Метка

Сознание вернулось не резко, а медленно и вязко, будто выныривая из тёмной ямы. Сначала — тишина. Звенящая. В ушах стоял высокий, назойливый звон. Потом проступили голоса — где-то далеко, за стеной, будто сквозь вату. Он открыл глаза. Потолок. Трещины. Но ракурс — другой. Диван. Кабинет. Рэн резко сел, и тело отозвалось тяжестью. В голове — пустота. Не привычное тупое давление в висках, а ничего. Как будто вырвали корень постоянной боли. Жажда ударила в горло, сухая и жгучая. Хуже, чем в солончаках. Он поднялся, тело не слушалось. Увидел на столе чайник. Воспоминания врезались обрывками: пальцы на тонкой шее, испуг в глазах, тёмное пятно на штанах. Не отвращение. Глухое недоумение. А потом… Тот же голос, сорванный, но четкий: «Нужна операция. Отнесите его в лазарет». Схватил чайник. Остатки отвара. Глотнул. Холодная горечь обожгла пищевод, но затопила огонь в горле. Взгляд на часы. 7:30. Цифры не складывались. 7:30. Утра. Всё внутри застыло. Подъём — 5:30. В напряжении — 5:00. Железно. А сейчас — 7:30. Проспал. Вырубился здесь, на диване. Без оружия в руке. Без привычного ноющего напряжения в спине — той постоянной готовности к удару. Сбой. Он поднялся во весь рост, потянулся. Кости отозвались глухим хрустом. В зеркале, краем глаза, — лицо. Мешки под глазами сгладились. Он выглядел… отдохнувшим. Это было неправильно. Опасно. Рэн рванул дверь кабинета. Охранники отпрыгнули, вытянулись. В глазах — удивление. Не разбудили. — Лидер. Его собственный голос прозвучал хрипло, со дна этого странного оцепенения: — Где медик. Ярно выступил вперёд, лысина блеснула. — Ковчежонок… до шести ушёл. В лазарете. Работает. Рэн молча переварил. Работает. С шести утра. — Ганц. — Живёхонек, босс. Отсыпается, уплетает. Рука, грит, и не болит, похаживает уж. Кивок. Потом — мысль, навязчивая, как мушка: — Позавтракал? Медик. Ярно помотал головой, лицо скривилось. — Да зря пайку-ту на него переводите, босс. Не жрёт он. Вчера хлеб жевал, а нынче — вообще ничё. А похлёбка сегодня со свиным жиром, деликатес! «Свиной жир». Желудок Рэна сжался спазмом. Представил бледное лицо, худые руки перед миской этой жижи. Махнул рукой на Ярно — чтоб убирался. Повернулся к спальне — умыться, переодеться. Но ноги сами понесли в другую сторону. К общему санузлу. Дверь скрипнула. Вонь сырости, металла, дешёвого мыла. Холодно. Окинул взглядом: раковина, дыра в полу. В углу — оцинкованный таз. На раковине — серая тряпка, сложенная в аккуратный квадрат. Чистая, жёсткая. Повернул кран. Ледяная вода ударила с шипением. Сунул руки под струю. Холод обжёг кожу. Он набрал воды в пригоршни и с силой швырнул себе в лицо. Дыхание перехватило. Сделал так ещё раз. Тёр кожу ладонями, грубо, пытаясь стереть остатки этой слабости, этого ступора. Облокотился о раковину. В потускневшем металле крана — смутное отражение. Как этот слабый ковчежец терпел такую холодрыгу каждый день? Вспомнил вчера: шея под пальцами, покрытая мурашками. Не сломался. Рэн выпрямился и вышел. В коридоре снова столкнулся с Ярно. — В санузле, — бросил Лидер отрывисто. — Сделать подогрев воды. Принести нормальное полотенце. Мыло. Человеческое. — Босс, вы куда? — К Ганцу. Лазарет обрушился на него стеной хаоса. После гробовой тишины сектора это было как войти в разворошенный улей. Стоны, смех, гул голосов, резкие окрики, чей-то детский плач. Воздух — густой коктейль из пота, крови, йода и немытого тела. Он на миг замер на пороге, его нервы, отвыкшие от такого гула, болезненно напряглись. Его заметили. Бойцы в очереди кивали, некоторые привставали. Кто-то молча указал на боковую дверь — бывшую кладовку. Войдя, он увидел, что всё изменилось. Было чисто, почти просторно. У высокого окна, куря самокрутку, полулежал Ганц. Рядом с ним, проверяя повязку, стоял врач из сектора Сефелиуса. Тот лишь кивнул в его сторону, не прерывая работы. – О, босс пожаловал! – Ганц оскалился, голубые глаза блеснули. – Глянь-ка! Цивилизация, я же говорил! Вчера резали, а сегодня – ни боли. Смотри! Он сам отогнул бинт. – А шов? Наш хрустальный медик делал. Говорит, шрама не будет. Идеально, а? Рэн подошёл. Молча осмотрел плечо. Шов действительно был безупречным. Ровно, тонко. Работа ювелира, а не костоправа. Бесполезная в их мире красота. Но впечатляюще. – Самочувствие? – спросил Лидер, отводя взгляд. – Живой, Слава Богу. Рука слушается. Слабость – ерунда. Думаю, через неделю уже… Зам. продолжил говорить о рейдах, о дислокации. Рэн слушал вполуха. Внимание рассеивалось. Он ловил звуки за дверью, боковым зрением отмечал движения чужого врача. Чувствовал себя несобранным. Не на месте. Ганц заметил. – Торопишься? Иди, не задерживаю. Благодарствую, что заглянул. – Не тороплюсь, – машинально ответил Рэн, взгляд скользнул к двери. Помолчал, потом бросил вскользь: – А где он? Ганц нахмурился. – Профессор? В главном зале, учит наших. Мирна с Варгом его загрузили по полной… – Не он. Медик. – А, фея наша! Юдзу, – в голосе Ганца появились незнакомые нотки почти отеческой теплоты. – Так он там же, с Леоном. Помогает. Упахивается, бедолага, с утра. Хрупкий он, как тростинка, а крутится. Рэн, не отвечая, развернулся и вышел. Направился в главный зал. Там шло обучение. Леон, окружённый полукругом бойцов, объяснял что-то громко, с усталым терпением. А рядом, как тень, стоял он. Молча подавал инструменты, бинты. Движения были отточенными, автоматическими. Бледный, с синяками под глазами. Смотрел на руки профессора, полностью погружённый в работу. Лидер Третьего остановился в отдалении, прислонившись к косяку. Наблюдал. И в какой-то момент Юдзу, будто почувствовав тяжесть этого взгляда, слегка повернул голову. Их глаза встретились на долю секунды. В карих глазах мелькнуло нечто – не просто испуг, а мгновенная, животная паника и глубокий стыд. Он резко отвернулся, уткнулся взглядом в пол, делая вид, что поправляет рукав. Рэн постоял ещё мгновение. Потом развернулся и ушёл так же бесшумно, как пришёл. В обед был отдан приказ: паёк для медика приравнивать к его собственному, Лидерскому. Лучшие продукты. И чтобы тот явился есть немедленно. Ярно вернулся через полчаса, слегка растерянный. — Отказался, босс. Мол, недосуг. Там у них, — он махнул рукой,— ад кромешный. Старик этих дуроломов обучает, хвост на перевязки, да ещё свежих с утра подбросили. Мирна с Варгом сказали — сегодня пленных поздно отдадут, у них там программа какая-то, учёба, хрень… Рэн ничего не ответил. Просто отвернулся к окну. Раздражение, тупое и беспредметное, кольнуло под рёбра. Он проигнорировал его, как привык игнорировать всё, что мешало работе. Вечер наступил, а ковчежец не возвращался. В секторе царила привычная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь шагами патруля. В кабинете тускло горела лампа. Рэн сидел за столом, но не работал. Перед ним лежали карты, отчеты, но глаза скользили по буквам, не видя смысла. В пальцах догорала самокрутка, горький дым медленно клубился под потолком. Он курил одну за другой, прислушиваясь к тишине за дверью. Ждал шагов, которые не раздавались. В голове, свободной от боли, оказалось слишком много места для других мыслей. Для воспоминаний о ледяной воде в том санузле. Об идеальном, безупречном шве на плече Ганца. И о взгляде, полном стыда и ужаса. Он ждал. А коридоры базы оставались пустыми и безмолвными. *** Возвращение в Третий сектор после десяти вечера было похоже на вхождение в другой мир — мир безмолвный и холодный, после шумного, душного ада лазарета. Юдзу брел по темным коридорам, почти не чувствуя ног. Всё его существо насквозь пропитала одна тяжелая, неподвижная усталость. За день — суматоха, обучение бойцов, поток пациентов — удалось почти забыть вчерашний позор. Почти. Временами, в редкие секунды затишья, память предательски подкидывала ощущение грубых пальцев на горле и жгучую влагу на собственных брюках, но он тут же гнал эти мысли прочь, погружаясь в работу. Сегодняшний день был даже… неплохим. Их не разлучали — Леон, Хэин и он работали втроем, и в этом была своя горькая утеха. Старейшины, довольные инициативой с обучением, даже устроили им перерывы с едой в отдельной комнате. А еще Юдзу наконец выдали новую одежду — грубые штаны и рубашку из плотной ткани, серого, мышиного цвета. «Пришлось взять женскую, — пояснил кто-то, — но тебе впору». Она пахла пылью, но явно была новой. Свой старый, пропахший потом и мочой комплект он нес в свертке. Его провожал безмолвный охранник от старейшин. Тот лишь кивнул на развилке, давая понять, что дальше — территория Третьего сектора, и Юдзу должен идти один. Пленник кивнул в ответ и поплелся вглубь знакомого, ненавистного лабиринта. Единственной мыслью было добраться до своей каморки и рухнуть на подстилку. Никакого умывания. Никакого ледяного таза. Просто темнота и забытье. Он уже почти дотянулся до своей двери, когда у самой стены в кромешной тьме шевельнулась тень. Из черноты над ним нависла фигура — широкая, неслышная. Сердце Юдзу оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Воздух с силой вырвался из лёгких коротким, беззвучным криком. Щелчок зажигалки разрезал темноту. Оранжевое пламя выхватило из мрака знакомое лицо. Жёсткие, будто вырубленные топором, черты. Глубокая складка между бровей. Колючая щетина. — Я, — произнес Рэн. Страх не исчез. Он трансформировался. Исчез ужас перед неведомым чудовищем в темноте, но на его месте встал леденящий, знакомый до тошноты ужас перед конкретным чудовищем. Перед тем, чьи пальцы впивались ему в горло. Перед тем, кто обещал отправить его пальцы в Ковчег. При воспоминании об этом, а особенно о последовавшем за угрозой позоре, уши Юдзу запылали огнем. В груди стало тесно, к горлу подкатил горький ком. Рэн отлип от стены и сделал шаг вперед. Свет зажигалки дрогнул. — Поздно сегодня, — произнес он, и это прозвучало как дежурное замечание о погоде. Юдзу не ответил. Он молча, затаив дыхание, отступил еще на шаг, прижимая руку к груди, будто пытаясь удержать бешено колотящееся сердце. — Я… могу пройти? — выдавил он наконец, голос был тихим и предательски дрожащим. Рэн не ответил сразу. Потом спросил, спокойно и буднично, словно всего сутки назад это не он душил пленника, угрожая убить: — Приготовишь отвар? Как вчера. Юдзу медленно поднял голову, не веря своим ушам. Коротко кивнул, не в силах выговорить слово. Как будто у него был выбор отказать. Лидер отступил, давая ему пройти к кухне. Юноша побрел туда, чувствуя, как спина горит под тяжелым взглядом, идущим следом. На кухне было холодно и пусто. Юдзу молча достал знакомые пучки трав, воду, поставил чайник на плиту. Работал на автомате, стоя спиной к мужчине, который прислонился к дверному косяку и молча наблюдал. Тишину нарушал только треск горелки и закипающая вода. Медик чувствовал каждую секунду этого молчания, каждую крупицу своей усталости и унижения. Когда отвар был готов, он налил его в тот самый железный чайник и протянул Рэну. Тот взял и, не задумываясь, поднес к губам, собираясь пить прямо из горлышка. — Нельзя! — вырвалось у ковчежца, и он сам испугался своей резкости. — Это… кипяток. Рэн остановился, его серые глаза уставились на Юдзу с ожиданием. Тот, засуетившись, рысью рванул к шкафу, достал грубую, жестяную кружку, налил в неё отвар и, не глядя, пододвинул её по столу. Рэн взял кружку, понюхал содержимое — тот же горький, травяной аромат — и, к изумлению Юдзу, сделал глоток почти кипящей жидкости. Он даже не поморщился. Просто поставил кружку, обжегшись, казалось, меньше, чем от обычной воды. — Я могу идти? — снова спросил пленник, уставившись в угол. Рэн кивнул, не отрывая взгляда от кружки. Юдзу уже было развернулся, когда тот же низкий голос остановил его: — Ганц говорил… Швы хорошие. Юноша замер на миг. Слова повисли в воздухе, лишенные похвалы, но и без прежней ярости. Просто факт. Он ничего не ответил. Просто вышел и почти бегом устремился к своей комнате. Заперевшись, прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. Адреналин, залпом выпрыснутый в кровь при встрече, теперь отступал, оставляя после себя дрожь и пустоту. Он боялся, что Рэн затащит его в кабинет и прикончит там, как и обещал. Но вместо этого… отвар. И какое-то странное, беспредметное замечание про швы. Это сбивало с толку еще больше, чем прямая угроза. Смахнув предательскую каплю пота на лбу, поднялся и, не раздеваясь, упал на свою жалкую постель. Лицом в подушку, пахнущую пылью и старым сеном. Думать он больше не хотел ни о чём. Сознание отключилось почти мгновенно, утянув его в черную, бездонную яму забытья. *** Следующие дни принесли с собой медленные, но уже необратимые перемены в существовании Юдзу. Наутро, когда его разбудили, пленник с привычной неохотой побрел в санузел, ожидая ледяного душа и вонючего обмылка. Но дверь открылась, и его встретил непривычно теплый воздух. В углу, рядом с тазом, стояло ведро с чистой, еще дымящейся горячей водой. На раковине лежало новое, целое полотенце, кусок нормального мыла и даже подобие зубной щетки с каким-то абразивным порошком в жестяной баночке. Ярно, наблюдавший за его реакцией, хмыкнул: — Ковчежонок, босс твою работу видал… Зама спас, так что у нас тут теперь почти баня, гляди-ка. Бушь мыцца, как важная шишка, а? — в хриплом голосе проскользнула откровенная зависть. — Десять минут, — буркнул он, хлопнув дверью так, что стенка дрогнула. Десять минут. А не пять, дошло до Юдзу. Пленник стоял, ошеломленный. Потом, медленно, как будто боясь, что это мираж, налил в таз горячей воды. Впервые за две недели он тщательно умылся, не стискивая зубы от холода. Почистил зубы, ощущая странную, почти забытую свежесть. Вытерся полотенцем, которое впитывало влагу, а не размазывало её. Это были крошечные, бытовые чудеса, но в его положении они ощущались как акты милосердия вселенского масштаба. На кухне его ждал новый сюрприз. Вместо привычной серой жижи в миске дымилась простая, но на вид съедобная каша из какого-то зерна. Рядом — кружка с темным, пахнущим травами чаем и кусок белого, мягкого хлеба. Это не было пиршеством, но и не вызывало немедленного рвотного рефлекса. Ярно смотрел на него ожидающе. Юдзу принюхался, глотнул чай и тихо сказал: — Я всё. — А, это как?! — возмутился парень, уставившись на нетронутую миску. — Да ты, ковчежник, с жиру бесишься! Господином, что ль, себя возомнил? Пищу брать отказываешься? Юдзу устало вздохнул. Тот эпизод с удушьем и позором проложил между ним и всем, что исходило от Лидера Рэна, глухую, невидимую стену отвращения и страха. Полотенце и воду он принял — тело отчаянно нуждалось в чистоте. Но еда… еда была другим делом. Его подкармливали Леон и Хэин, и этого, вместе с его природной малой потребностью в пище, пока хватало. Ярно, ворча, унес нетронутую тарелку. Вечером, когда Юдзу пришел готовить отвар, Рэн спросил его о дне, о Ганце. Пленник отвечал коротко, односложно, не поднимая глаз. Мужчина казался… спокойнее. Меньше хмурился, не тёр виски. Отвар, видимо, работал. Так продолжалось несколько дней. Юдзу игнорировал пищу, готовил отвар, уходил. Пока однажды Рэн не остановил его, когда тот уже собрался ускользнуть. — В чём дело? — спросил он, голос был ровным, без давления. — Почему не ешь? Юдзу, уставившись в пол, пробормотал что-то про отсутствие аппетита. — В лазарете аппетит есть. Чужое тащить лучше? Этот вопрос, заданный беззлобно, но точно, кольнул Юдзу. Он не ожидал, что Лидер вообще обратит внимание на такие детали. — В Пустоши многие голодают. А ты еду выбрасываешь. Это не был упрёк. Это была констатация. И от этого было еще более неловко. — Я не выбрасываю! — вырвалось у Юдзу, и он впервые за этот разговор поднял глаза. — Я её даже не трогаю! Её же можно отдать кому-то другому? — Нет, — отрезал Рэн, глядя на него пристально. — Паёк рассчитан на медика сектора Три. Значит, его может съесть только медик сектора Три. Остальное — утиль. Благотворительность оставь в своём Ковчеге. Юдзу замолчал, обескураженный этой безжалостной, железной логикой. Это не было давлением. Это было законом этого мира, и Лидер просто озвучивал его. — Если тебе не нравятся продукты, — после паузы сказал Рэн, слегка покрутив свою кружку, — скажи. Заменим. Пустошевец терпеливо ждал, не двигаясь. Юдзу вспомнил, как Ярно в последние дни посапывал заложенным носом и ворчливо мечтал вслух о горячем бульоне и куске жирного мяса. — Побольше мяса, — наконец прошептал он, снова опуская взгляд. — Жирного. И бульон. Рэн не изменился в лице. Только едва уловимая пауза выдала удивление. Он кивнул. — Хорошо. Будет тебе мясо. Иди. На следующее утро на тарелке лежал внушительный кусок жареного мяса в бульоне. От одного вида и запаха свело желудок. Ярно стоял сзади, опустив голову, и можно было услышать его неразборчивый бубнеж: — Эх… верблюжатина… самая любимая… жирненькая… И зачем босс… Юдзу медленно обернулся. Его взгляд — светло-карий, безнадежно уставший — остановился на лице парня, заставляя того подавиться следующим словом. — Ярно, — пленник впервые назвал его по имени, и охранник невольно вздрогнул. — Я… я не могу это есть. Пожалуйста, забери. Тебе оно нужнее. А Лидеру… ему ведь можно просто сказать, что я всё съел? Он ведь не узнает, если ты не скажешь… — Ты чего! Мне голову отсекут, если прознают! Юдзу ничего не ответил. Он просто понуро повернулся к столу, взял вилку и с видом ведомого на плаху принялся резать мясо. Его лицо исказилось от отвращения, он сглотнул, сдерживая рвотный позыв. Ярно наблюдал за этой пыткой секунду, другую. Потом резко шагнул вперед. — Ох, бля… Дай сюда! Выхватил тарелку у Юдзу и, встав в пол-оборота, буквально в три-четыре гигантских, жадных захода уничтожил всё содержимое. Мясо, бульон, овощи, хлеб — всё исчезло с тарелки за считанные секунды. Он выпил чай залпом, смачно облизнулся и потер живот. Юдзу смотрел на это, завороженный и слегка шокированный скоростью поглощения. — Бляха, — прошептал Ярно с блаженным видом, уже по дороге в лазарет. — Ну и паёк у Лидера… Мясо такое… эх… и чай… с пустошной ягодой… Так между ними был заключен молчаливый договор. Ярно с вороватой поспешностью съедал завтрак, обед и ужин, а потом, тщательно вытирая рот рукавом, докладывал Рэну, что «ковчежонок всё смел, тарелки чистые». Лидер лишь скупо кивал, принимая это как само собой разумеющееся. Юдзу с тихим профессиональным удовлетворением отмечал: Ярно перестал, наконец, шмыгать носом, а хрип в голосе почти исчез. Оказалось, всё, что нужно было этому рослому детине — немного жира и тепла. Стоило организму получить топливо, как застарелая простуда отступила сама собой. *** Две недели пронеслись в монотонном ритме, который, как ни парадоксально, стал для Юдзу подобием стабильности. Он выживал, и это уже было победой. Питался тайно и исключительно в лазарете — Леон и Хэин, сами получая улучшенный паек от своих «покровителей», неизменно делились с ним. Ганц, быстро оправившись, стал частым гостем в лазарете. Зам. приносил Юдзу яблоки — редкий в Пустоши деликатес — и разговаривал с ним очень тепло. А однажды, погладив пленника по плечу, сунул в руку потрепанный бумажный пропуск. — Твой дружок, — буркнул он. — Барак N4. Иди обходными путями, тут, тут и тут. Никого не встретишь. Это был бесценный дар. С тех пор Юдзу почти каждый день, выкроив минутку, бегал к Лукасу. Эти встречи стали его кислородом. Барак, где содержались четверо ковчежских охранников, действительно был на удивление сносным. Чисто, просторно, свои нары. Лукас, как всегда, сумел и здесь расположить к себе людей — даже суровые «Псы», следившие за ними, относились к нему с определенным уважением. Сидя на его койке в углу, они шепотом вспоминали Ковчег, улицы под голубым куполом, праздники, памятные дни. Лукас, глядя на него, однажды тихо сказал: «Я всегда знал, что ты сильный. Просто вид снаружи обманчивый». Эти слова грели изнутри, вытесняя холод последних недель. Лукас с его богатырским для Ковчега телосложением, теплыми ореховыми глазами и веснушками и здесь не остался незамеченным. Особенно женской частью базы. Юдзу, всегда гордившийся другом, как старшим братом, не мог отделаться от дурного предчувствия. Эту тревогу однажды озвучил Ярно по дороге в сектор. — А вы шо это… пара с этим кудрявым, а? — внезапно спросил он, хмурясь. Юдзу едва не споткнулся от неожиданности. — О чём ты?! — выпалил он, чувствуя, как заливается краской. — Лукас мой лучший друг! Он мне как брат! — Да ну? — недоверчиво протянул Ярно. — Ну да! — горячо подтвердил Юдзу, а потом, понизив голос, добавил с искренним недоумением: — У нас в Ковчеге такое… не практикуется. Вообще! Для него сама мысль была кощунственной. Месяц в Пустоши не смог стереть годами вбитые нормы: отношения — только между мужчиной и женщиной, всё остальное — грех, отклонение, угроза демографии закрытого поселения. Каждый день, сталкиваясь с откровенными, голодными взглядами мужчин, Юдзу чувствовал себя оскверненным вдвойне: и как человек, и как гражданин Ковчега. — Ладно, верю, — хмыкнул Ярно. — Только своему братанчику передай, щоб глаза пониже держал. Усе уже заприметили, што его кудластая харя дёвок манит. От Бланки, шо у Варга в охране, сам черт ноги сломит, а она на твоего глазки строит. А за Бланкой уж который месяц Горд, Варгов правая рука, ходит. Мужик серьёзный. Может и пришиць, тихо, без шуму. Так што пущай твой друг не высовывается. Ледяной ком сжал желудок Юдзу. Он кивнул, уже мысленно составляя предупреждение для Лукаса. — Спасибо, Ярно, что рассказываешь, как обстоят дела на базе. Если бы не ты, я бы честно даже и не знал. Парень довольно крякнул: — Та у нас тут што ни день, то страсти, ковчежонок. Что-то между ними сдвинулось за эти недели. Из тюремщика и пленного они стали чем-то вроде… неловких союзников. Ярно, с его простой, грубой заботой о семье в нищем поселении, вызывал у Юдзу странное уважение. Сам Ярно, похоже, начал воспринимать Юдзу не как диковинную вещь, а как человека. — Знаешь, а я сперва думал — зазнайка, краля недотрога, — понизил голос охранник, оглядываясь. — Ан нет, парень ты здравый. Мамке моей мазь твоя помогла, гной с ноги сошёл. Арно, братишка мой, хрипеть перестал. А ещё… — он снова понизил голос до шепота, и на его скуластом лице появилось что-то вроде довольной ухмылки, — я жрать стал как Лидер, две недели уже… Спасибо те, хех. Юдзу улыбнулся в ответ. Ярно вдруг замолчал, и даже в полумраке было видно, как его шея и уши порозовели. Он отвернулся и пробормотал так тихо, что слова утонули в скрипе их подошв: — Мало што добрый… Красивый ещё, зараза… — Что? — Да ништо, ништо! — замахал руками Ярно. — Кстати, завтра у меня выходные. Домой отъеду, на два дня. Присматривать будет другой. Арно гостинец тебе приготовил, говорит, передать. Домой, услышав это слово, сердце Юдзу сжалось от щемящей мысли о далёкой тёте в Ковчеге, но он прогнал грусть. Вспомнил про яблоки от Ганца, баночку мёда и сухофрукты от пациентов. — А я тоже хочу кое-что передать Арно, — сказал он. — Мёд есть, фрукты… — Ты чё?! — ахнул Ярно. — Мы отродясь такого не ели… мёд… Это ж… — Тогда тем более, — мягко настоял Юдзу. Они зашли в его каморку. Пока Юдзу искал, во что завернуть, пустошевец, с почти благоговейным трепетом, запихнул мёд и сухофрукты в бездонные карманы своего потрёпанного камуфляжа, а яблоки зажал в огромной, шершавой лапе. — Балуешь ты меня, ковчежонок, — пробормотал он, смущённо потирая ладонью свой уже слегка отросший ёжик волос. — Аж неловко. Они разговорились. Юдзу объяснял, как из сухофруктов и мёда сделать нечто сладкое, Ярно слушал, разинув рот, как ребёнок. Прошло минут тридцать, прежде чем парень спохватился. — Ой, бля, мне ж бежать! Парень вывалился в коридор, на ходу застёгивая куртку. Юдзу, с лёгкой, непривычной улыбкой, вышел следом, чтобы помахать ему на прощанье. В воздухе ещё висело тепло их разговора, и этот звук был моментально раздавлен массивной, беззвучной фигурой, перекрывшей весь проход. Ярно резко остановился, будто физически врезался в бетонную стену. Лидер Третьего стоял в трёх шагах, почти сливаясь с матовой темнотой коридора, и только тлеющий кончик самокрутки в его руке выдавал присутствие. Он просто смотрел на них — в упор, тяжёлым, совершенно неподвижным взглядом. Каждое слово падало в тишине с весом свинцовой дроби: — Что ты здесь забыл?