Метка

Сон Юдзу был чутким и нервным, как у загнанного зверька. Что-то грубое, настойчивое доламывало его изнутри, тащило на поверхность сквозь толщу беспамятства. Голос. Чужой, низкий, простуженный. — Пять сорок. Подъем. Юдзу не открывал глаз. Веки слиплись, будто их склеили клеем. Где-то глубоко в черепе гудела тупая, знакомая боль — следствие вчерашнего шока и двух часов беспокойного забытья на голом полу. Он лишь глубже уткнулся лицом в подушку, пахнущую пылью и старым сеном. — Эй, ковчежник! Шесть скоро! Голос Ярно. Вчерашний лысый охранник. Воспоминание вползло, холодное и недоброе. Юдзу попытался отгородиться от него, уйти обратно, туда, где еще не было этой комнаты, этого запаха, этого страха. И сознание, словно сорвавшаяся с цепи псина, рвануло в прошлое. Яркий, чистый свет купола Ковчега. Рука тети, легкая и прохладная, на его плече. «Это твой шанс, Юдзу. Первая крупная миссия». Её улыбка, чуть грустная. Объятие. Запах её духов — тот самый, с которым ассоциировалось всё безопасное и привычное в его жизни. А потом уже был только гул, пробивавшийся сквозь броневик. Снаружи, за толстыми стеклопакетами, мелькал незнакомый, страшный мир: выжженная равнина, скелеты древних конструкций, ржавые горы хлама. Воздух в салоне был стерильным, пахло фильтрами и антисептиком. Потом — песок. Сначала легкая дымка, затем сплошная рыжая стена. Буря. Гул двигателей стал надрывным, машину бросало из стороны в сторону. Голос командира в динамике, резкий: «Меняем маршрут! Держитесь!» Резкий, душераздирающий скрежет металла. Удар. Голова ударилась о спинку кресла. Крики. Не человеческие — командные, холодные. Лукас, его лицо напряжено, глаза сузились. «Сиди тут!» — бросил он Юдзу и рванулся к люку. Выстрелы. Не такие, как на учениях — глухие, хлопающие, без эха. Крики уже другие — боли, ужаса. Стекло треснуло паутиной. Юдзу видел, как Лукас, пригнувшись, бежал вдоль корпуса их броневика, отстреливаясь, отвлекая огонь на себя. Яркая вспышка крови на его руке. Он упал, откатился. И тут же взревел двигатель другой машины — та, что была впереди, рванула с места, за ней вторая, третья… Тринадцать человек. Они уехали. Спаслись. А их машина… Их машина лишь беспомощно осела на бок. Дверь сорвало с петель. В проеме, на фоне бушующего песка, встали силуэты. Грубые, в рваной, пропыленной броне. Лица, обветренные до состояния кожи старого сапога. И руки, тянущиеся к ним, к нему… Потом клетка. Смешки. Взгляды, ползущие по коже, как липкие насекомые. Профессор Леон, дрожащий. Лукас, бледный, с кровавым рукавом. И те глаза. Холодные, оценивающие. Они остановились на нем, на Юдзу. Голос ровный: «Добыча моя». И эта комната. Этот удушливый полумрак. Это одеяло на полу… И мир взорвался. Ледяной удар обрушился на него сверху, заливая лицо, шею, проникая под одежду, впитываясь в грубое одеяло. Сознание рвануло обратно, в настоящее, но не до конца. Юдзу вскрикнул, дернулся, попытался вскочить, поскользнулся на мокром полу и грубо рухнул на колени, захлебываясь и давясь ледяной водой. Над ним, заполняя собой все пространство убогой подсобки, стоял Рэн. За его широкой спиной неловко топтался Ярно, держа в руках пустой оцинкованный таз. Капли воды, медленные, неспешные, стекали по лицу Юдзу, затекали за воротник его рубашки. Взгляд Рэна, холодный и пристальный, задержался на одной капле, медленно сползавшей по бледной шее. — Подъем, — произнес он. Голос был ровным, без злобы, но и без тени снисхождения. — Сегодня работы много. Он повернулся к Ярно, не удостоив дрожащего на полу пленника еще одним взглядом. — В санузел его. Пять минут. Охранник кивнул, бросил таз в угол и грубо взял Юдзу под локоть, поднимая на ноги. Тот, все еще не оправившись, позволил себя вывести из комнаты. В узком, тускло освещенном коридоре он пошатнулся. Ярно наклонился к уху, и его дыхание, пахнущее чем-то кислым и табачным, обдало Юдзу. — Тебе повезло, ковчежонок, — прошептал пустошевец. Его диалект был таким густым и искаженным, что на его фоне речь Рэна казалась куда понятнее. У Ярно же слова словно перемалывались где-то глубоко в глотке, прежде чем вырваться наружу. — Санузлом этим… хм… пользоваться. Даже я, сколько на босса пашу, а мне низя. Только Ганцу да лидеру. Держись, значит. Он открыл дверь и втолкнул Юдзу внутрь. Комната была крошечной и выложена холодным металлом, от которого веяло сыростью и ржавчиной. В углу — дыра в полу, видимо, для справления нужды. Сбоку ржавая раковина с одним краном. Больше ничего. Ни зеркала, ни полочки. Просто холодное, функциональное пространство для гигиены. Ярно швырнул ему в руки пахнущий дегтем, мышиного цвета брусок — мыло. Сверху на раковину упала серая, жесткая тряпка, похожая на обрывок мешковины. — Пять минут, — буркнул он и захлопнул дверь. Юдзу замер перед раковиной, судорожно сжимая в руках мыло и тряпку. Коротко и безнадежно вздохнув, он повернул ручку крана. Вода хлынула с шипением, ледяная, обжигающая холодом. Пленник сунул под струю руки — они тут же задеревенели. С трудом намылил их, пытаясь смыть с ладоней въевшиеся пятна вчерашней крови — крови Лукаса. Пять минут истекли, когда он всё еще пытался отмыть грязь под ногтями. Ярно молча вывел его в коридор и сразу свернул в проход напротив. За ним открылось просторное помещение. Кухня. Если это можно было так назвать. Вдоль стен тянулись металлические столы с облупившейся краской. Громадная раковина, покрытая бурыми подтеками. В углу — несколько шкафов с потускневшими стеклами. Ни запаха еды, ни единой крошки на столах — воздух застыл, как в гробнице. Казалось, здесь никогда не готовили. Охранник подвел его к центру зала, где на единственном накрытом столе сиротливо ждала оловянная миска. — Жри. Десять минут. Юдзу робко опустился на табурет. Он посмотрел на свой «завтрак». В миске булькала густая, землисто-коричневая жижа, в которой плавали какие-то непонятные, маслянистые пятна и редкие кусочки чего-то, напоминающего коренья. От варева несло тяжёлой затхлостью — чем-то средним между мокрой глиной и старым бульоном. На тарелке лежало яйцо. Но не белое и чистенькое, как в Ковчеге. Оно было грязно-серым, скорлупа в прилипшем песке и каких-то темных пятнах. Рядом — ломоть хлеба. Черного, грубого, с явными вкраплениями отрубей, а может, и чего-то еще. В кружке была вода — по крайней мере, она выглядела чистой и не пахла. Юдзу взял жестяную ложку и попытался зачерпнуть жижи. Рука дрогнула. Запах ударил в нос с новой силой. Рвотный рефлекс подкатил к горлу спазмом. Он оставил миску. Попытался очистить яйцо. Скорлупа прилипла к белку, под ней оказалась синеватая, склизкая пленка. Запах сероводорода был слабым, но отчетливым. Он положил яйцо обратно. Потянулся к хлебу, твёрдому как камень, отломил маленький кусочек и положил его в рот. Потребовалось усилие, чтобы его разжевать. Хлеб был безвкусным, горьковатым от золы, но не вонял. Это было хоть что-то, напоминающее еду. Затем Юдзу взял кружку, отломил еще немного хлеба и стал медленно, методично размачивать его в воде. Размякший, он проходил легче. Так, кусочек за кусочком, он съел почти пол-ломтя и выпил воду. Остальная еда осталась нетронутой. Когда через десять минут вернулся Ярно, его взгляд сначала упал на полную миску, потом на яйцо, и его грубое лицо исказила гримаса, нечто среднее между презрением и насмешкой. — Э-эх, добро похерил... — прохрипел он, звякая посудой. — Тута те не в Ковчежке, шоб диликатесьями баловаться. Пустой пойдёшь — дурень. Охранник грубо толкнул Юдзу в сторону выхода. — Двигай давай. Босс сказывал — пахать те много. Ярно шагал быстро, не оглядываясь. Юдзу, едва поспевая, впился взглядом в его лысый затылок — единственный ориентир в бесконечном лабиринте серых коридоров. Главным было не отстать. Лишь когда парень остановился и грубо толкнул массивную железную дверь, Юдзу очнулся: владения Третьего сектора остались позади. Нейтральная зона. Лазарет. Зал встретил его пустотой и унынием. Вдоль стен тянулись койки с серым, жеваным бельем, на полках теснились мутные склянки и рулоны застиранных бинтов. Нищенски, но — к удивлению Юдзу — опрятно. Никаких пятен крови или слоев пыли. Кто-то здесь отчаянно пытался держать оборону против общей грязи. Ярно провел его в маленький кабинет. Леон обнаружился там же: он суетливо потрошил ящики открытого комода у стола. «Профессор…» — имя застряло в горле. Юдзу порывисто шагнул к нему, едва не вцепившись в рукав, точно испуганный ребенок, но вовремя спохватился и замер. Леон был сам не свой: лицо осунулось за ночь, а глаза, обычно такие ясные и спокойные, метались по комнате. В углу кабинета, за отодвинутой серой шторкой, на кушетке лежал Хэин. Он свернулся калачиком, прижав ладони к вискам. Лицо парня было белым, как мел, с лиловыми, болезненными тенями под закрытыми глазами. Веки мелко, часто подрагивали. Дышал он поверхностно и часто, будто пробежал марафон. — Профессор, как он? — с волнением выдохнул Юдзу. Леон вздрогнул. Увидев своего студента, в его глазах мелькнуло быстрое, безрадостное облегчение — хотя бы с этим всё в порядке. — Дело плохо, — сказал он сухо, но в голосе чувствовалась стальная струна напряжения. — Сотрясение мозга. Сильное. Профессор подошел к кушетке, опустился на колени. — Хэин, — тихо, вбивая каждое слово, позвал он. — Смотри на меня. Дыши. Ты в безопасности. Боль терпима? Он не ждал ответа. Одной рукой он легонько прикоснулся ко лбу Хэина, проверяя жар, другой отмахнулся от назойливой мухи, жужжащей в душном воздухе кабинета. Достал из кармана халата маленький карманный фонарик, осторожно приоткрыл веки пациента, посветил. Зрачки медленно, лениво отреагировали на свет. Пульс на запястье Леон щупал долго, лицо его становилось всё мрачнее. И тут Хэин застонал, глухо, из самой глубины грудной клетки. Его тело скрючилось сильнее, плечи затряслись. Леон замер на секунду, прислушиваясь к хриплому, сбивающемуся дыханию. И вдруг его хладнокровие, эта профессорская броня, лопнула. — АПТЕЧКУ! — рявкнул он, поворачиваясь к охраннику у двери. Его голос, всегда такой размеренный на лекциях, прогремел, как выстрел. Юдзу от неожиданности вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы профессор кричал. — Э, куда?! Охранник, коренастый детина с перебитым носом, хмуро уставился на него и переступил порог, преграждая путь. — СЕЙЧАС ЖЕ! — Леон шагнул вплотную, и в его взгляде было столько ярости, что тот невольно попятился. — Ему нужны противорвотное и стимулятор сосудистого тонуса, иначе он впадёт в кому до полудня! — профессор нарочно выстрелил сложными, чуждыми для уха пустошевца терминами, превращая просьбу в смертельный ультиматум. Юдзу, опомнившись, бросился к кушетке. Сорвал свой поношенный пиджак и накинул его на абажур, гася проклятый свет, который бил больному в лицу. В этот момент в дверях выросли тени. Старейшина Мирна вошла первой, сохранив на лице всё то же вчерашнее выражение застывшего недовольства. Следом, подавляя своей грузной, возрастной статью, шагнул старейшина Варг. За ними появился Рэн, а следом — высокий незнакомец с длинными тёмными волосами. — Что случилось? — спросила женщина, глядя то на взвинченного профессора, то на кушетку. Леон взял себя в руки. Его объяснение было быстрым, точным: — Тяжелое сотрясение. Ему нужны полная темнота, тишина и покой. Минимум неделя. Иначе к вечеру он впадет в кому. Пить и есть — только с помощью. Мне нужно будет проверять его ежедневно. Старейшины переглянулись. Варг, почесав щетинистую щеку, хрипло произнес: — Он ночевал в моей зоне. Там сегодня ремонт генератора — тишины не будет. Мирна покачала головой: — У меня свободных мест нет. Рэн молчал. Его взгляд намертво приклеился к Юдзу, присевшему у кушетки. Тишину нарушил длинноволосый незнакомец. Голос его был ровным, с едва уловимым акцентом: — В моем секторе есть кладовая. Звукоизоляция и контроль температуры. Это подойдет. Мирна кивнула, мгновенно взвесив выгоду. — Решено. Сефелиус, забирай его. Перед тем как люди Сефелиуса приблизились к кушетке, профессор сделал последнее, что мог. Он достал из принесенной наконец аптечки ампулу и быстрым, уверенным движением сделал Хэину укол в предплечье. Потом наклонился к его уху. — Запомни, — сказал он медленно, вдалбливая каждое слово. — Только пить. Лежать. Молчать. Никаких мыслей. Понял меня? Его пальцы сжали плечо подопечного — короткий, суровый жест поддержки, больше похожий на попытку вбить в тело волю к жизни. Юдзу не мог смотреть на это. Ему становилось дурно от вида беспомощного, бьющегося в полузабытьи коллеги. Он отвел взгляд и наткнулся на Сефелиуса. Вчера, когда их держали в клетке, его не было. Оказалось, это и есть лидер Второго сектора. Имя было слишком необычным — даже в Ковчеге так утонченно никого не называли. Как это было возможно здесь, в Пустоши? Тот стоял рядом, наблюдая за действиями Леона с сосредоточенным, внимательным выражением. На его лице читался холодный расчет, какой бывает у людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями, не пачкая рук.  Рэн на его фоне казался порождением самой Пустоши: мощный, обветренный, тяжелый. И тут Юдзу ощутил на себе взгляд. Не просто взгляд, а физическое давление. Острое, колючее, будто лезвие ножа уперлось между лопаток. Он медленно, преодолевая внезапный спазм в горле, повернул голову. Рэн смотрел на него. Серые глаза не мигали, в них не было ни гнева, ни угрозы. Была лишь полная, абсолютная концентрация. Лидер изучал Юдзу, изучал его взгляд, устремленный на другого мужчину, изучал малейшую дрожь в его плечах. Пленник инстинктивно съежился, чувствуя себя беззащитным под этим тяжелым вниманием. И вдруг Рэн оттолкнулся от стены и медленно подошел к нему. Воздух вокруг него как будто сгустился и наэлектризовался. — Почему не ел?  — Я... не был голоден... — Зря. День длинный. Сдохнешь — толку от тебя будет ноль. Ешь, когда дают. Молчаливый кивок, и жар стыда мгновенно залил щеки. — Сейчас придет Ганц. Мой зам. Осмотришь его рану. Юдзу робко, преодолевая ком в горле, поднял глаза. Взгляд его встретился со взглядом Рэна. — А… а где ранение? — Сам увидишь. Тем временем, люди Сефелиуса осторожно, почти бережно подхватили Хэина под мышки и под колени. Его голова безвольно запрокинулась на плечо одного из них. Это было зрелище, одновременно жалкое и демонстрирующее особый статус: поврежденный, но ценный актив. В кабинете остались старейшины, Рэн и они с Леоном. Мирна обвела их взглядом. — Сегодня самые тяжелые к вам пойдут из секторов Второго и Третьего, — предупредила она Леона. — Что вам нужно для работы? На базе нет вашего оборудования. Леон, уже вернувший себе самообладание, начал перечислять: дезинфекция, чистые бинты, перевязочные материалы, базовые инструменты. Выяснилось, что кроме пары аптечек, захваченных вчера, и запаса самогонного спирта, который сгодится для протирки, ничего нет. Обсуждение стало техническим, сухим. Следующий час прошел в суете. Удалось наскрести лишь спирт, гору старого тряпья и кипятильник. Леон велел протереть все поверхности спиртом; в лазарете тут же повис тяжелый, пьяный дух. Перед началом приема Мирна привела внучку по имени Айрин, ей было лет шестнадцать на вид. Бледная, тощая девчушка едва держалась на ногах. Леон заключил: анемия. Велел больше спать и лучше есть — единственный рецепт, который он мог дать в этой дыре. Следом Варг привёл с собой рыжую, довольно привлекательную женщину, явно любовницу. Пока профессор осматривал её, старик занял угол кабинета, давя на присутствующих своим весом и авторитетом. Юдзу наблюдал за этим со стороны, остро чувствуя себя лишним. Он был здесь чужим — случайным зрителем в мире, который жил по своим, непонятным правилам. Его собственный день, долгий и пугающий, только начинался. А где-то за спиной он чувствовал свинцовую тяжесть чужого взгляда.  Дверь в лазарет отворилась, пропустив нового пациента. Юдзу поднял взгляд от разбора бинтов и замер. Он сразу понял, что это был тот самый Ганц. Он вошел спокойно, по-хозяйски. Коренастый, седой, с лицом, перечеркнутым глубоким шрамом от брови до щеки. Голубые, будто выцветшие на солнце глаза смотрели из-под шрама хмуро и цепко. Рэн у стены коротко кивнул. Зам. лидера остановился у стола, окинул Юдзу скептическим взглядом. — И эту… фею мне в лекари определили? — хмыкнул он. Голос был хрипловатым, но речь — на удивление чистой. Юдзу невольно выдохнул. Не дикарь. С этим можно было работать. — Расскажите о ранении, — тихо, но твердо попросил он. — Десять лет назад, — начал мужчина, его пальцы сами потянулись к левому плечу. — Нас подловили у Ущелья Стон. Колющее-рваное, осколком. Вот тут вошел. — Он стянул рукав с плеча, обнажив неровный, впалый шрам. — Вытащили, заросло. Сначала синяк был — на полгруди. Потом вроде стихло. А потом… будто камень внутри нарос. Твердый. — Боль постоянная? Ноющая? Или стреляет при движении? — И так, и так. Ноет всегда. А как руку поднимешь — так будто ножом режут изнутри. Юдзу кивнул, встал и жестом пригласил Ганца сесть на табурет для осмотра. — Чувствуете слабость в руке? Онемение пальцев? — Слабость — да. Силу потерял. Пальцы… иногда будто мурашки. Юдзу осторожно прикоснулся к его плечу. Кожа под пальцами была грубой, шершавой, испещренной мелкими старыми шрамами. Но под ней, в толще дельтовидной мышцы, он сразу нащупал то, что искал. Плотное. Неподвижное. Костной твердости. Образование размером с крупное куриное яйцо. Его границы можно было примерно определить. — Поднимите руку, пожалуйста. Медленно. Теперь попробуйте отвести в сторону… Повернуть… Ганц двигал рукой с трудом. Юдзу смотрел, не отрываясь, а когда нажал на уплотнение — мужчина резко втянул воздух сквозь зубы. По его лицу пробежала судорога. Медик отступил. В памяти сами собой всплыли лекции Леона, складываясь в четкую картину. — Я знаю, что это, — голос прозвучал на удивление уверенно. — Оссифицирующий миозит. После той травмы ваше тело начало превращать мышцу в кость. Внутри вырос костяной нарост — он сдавливает нервы и блокирует сустав. Ганц хмуро смотрел на него, в его лазурных глазах мелькнуло что-то — не доверие еще, но интерес. Скепсис потеснился. — Костяной шип в плече... Звучит паршиво. — Да. Поэтому мази и не помогали. Они лишь на время гасили воспаление, но камень внутри оставался. — И что делать? — спросил Ганц. Рэн, до этого молчавший, тоже сделал шаг вперед. — Нужна операция, — юноша запнулся, глядя на свои руки. — Чтобы вырезать этот нарост. Но я всего лишь студент, у меня нет опыта для такой работы. Я могу только назначить лечение, чтобы уменьшить воспаление и боль, пока… не появится возможность прооперировать. В этот момент подошел Леон, закончив с предыдущей пациенткой. Юдзу быстро, четко изложил ему свои выводы. Профессор внимательно выслушал, осмотрел плечо Ганца сам и кивнул. — Мой студент прав. Это классический случай. — Он повернулся к Рэну и подошедшим старейшинам. — Я составлю список необходимого. Без точных инструментов и хотя бы базового операционного освещения риск неудачи и осложнений слишком высок. Ганц, выслушав, лишь тяжело вздохнул, но в его взгляде появилась тень надежды — впервые за десять лет. Этот разговор занял время до самого обеда. Юдзу, измотанный, но странно окрыленный тем, что смог поставить диагноз, снова оказался на кухне перед миской с бурдой. Он сглотнул, заставил себя сделать несколько глотков, но рвотный рефлекс снова сжал горло. В итоге, как и утром, он съел лишь грубый хлеб, размоченный в мутной воде. После обеда начался ад. Пациентов привели потоком. Раненые в рейдах, старики с хроническими болями, женщины с инфекциями. Лазарет наполнился гулом голосов, стенами, запахами пота, крови и болезней. Юдзу никогда в жизни не видел столько страданий, собранных в одном месте. И никогда не работал так много. Он принимал, консультировал, перевязывал. Звал Леона только в самых тяжелых, непонятных случаях — гнойных абсцессах, странных опухолях, сложных переломах. Но основная масса легла на него. И почти каждый второй, будь то грубый боец с лицом, изрытым шрамами, или уверенная в себе женщина-разведчица, считал необходимым прокомментировать его внешность. «Ишь, беленький какой… Кожа прямо светится». «Эй, лекарь, после смены ко мне зайди, полечишь ещё кое-что». «В Ковчеге-то всех таких шлифуют?» Дамы были не менее прямы, их предложения звучали даже более цинично. Юдзу краснел, бледнел, старался не поднимать глаз, отвечал односложно, утыкаясь в бинты или пузырьки. Каждый такой взгляд, каждое слово ощущалось как посягательство, грязное прикосновение. Он чувствовал себя не врачом, а экспонатом на всеобщем обозрении. К вечеру, когда последнего пациента вывели, Юдзу буквально рухнул на табурет в кабинете. Руки дрожали от усталости, в висках стучало, все тело ныло. Леон, чьи плечи под халатом казались теперь совсем узкими и слабыми, молча протянул ему кружку. Они пили, не в силах вымолвить слово. — За всю практику… — наконец начал профессор, его голос был хриплым от напряжения, — и в полевых госпиталях, и в самых бедных районах Капитолия… такого не видел. Такой концентрации… всего. Юдзу лишь бессильно кивнул, уткнувшись лбом в ладони. В этом кабинете, пропахшем гарью и спиртом, он казался совсем хрупким и беззащитным — человеком, который физически не был создан для жизни в Пустоши. Леон посмотрел на него, и в его усталых глазах дрогнуло что-то теплое, отеческое. — Бедняга наш, — тихо сказал он. — Тебе-то, наверное, в сто раз тяжелее. Впервые с таким сталкиваешься. От этой неожиданной мягкости в голосе профессора у Юдзу перехватило горло. Он не заплакал, но внутри что-то болезненно сжалось и тут же отпустило. Он не один. В этом проклятом месте рядом оставался кто-то свой. В дверь постучали. Вошел Ярно. — Ковчежонок, пора. Босс отчёта ждёт. Следом появился другой охранник — за Леоном. Пленники молча переглянулись — быстрый, безмолвный взгляд, полный усталой поддержки и понимания. И пошли разными путями. В кабинете Рэна пахло крепким табаком. Юдзу стоял перед столом, едва держась на ногах, и монотонно бубнил цифры: сколько принято, основные диагнозы, расход бинтов. Голос его был глухим, безжизненным. Рэн слушал, не перебивая. Его глаза скользили по лицу Юдзу, по его опущенным плечам, по рукам, которые предательски дрожали. Потом махнул рукой — резким, отсекающим жестом. — Достаточно. Иди. Благосклонность выразилась в той же серой жиже. Но после тяжелого рабочего дня Юдзу, выбитый из сил, с отвращением, но методично, почти через принуждение, съел половину миски и весь хлеб. Голод, тупой и настоящий, впервые пересилил брезгливость. Перед сном он, превозмогая усталость, всё же доплелся до санузла. Умылся ледяной водой, которая взбодрила, как удар током. Жесткой тряпкой протер зубы — ритуал, отчаянная попытка сохранить крупицу себя, своего старого мира. В своей каморке он рухнул на одеяло, не раздеваясь. Сознание отключилось мгновенно, как перерезанная струна, не успев донести до сна ни единой мысли. *** На следующий день всё повторилось. Ровно в 5:40 — подъем. Никакой ледяной воды сегодня не было — видимо, Рэн счел эксперимент удавшимся. Умывание, отвратительный завтрак, который он снова почти не тронул. Встреча с Леоном в лазарете стала маленьким островком тепла. Пока охранники нехотя протирали поверхности спиртом, профессор позвал Юдзу в сторонку и, оглянувшись, сунул ему в руку небольшой, еще теплый комочек, завернутый в чистую тряпицу. — Держи. Это тебе. Вчера Айрин, внучка Мирны, в благодарность мне принесла. Сама пекла. Это была булочка. Неказистая, темная, с примесью каких-то незнакомых, горьковато-пряных семян. Но для Юдзу она пахла раем. Он съел её, стараясь растянуть удовольствие, смакуя каждый крохотный кусочек. На фоне базовой пайки это было пиршество. В семь начался прием. День был таким же долгим, изматывающим. Но даже этот ритм понемногу становился привычным. Юдзу действовал автоматичнее, меньше терялся, быстрее ставил простые диагнозы. Домогательства и комментарии не прекращались, но он почти научился пропускать их мимо ушей, превращаясь в глухую, безэмоциональную стену. Вечерний отчет у Рэна был коротким. Тот выслушал, кивнул. — Оборудование, что в списке, нашли. Привезут через неделю. Завтра доставят травы. Юдзу почувствовал странное удовлетворение — его слова имели вес. Его назначения будут выполнены. Ужин он снова не смог есть. Мытье. Сон. Цикл замкнулся. Мир сузился до ритма: подъем, работа, отчет, забытье. И над всем этим — незримое, но ощутимое давление чужих глаз, наблюдающих за каждым его шагом, каждым вздохом. Единственным просветом в этой изматывающей рутине стала еда. Леон подкармливал ученика своим пайком, который для него выхлопотала Айрин. Простая пища — тушеные коренья, лепешки, иногда вяленое мясо — стала для Юдзу спасением. Желудок ныл, не привыкший к такой грубости, но эта тяжесть была куда лучше режущих спазмов голода. Наконец доставили инструменты — тускло поблескивающий металл, отдаленно напоминающий хирургический, — и ворох трав. От сухих стеблей пахло пылью и горечью, но для Юдзу это был запах настоящего лекарства. Ганц приходил регулярно, и медик, вспоминая университетские курсы по реабилитационной медицине, назначал ему щадящие упражнения, растирания специально приготовленной мазью на основе жира и тех самых трав. Это не было лечением в полном смысле — скорее, отчаянная попытка подготовить плечо к операции, чтобы под него вообще можно было пустить нож. Ганц, к удивлению Юдзу, выполнял все предписания с солдатской дисциплиной. Его речь, грубоватая, но грамотная, его терпеливые ответы на вопросы — всё это сближало. Юдзу даже начал ждать этих визитов как отдушины в потоке грубых и нездоровых пациентов. Получив доступ к кухонной плите в секторе Рэна для приготовления отваров, пленный медик совершил маленькую революцию в своём быту. Он сварил мятный отвар с горькими травами. В Ковчеге у него была своя тихая слава: те, кто знал Юдзу, ценили его талант превращать охапку сухих стеблей в маленькое спасение. Вечерами, если оставались силы, он наводил порядок в своей каморке. Нашел менее грязную тряпку, вымыл пол, постирал в тазу свою единственную смену белья — старую ковчежскую форму, которая уже начала терять цвет и пахнуть не собой. На шестой день случилось маленькое чудо — в лазарет привели Лукаса. Тот восстанавливался после ножевого ранения, и хотя рана затягивалась, он вошел, заметно прихрамывая и морщась. Но стоило им остаться наедине, друг едва заметно улыбнулся и шепнул, что приврал про боль, лишь бы его привели сюда. Юдзу для вида «назначил» ему капельницу с физраствором. Пока жидкость якобы шла из пустой системы, они сидели рядом, молча держась за руки — как в детстве. В эти минуты Пустошь будто отступала, и казалось, что он снова дома — там, где его любят и берегут. В какой-то момент Юдзу заметил, что Рэн пропал. Не в буквальном смысле, но он перестал вызывать его на отчеты. Изредка мелькая в коридорах, Лидер Третьего выглядел мрачным, как туча перед штормом. Постоянно тер виски, курил одну самокрутку за другой, его резкие команды звучали еще более отрывисто. Ярно, чью корявую речь Юдзу уже научился понимать, фыркнул: — Рейд босс затеял, крюк большой. Карты, всякие расчёты… У него, вишь, в это время башка раскалывается на части, сна ни в одном глазу. Зверь редкостный. Ты к нему и не подходи, а то так башку свернёт, что и чирикнуть не успеешь. На седьмой день Юдзу набрался смелости, ведомый врачебным долгом. Он заварил крепкий настой из трав, которые должны были унять головную боль и помочь наконец уснуть. Сжимая в подрагивающих руках горячий чайник, Юдзу осторожно постучал в дверь кабинета. В ответ прозвучало низкое, похожее на рык: «Зайди» Рэн сидел за столом, заваленным картами. Его лицо было серым от усталости, глаза впились в схемы, но, казалось, ничего не видели от боли. Он даже не взглянул на него. — Я… принес отвар. От головной боли, — прошептал Юдзу. Молчание. Затем резкий, отрывистый кивок в сторону свободного края стола. Медик поставил чайник и бесшумно ретировался. На следующий день чайник стоял на кухне, нетронутый. Юдзу смыл старый отвар, заварил свежий и снова постучал в кабинет. Лидер в этот раз разговаривал с двумя своими людьми, но замолчал, едва вошел пленник. Воздух в кабинете стал ледяным. Рэн смотрел молча — ни ругани, ни благодарности. Для него Юдзу был не больше чем деталью интерьера. Это безразличие унижало сильнее любого крика. Десятый день начался неожиданно хорошо. В лазарет, опираясь на руку одного из людей Сефелиуса, вошел Хэин. Он заметно побледнел и исхудал, но в глазах снова читался прежний живой ум. Увидев младшего коллегу и наставника, парень слабо улыбнулся. Хэин быстро уставал, но уже вовсю помогал: сортировал инструменты, вел нехитрые записи. Как и Леон, он частенько подсовывал Юдзу часть своего пайка — сытного и качественного. Юдзу было горько, что из них троих его кормили хуже всех, но это быстро проходило: старшие коллеги делились с ним без лишних слов. В тот день к ним снова заглянул Лукас. Короткий перерыв, когда они вчетвером ели в углу лазарета, стал самым счастливым моментом за всё время. Юдзу смеялся — тихо, почти беззвучно, — слушая, как Хэин с профессорским апломбом разносит в пух и прах местную организацию медицины. Вечером он возвращался в сектор Рэна, полный робкой надежды. На посту вместо болтливого Ярно стоял другой охранник — хмурый и молчаливый. И атмосфера в секторе была иной — сжатой, напряженной, как тетива лука перед выстрелом, но пленник, занятый своими мыслями, этого не заметил. На кухне он привычно готовил настой. То, что Рэн по-прежнему игнорировал его усилия, больше не задевало. Юдзу знал этот тип людей: озлобленные и упрямые, они до последнего не верили в помощь. Но он был уверен: как только боль даст слабину после первой же пробы, Лидер сам оценит лекарство. Короткий стук утонул в тишине. Не дождавшись ответа, Юдзу робко толкнул тяжелую дверь. Рэн застыл посреди комнаты спиной к окну. В его неподвижности чувствовалось что-то неестественное, гнетущее. Воздух в кабинете был спертым, пах табаком и чем-то металлическим, резким. — Я… принес отвар, — голос прозвучал совсем тихо. Мужчина медленно повернул голову. В глазах не осталось ничего знакомого: ни привычного холода, ни злости. Только пустая, остекленевшая чернота. Он не проронил ни слова. Пересилив желание немедленно сбежать, Юдзу шагнул к столу, чтобы оставить чайник. И в этот момент, сменив ракурс, наконец увидел, на что именно он смотрел. На диване, в неестественной, скрюченной позе, лежал Ганц. Его лицо было искажено до неузнаваемости: губы сжались и побелели, а веки дрожали. Ещё больше пугало его левое плечо — оно неестественно вздулось под рубахой, ткань натянулась, чётко очертив напряжённый рельеф. Здоровая рука Ганца впилась в это место, пальцы напряглись, словно он пытался сдержать взрыв изнутри. Юдзу застыл, не в силах двинуться. Мир сузился до этой картины страдания и до фигуры Рэна, который начал медленно, неотрывно глядя на него, приближаться. Он подошел так близко, что юноша почувствовал исходящее от него тепло. — Видишь? — голос его был ровным и пугающе тихим. Он мотнул головой в сторону Ганца, не отводя взгляда от Юдзу. — Он так не скулил даже тогда, когда кишки свои руками держал. Юдзу попытался отступить и резко ударился бедром о край стола. Стоявший на столе металлический чайник глухо звякнул, сдвинувшись от толчка. — Нет… это… Скорее всего, отек сошел, костный нарост сместился… задел нерв… Договорить не дали. В следующую секунду горло сдавило стальным кольцом, выбивая остатки кислорода. Тело рванули вверх, лишая опоры под ногами. Мир вокруг начал стремительно гаснуть.