Метка

Воздух исчез. Мир схлопнулся до железного кольца, сомкнувшегося на горле. Юдзу не успел вскрикнуть — лишь короткий, захлебывающийся хрип вырвался из груди, прежде чем его ноги оторвались от пола. Руки взметнулись сами собой. Юдзу отчаянно вцепился в чужую ладонь, пытаясь разжать эту стальную хватку. Он царапал его костяшки, впивался ногтями в шрамы, но это было бесполезно — всё равно что пытаться голыми руками раздвинуть челюсти капкана. Перед глазами заплясали багровые пятна. Лицо Рэна застыло совсем рядом. В его глазах не было ни гнева, ни крика — только пугающая, пустая сосредоточенность. — Если он умрет, — голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, прямо над ухом, — я отправлю твоей тётке в Ковчег не тело. Я отправлю пальцы. По одному в день. Это был приговор. На мгновение Юдзу явилось видение: аккуратная, окровавленная коробка, перевязанная лентой, и залитое слезами лицо тёти, держащей её в дрожащих руках. — А тебя... — мужчина на мгновение замолчал, и его пальцы на шее резко впились глубже, — я вывезу в Пустошь и скормлю заживо крапчатым псам. Понял? Юдзу замер. Руки, еще секунду назад царапавшие кожу Рэна, бессильно опали. Сознание, уже надломленное неделями страха, лопнуло. Тело отреагировало самым примитивным способом. Вниз по ногам разлилась теплая волна влаги. Он чувствовал, как она ползёт вниз, к коленям, как штаны тяжелеют, прилипают к коже. Рэн замер. Взгляд скользнул вниз — туда, где по полу уже растекалась тёмная лужа. В глазах промелькнуло нечто — не брезгливость, а легкое недоумение перед такой жалкой потерей контроля. Хватка ослабла. Юдзу рухнул на пол, прямо в лужу собственной мочи. Он захлебнулся, закашлялся, слезы и слюна текли по подбородку безо всякого стыда. Стыд придет позже. Сейчас было только всепоглощающее унижение, прожигающее насквозь. Но даже на этом дне, сквозь панику и позор, пробился иной импульс — холодный, четкий, врачебный. Он сглотнул ком в горле, вытер лицо мокрым рукавом. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, сдавленным, но удивительно твердым. — Нейропатия. Компрессия сосудисто-нервного пучка, — выдохнул Юдзу, не поднимая головы, глядя на свои дрожащие колени. — Рука омертвеет через несколько часов. Необходима операция. Он поднял глаза, полные слез. В них не было мольбы. Была только усталая, отчаянная решимость. — Нужно отнести его в лазарет. И срочно вызвать профессора Леона. Рэн молча смотрел на него еще несколько секунд. Затем резко обернулся к двери, куда уже заглядывала встревоженная физиономия Ярно. — Тащите Ганца в лазарет. И приведите старика. Быстро. Его приказ прозвучал ровно, без эмоций. Он даже не взглянул больше на Юдзу, сидящего в луже. Ярно и еще один боец осторожно, но быстро подхватили Ганца, чье тело обмякло в полубессознательном состоянии. Они понесли его прочь, из кабинета. Юдзу, оставшись один с Рэном, с трудом поднялся на ноги. Холодная, липкая ткань на коже была самым мерзким ощущением в его жизни. Он больше не смотрел на лидера. Медленно, пошатываясь, пленник побрел к двери, следуя за уносимым Ганцом, оставляя за собой мокрый след и запах страха. *** Следующие несколько часов были спрессованы в один непрерывный кошмар наяву. Кабинет в лазарете превратился в операционную. Койку очистили, застелили относительно чистыми простынями. Привели Леона и Хэина. Профессор, увидев ситуацию, не задал ни одного вопроса. Обезболивание провели тем, что было: регионарная блокада нервов из запасов ковчежской аптечки и огромная доза пустошного самогона — для седации. Ганц, пьяный и онемевший, бормотал что-то невнятное, но был в сознании. Операция была адом импровизации. Вместо электрокоагулятора — раскаленные на спиртовке металлические спицы, которые Ярно подавал щипцами. Запах паленого мяса повис в воздухе. Вместо ретракторов — сильные руки бойцов Рэна, растягивавшие края раны. Кровь отсасывали стоматологическим шприцем и впитывали марлей. Яркий свет нескольких фонарей, направленных в рану, выхватывал из темноты блестящие от крови инструменты, белые костные наросты и сосредоточенные, бледные лица медиков. — Юдзу, отсей! — командовал Леон, его голос был ровным, но натянутым, как струна. — Хэин, следующий зонд! Юдзу работал, его руки, несмотря на дрожь в коленях, двигались точно. Он очищал поле зрения, подавал инструменты, прижигал мелкие сосуды раскаленным металлом. — Профессор, вижу нервный пучок, он прижат, но цел, — докладывал он, голос напряженный. — Аккуратно отделяй. Одно неверное движение… Потом случился момент паники: из разреза хлынула темная струйка. — Сосуд! — ахнул Юдзу. — Не паникуй! — рявкнул Леон. — Хэин, прижигай, сейчас! Давлю! Видишь? Контролируй. Дыши. И они контролировали. Скрежет кости о хирургическую ложку, хлюпающие звуки, тихие стоны Ганца, сдержанные команды. Наконец, Леон длинными щипцами извлек наружу белесый, неровный комок — тот самый оссификат. Он упал в миску с глухим, костяным стуком. Проверка подвижности, ушивание раны, дренаж… Когда последний шов был наложен, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием уставших людей. Ганц, под действием алкоголя и стресса, уже спал тяжелым, хрипящим сном. Рука была спасена. Насколько — покажет время. *** Рэн все это время не покидал кабинета, оставаясь наедине с давящим молчанием. Головная боль, и до того адская, с каждой минутой становилась невыносимее. Она пульсировала в висках, сверлила за глазами, превращая мысли в вязкую, болезненную кашу. Дым самокруток не помогал, лишь усиливал тошноту. Сквозь боль он видел сцену с захватом. Мягкую шею под его пальцами. Полные чистого, животного ужаса глаза. Слезы. А потом — позорную лужу, влажные штаны, и… тот же голос, собравшийся, просивший инструменты. Это испуганное существо, обмочившееся от страха, в следующую минуту говорило об иннервации и компрессии. Рэн не доверял медикам. Ненавидел чужаков. Но сейчас жизнь Ганца зависела от их рук. Эта мысль была хуже ненависти. Пришлось терпеть. Когда Ярно, пахнущий потом и кровью, наконец показался в дверном проёме и прошептал: «Босс, вроде… всё. Зам спит. Говорят, рука будет», Рэн не ответил. Просто выдохнул. С плеч свалилась тяжесть, которую он даже не осознавал. Тяжесть за Ганца, за единственную по-настоящему преданную душу в этом гнилом аду. Боль в голове не отступала. И тут его взгляд упал на железный чайник, стоявший в стороне. Тот самый, что день за днем приносил пленный медик. Сначала Рэн просто отводил глаза. Потом стискивал челюсти, пытаясь прорвать боль усилием воли. Но она лишь нарастала, превращаясь в сплошной белый шум, в котором тонули все мысли. Когда стало невыносимо, когда темнота поползла от краев зрения к центру, Рэн, стиснув зубы от нового витка боли, схватил его и отпил прямо из горлышка. Отвар был горьким, терпким, с непривычным травяным послевкусием. Он швырнул полупустой чайник на стол с грохотом. Пустошевец не ждал чуда. Просто терпеть уже не было сил. Сел, упер локти в стол, сдавил виски пальцами, пытаясь раздавить боль изнутри. Но случилось невероятное. Минут через двадцать тупая, сверлящая агония начала отступать. Не полностью, но её железные тиски ослабели, сменившись глубокой, ноющей усталостью. Рэн не поверил. Попытался вглядеться в карту — буквы плыли, но уже не от боли, а от накатывающей, неодолимой дремы. Сон. Он не спал нормально уже… не помнил сколько. А тут веки стали свинцовыми. Он встал, покачнулся, и почти падая, повалился на диван, на то самое место, где час назад стонал Ганц. Запрокинул голову. Тьма за веками была густой, мягкой, манящей. Перед самым провалом в небытие перед ним снова всплыли глаза — испуганные, мокрые, янтарные. И ощущение той шеи под пальцами. Бархатистое. Хрупкое. Рэн заснул тяжелым, безсновидческим сном, впервые за много недель. *** Юдзу вернулся в свою каморку глубокой ночью. Он был пуст. Все внутри выгорело. Руки еще пахли спиртом и кровью. И стыд. Стыд жёг его изнутри ярче, чем раскаленный зонд. Он механически набрал в таз воды, снял одежду. Мокрые, вонючие брюки он бросил на пол и сел рядом, голый, на корточки. И только тут, в полной темноте и тишине, его прорвало. Плач вырвался наружу — тихий, надрывный, сотрясавший все его тело. Он плакал не столько от страха смерти, сколько от унижения. От того, что его заставили обмочиться, как щенка. От того, что он сидел в этой луже перед ними всеми. От грубой силы, отбросившей его на самое дно человеческого достоинства. Его сотрясало до тех пор, пока живот не скрутило болезненным спазмом, а в горле не встал тугой, мешающий дышать ком. Потом, всхлипывая, выстирал свои брюки в той же воде, в которой умылся до этого. Оттер пятно, как мог. Лег на одеяло. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Рэна — взгляд, полный холодной, убийственной ярости. И вновь это воспоминание: позорная теплота, бегущая по ногам. Юдзу опять заплакал, на этот раз беззвучно. Он уткнулся лицом в подушку, успевшую впитать запах пыли, тоски и теперь — горькой, соленой обиды. Он заснул под утро, изможденный, с опухшими глазами и щемящей болью в груди.