All Inclusiv

Пир в честь победы длился до рассвета. Смех, слёзы, песни и звон кубков в Большом зале Хогвартса, где потолок впервые за год отважился показать чистое, звёздное небо. Радость была дикой, необузданной, спасительной — как глоток воздуха после долгого утопления. В самом тёмном углу этого зала, за дальним столом, куда не долетали ни свет факелов, ни волны всеобщего ликования, стояли трое. Они не сидели. Не смели. Они застыли, как изваяния из бледного мрамора, в своих поношенных, некогда роскошных одеждах. Малфои. Когда последние крики «За Дамблдора!» утихли и первые лучи солнца упали на окровавленный пол, к ним подошли не празднующие. Подошли те, чьи лица были окаменелы от усталости и горя, но в глазах горел холодный, ясный огонь. Люди Ордена. Билл Уизли с невысказанной болью в единственном глазу. Кингсли Бруствер, чьё величие теперь казалось не добровольным бременем, а приговором. Слов не было. Был лишь короткий, безэмоциональный кивок. Жест рукой. Никакого сопротивления. Люциус выпрямил спину, пытаясь сохранить остатки достоинства. Нарцисса взяла Драко за ледяную руку. Их вывели через боковую дверь, в серый, предрассветный свет, где их уже ждала министерская повозка. Их арест был тихим, почти вежливым актом. Последним штрихом в картине всеобщего торжества.

***

Малфой-мэнор под домашним арестом был не крепостью, а тюрьмой. На двери, окнах, дымоходах мерцали сизые чары министерских стражей. Они не убивали, не причиняли боли. Они просто говорили: «Вы никуда не денетесь». Им оставили ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Еду доставляли раз в неделю — грубый хлеб, корявые овощи, жёсткое мясо, словно корм для нелюбимых животных. Магия дома была подавлена. Камины не горели. Водопроводные краны извергали лишь тонкую, ржавую струйку, хотя и еë не должно было быть. Как ни как в этом доме всë былотзавязано на магии и ни кто не мог и помыслить о том, что можно остаться без палочки. Пыль, которую раньше бесшумно убирал домовой эльф, Добби, во время праления тëмного лорда, его отсутствие не замечалось так резко как сейчас. Пыль, покрывала всё толстым, мягким саваном. Без палочек они были беспомощны, как младенцы. Люциус впервые в жизни чистил картошку ножом, и его тонкие, холёные пальцы покрывались порезами и грязью. Но физические лишения были ничем по сравнению с тиранией собственных мыслей. В огромном, промозглом особняке они редко виделись. Каждый заточил себя в своей личной темнице из сожалений и вины. Нарцисса часами сидела у окна своей комнаты, смотря на зачарованный, непроницаемый туман, скрывавший сад. Её прекрасное лицо стало восковым, почти прозрачным. «Я солгала. Я солгала Лорду, чтобы спасти Драко, мой мальчик. И эта ложь… эта ложь победила его. Я предала все догмы в которые верила ради сына. А теперь? Теперь они убьют нас всех. Из-за моей лжи. Я спасла Поттера, чтобы обречь на смерть сына и мужа здесь. Лучше бы я тогда крикнула: “Он жив!” Лучше бы мы все пали там, в честном бою, чем гнить в этом позоре, ожидая верёвки или поцелуя дементора. Я — причина нашей гибели. Я». Она не плакала. Слёзы казались слишком живыми для этой мёртвой пустоты. Люциус бродил по библиотеке, касаясь корешков книг, которые больше не мог читать. Его гордость, его идеология, его вера в чистоту крови — всё рассыпалось в прах, оставив после себя лишь леденящий ужас и одну навязчивую мысль. «Я выбрал не ту сторону. Я видел слабость Ордена, их сентиментальность. Я считал их проигравшими. Я отдал сына в ряды тех..кто проиграл. Я отдал его им, как жертву. Если бы я… если бы я хоть раз протянул руку. Если бы после первого провала Лорда не промолчал,если бы когда он вернулся я пришел бы к Дамболдору, попросил о помощи, о защите Драко и Цисси. Возможно… возможно, они бы дали нам шанс. Теперь же я приговорён к смерти. И я приговорил к ней их. Нарциссу. Драко. Из-за моей спеси, из-за моего страха. Я их убийца. Жалкий убийца, который подвел их к собственным могилам». Он смотрел на свои руки — руки, которые когда-то уверенно держали трость с серебряным набалдашником, а теперь лишь беспомощно дрожали. Драко не выходил из своей комнаты. Он лежал на кровати, уставившись в полог, или сидел на подоконнике, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Внутри него жил не страх, а всепоглощающее, удушающее чувство вины, такое огромное, что оно съедало всё остальное. «Это я. Это всё из-за меня. Если бы я в тот первый год, когда он пришёл ко мне… если бы я не испугался, не побежал к Снейпу с его дурацким планом… если бы я просто пришёл к Макгонагалл, к Дамблдору, и сказал: “Он заставляет меня убить. Помогите. Помогите мне, помогите моим родителям”. Они бы помогли. Я видел, как они помогают Поттеру, Гренжер и Уизли. Они бы помогли и мне. Но я струсил. Я хотел быть хорошим сыном, верным слугой, чистокровным принцем. И из-за этого я стал палачом для своих родителей. Они умрут. Мама, которая солгала для меня. Отец, который… который делал всё, всë ради меня, он был готов убить лишь бы я бил счастлив...а теперь..Они умрут из-за того, что их сын был трусом. Лучше бы я бросился с башни тогда. Лучше бы меня убил тот огонь в Комнате. Тогда бы они, возможно… выжили. Без меня, этого проклятого груза». Он кусал губы до крови, но боли не чувствовал. Только холод. Холод и тихий, безостановочный шепот: «Твоя вина. Только твоя». Иногда они сходились в столовой для своего жалкого подобия трапезы. Молча. Избегая глаз друг друга. Потому что в глазах каждого они читали одно и то же: «Прости. Это я виноват(а). Ты умрёшь из-за меня». Любовь, которая когда-то была их силой, теперь превратилась в самую изощрённую пытку — сознание, что ты тянешь на дно тех, кого любишь больше всего на свете. Ночь за ночью, день за днём. Тиканье огромных напольных часов в холле отмеряло время, оставшееся до суда. До дня, когда трое людей в мантиях объявят, достоин ли кто-то из них жить. Или все они должны умереть. За неделю до этого дня в особняк принесли обычный скудный паёк. Люциус, принимая его, заметил на верхнем пакете чьей-то небрежной рукой нацарапанную дату. Дату суда. Он ничего не сказал. Просто поставил пакет на мраморный стол в холле, слишком тяжёлый для своих жалких содержимого. Нарцисса, спускаясь по лестнице, увидела его и замерла. Драко, вышедший из тени коридора, тоже остановился. Они стояли в трёх углах огромного, пустого холла, не сходясь, не касаясь друг друга, связанные лишь этой датой, висящей в ледяном воздухе между ними. Смерть вошла в дом. Не как угроза, а как факт. И в тишине, нарушаемой лишь биением трёх переполненных виной сердец, не осталось места даже для надежды.