но чётко, обращаясь к стене, за которой слышался прерывистый храп Джорджа: —Здесь невыносимо грязно. Мама… мама не должна этого видеть. Он начал с кухни. Не магией — тряпкой, щёткой, тёплой мыльной водой. Он скоблил годами пригоревшие плиты, оттирал пятна на дереве, выбивал ковры во дворе. Скрип половиц под его тряпкой стал первым ритмом, который дом услышал после долгого молчания. К нему, словно сквозь сон, присоединился Артур. Сначала он просто смотрел, потом молча взял вторую тряпку и начал вытирать пыль с портретов злобных предков Блэков, которые, к удивлению, шипели уже не так яростно, глядя на его безнадёжное лицо. Билл увидел их и, не говоря ни слова, взялся за заколоченные окна. Он аккуратно снимал доски, впуская в тёмные комнаты тусклый лондонский свет. Флёр, увидев его за работой, взяла метлу и пошла следом, выметая груды пыли и паутины, которые клубились облаками в солнечных лучах. Даже Джордж однажды вышел из своей комнаты. Он не помогал. Он сел на верхней ступеньке лестницы и смотрел, как внизу двигаются тени его семьи. Он видел, как Перси, красный от натуги, тащит огромный ковёр, как отец, стоя на лестнице, пытается протереть люстру. Он видел, как по щеке отца течёт чёрная от грязи слеза. И в его собственных глазах, впервые за многие дни, появилось не безумие, а что-то другое. Усталое, бесконечно далёкое понимание. Молли в последний день этой тихой эпидемии уборки вышла в гостиную. Дом не сверкал. Он был старым, тёмным, печальным. Но он был чистым. Пахло мылом и свежим воздухом, а не пылью и смертью. На столе стояла ваза с жалкими тюльпанами, которые Флёр купила у магловского торговца на углу. Молли обвела взглядом комнату, потом посмотрела на свои руки, на которых заживали крошечные ранки от иглы. Она медленно подошла к камину, взяла в руки метлу, которую оставила там Флёр, и начала подметать уже чистый пол. Не потому, что было грязно. Потому что это было движение. Потому что это было действие, которое не давало думать. Она подмела крошки к очагу, к тому месту, где всегда резвились два мальчишки, строя планы о магазине и будущих шалостях. Она наклонилась, чтобы собрать их в совок, и её плечи вдруг затряслись. Но она не зарыдала. Она выпрямилась, сжала ручку метлы так, что костяшки побелели, и глубоко, с усилием вдохнула. Порядок был наведён. Пепел был убран. Теперь им предстояло научиться жить среди этой чистоты, страшной и пустой, где каждый блестящий предмет напоминал лишь о том, кого больше нет, чтобы его испачкать. --- Ну, а что же Джинни и Рон? Рон корил себя за то, что так мало провёл времени с родными. Он ненавидел себя за то, что ушёл вместе с Гарри за крестражами, но в то же время понимал, что Гарри нужна была помощь. Он понимал, что не пойди они тогда, возможно… не выжил бы никто. Рон корил себя и за то,что отпустил Гермиону одну. Без неё дом стал наполнен слезами, этой дурацкой уборкой и… все погрузились в скорбь с новой силой. Гарри вовсе перестал выходить из комнаты. Рон не мог начать с ним разговор, боялся, что и Гарри станет как Джордж… погрузится в истерику. Джинни держалась. Именно держалась, из последних сил, будто сжимая в кулаке хрупкое стекло, которое вот-вот рассыплется. Она переживала смерть брата — не абстрактную «потерю», а конкретный, оглушительный удар, вырвавший из её жизни целую вселенную шуток, подмигиваний и безусловной поддержки. Но её горе было двойным. Потому что её любимый, Гарри, победивший саму смерть, казался… умершим во второй раз. Он физически был здесь, но его душа, тот самый упрямый, живой огонёк, который она так любила, словно угас. --- Ночью Гарри приснились похороны. Не те, что были наяву, под холодным майским дождём, а какие-то другие, странные и застывшие. Ему снилось, что он стоит на краю свежевырытой могилы на холме. Но гроб в ней был пуст. Вокруг, как статуи, стояли все: Уизли в чёрном, Гермиона с заплаканным лицом, даже застывший в ярости Джордж. Все смотрели не в могилу, а на него. Поттер понял — это очередной кошмар, и он не освободится из него, пока не наступит утро. После осознания Гарри резко бросило в могилу.Сверху на него смотрело семейство Уизли. «Это из-за тебя Фред мёртв!» «На его месте должен был быть ты!» «Мы пошли за тобой!А ты принёс в наш дом лишь смерть!» «Ты заменишь Фреда в этой могиле!» Тут Поттера стали закидывать камнями и землёй. Тут же он оказался в доме Тонксов… взрослый Тедди и Андромеда Блэк… Крики Тедди были невыносимы,его крёстник… он вопил на Гарри, словно банши: «Мои родители умерли за тебя!» «Я лишился семьи из-за тебя!» «Эгоист!» «Ненавижу тебя!» «Ты мне не крёстный!» «Лучше бы умер ты!» «Мой дед умер из-за тебя!» Гарри знал, что настоящий Тедди слишком мал… но кошмар не отпускал его, создавая новые шрамы на душе. Андромеда накидывается следом за внуком: «Моя дочь и муж умерли по твоей вине!» «Мой брат умер за тебя!» «Моя дочь мертва по твоей вине!» «Мой внук растёт без родителей из-за тебя!» Гарри оказывается в Годриковой впадине, и Северус Снейп убивает его со словами: «Лили мертва из-за тебя!Ты эгоист!» Гарри просыпается в четыре утра от собственного крика. Его трясёт… Кошмары одни и те же… но он к ним так и не привык…