Метка

Юдзу почувствовал, как кожу между лопаток прошибло холодным, колючим потом. Ярно остолбенел, рот его беспомощно открылся и закрылся. Он не нашёлся, что сказать. Взгляд Рэна, пронизывающий и тяжёлый, медленно переполз на пленника. — Он тебя трогал? Юдзу замотал головой. — Нет… я… Мужчина заметил яблоки в руках Ярно. — Кто позволил тебе это взять? Паника, острая и слепая, поднялась в груди Юдзу. Он выпалил первое, что пришло в голову: — У меня аллергия! На яблоки! Поэтому отдаю! Я сам его позвал! Тишина повисла густая, удушающая. Рэн молча смотрел на них. Его лицо в полумраке было нечитаемым, каменным. Медленно, почти лениво, он поднёс самокрутку ко рту, затянулся. Оранжевый огонёк на мгновение осветил его глаза — холодные, оценивающие. — На пост, — коротко бросил он подчиненному. Голос был тихим, но в нём звучала такая непререкаемость, что Ярно, не говоря ни слова, юркнул в темноту, прижимая яблоки к груди. Рэн ещё мгновение стоял, докуривая. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к замершему в ожидании непонятно чего, пленнику. Затем развернувшись, он бесшумно исчез в темноте коридора, по направлению к своему кабинету. Юдзу отступил в комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, а по рукам бегала мелкая, предательская дрожь. *** На следующий день, как и предсказывал Ярно, его сменил другой охранник. Высокий, темноволосый, сутулый, со взглядом пустых, как у мертвой рыбы, глаз. Он не грубил, не угрожал. Он просто был. Безликой, холодной функцией. Рядом с ним даже первые дни Ярно казались образцом человеческого тепла. Юдзу с тоской вспоминал их договоренность о еде. Под безэмоциональным взглядом нового тюремщика ему пришлось съесть завтрак. Он давился, чувствуя, как грубая, пресная каша комом встает в горле. Съел меньше половины. Вечером Юдзу, стараясь избежать встречи с Рэном, заранее приготовил отвар и протянул его охраннику. Тот взял чайник, но не ушел. — Сам, — произнес он тем же безжизненным тоном. Пришлось идти. В кабинете Рэн был не один. Рядом стоял один из его командиров, и лидер, указывая на карту, отрывисто что-то объяснял голосом, полным привычного, жесткого напряжения. Увидев Юдзу в дверях, он прервался, кивнул подчиненному: «Выйди», — и жестом разрешил войти. Юноша, потупив взгляд, быстро поставил чайник на стол и сделал шаг назад, надеясь улизнуть. — Останься, — сказал Рэн, не глядя на него. Юдзу замер у двери, не понимая. Рэн отодвинул карты, налил отвар в кружку. Испивал медленными глотками. — Почему вчера не зашёл? — спросил он наконец. Голос был ровным, без прежней отрешенности, но и без чего-либо, что можно было бы принять за доброжелательность. — Вчера… рано лег. Неважно себя чувствовал, — солгал медик, уставившись в пол у своих ботинок. — Поэтому сегодня не ешь? Мне доложили, что ты к пайку даже не притронулся. Ни утром, ни днем. Юдзу вздрогнул и кивнул, не в силах вымолвить слово. Зачем ему это знать? Зачем это внимание? В кабинете повисла тишина, натянутая и неловкая. Пленник стоял, чувствуя, как каждая секунда давит на него тяжестью. — Отвар помогает, — вдруг, тихо, произнес Рэн. — Голова больше не раскалывается. Юдзу, застигнутый врасплох, неуверенно поднял на него глаза. — Что? — Говорю, отвар помогает. Это было почти похоже на признательность. Странную, неуклюжую, но признательность. — Я… я рад, — выдавил из себя Юдзу, снова опуская взгляд. И снова тишина. Рэн не продолжал разговор, не отпускал его. Он просто сидел, изредка потягивая остывающий напиток, его взгляд скользил по картам, но, казалось, не видел их. Он просто держал его здесь, в этой тишине, без причины, без цели. Не выдержав, Юдзу робко спросил: — Могу ли я пойти? Рэн кивнул, все так же не глядя на него. — Можешь. Юноша почти выбежал из кабинета. В коридоре он прислонился к холодной стене, пытаясь унять бешеный стук сердца. Этот человек пугал. Мог пригрозить убийством, а через две недели спокойно говорить о пользе отвара. Он стирал границы ужаса и обыденности, и от этого Юдзу терял почву под ногами. Единственной опорой оставались работа, редкие встречи с Лукасом и тихая, осторожная благодарность вроде той, что светилась в глазах Ярно. Все остальное — особенно этот ледяной, непроницаемый взгляд — было территорией непознаваемого и потому бесконечно опасного. На второй день всё повторилось с угнетающей точностью. Утром — ледяная встреча со взглядом нового охранника (как позже выяснилось, его звали Ракш), завтрак, которым приходилось давиться под его безликим наблюдением. И тут в дверь кухни постучали. Вошёл Ганц. Его лазурные глаза, обычно теплые, сейчас смотрели на Юдзу с лёгким укором и искренним недоумением. — Ох, мальчик, — начал он, понизив голос и кивнув Ракшу, давая понять, что тот может отойти. — А чего ты не сказал мне, что у тебя аллергия на яблоки? Совсем забыл предупредить? Юдзу нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали ложку. Аллергия? Мысль пронеслась вихрем. Он хотел сразу же выпалить правду — что никакой аллергии нет, что это была глупая, паническая ложь, чтобы спасти Ярно. Но язык будто прилип к нёбу. Он посмотрел на каменное лицо Ракша, стоящего в двух шагах, и на искреннее озабоченное лицо Ганца. Признаться сейчас — значит подвести черту под своей ложью и, возможно, навлечь беду на Ярно, да и на себя. Ганц мог понять, но Ракш… Он доложит Лидеру. — А то Рэн мне конкретно взбучку устроил, — продолжал зам., не замечая его внутренней борьбы. — Мол, травлю я тебя, медика нашего, всякой дрянью. Внутри у Юдзу всё оборвалось. Он солгал. Человеку, который относился к нему с простой, отеческой добротой, приносил яблоки, пытался как-то скрасить его плен. Теперь из-за этой лжи Ганц получил выговор. Он потупил взгляд, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. — Я… я сам не знал, — с трудом выдавил из себя, голос прозвучал слабо и неестественно. — Возможно, сорт… какой-то не такой попался. Простите, Ганц. Я не хотел… Мужчина махнул рукой, широко, будто отмахиваясь от пустяка. — Да ладно, не бери в голову. Наш босс на всех рычит, — он шагнул ближе и положил свою тяжёлую, шершавую ладонь Юдзу на плечо. Напряжение в нём немного спало. — Но в другой раз, малец, будь честнее. Скажи прямо — не хочу, не буду, не нравится. Чё уж там. Солгать — всегда проще. Правду держать — дороже выходит. Запомни. Юдзу кивнул, не в силах поднять глаза. Его нервная улыбка была скорее гримасой. «Будь честнее». Совет, данный с добрыми намерениями, звучал в этом месте как зловещая насмешка. Здесь правда была роскошью, которую он не мог себе позволить. Каждое его слово, каждый шаг был частью сложной, опасной игры, правила которой он до конца не понимал, но проигрыш в которой означал боль, унижение или даже смерть. Ганц, удовлетворённый, ушёл. Ракш снова сделал шаг вперёд, его молчание было красноречивее любого приказа. Юдзу снова взглянул на тарелку. Теперь даже вид пищи вызывал в нём отвращение, смешанное с горечью. Он сглотнул, заставил себя сделать несколько глотков холодной, жирной похлёбки, просто чтобы от него отстали. Это было не едой, а актом покаяния. Он не доел и четверти. Следующий день начался с резкого, но до боли знакомого окрика, пробившего тонкую дверь: — Ковчежонок, подъём! Щас как всыплю! Юдзу открыл глаза и не поверил. Он приподнялся на локте, и облегчение хлынуло в грудь тёплой, почти болезненной волной. — Ярно? В дверь вломилась знакомая лысая, теперь уже слегка щетинистая голова. Ярно стоял, расставив ноги, и на его грубом лице играла ухмылка. — А то! Обрадовался, што ль? — Ещё как! — выдохнул Юдзу. — Эти два дня мне такого… другого поставили. Он смотрел, как… — Ракш, — перебил Ярно, махнув рукой. — Штуковина, а не мужик. Ему босс скажь — себе в глотку нож воткнёт, не поморщится. Держись от него подальше. Держи, это те Арно передал, хех. Он швырнул на одеяло тряпичный узелок. Юдзу развернул. Внутри лежала горсть мелких, отполированных временем и песком камушков — кварц, обсидиан, что-то, отливающее медью. Безделушки, но собранные с вниманием. — Красивые, — тихо удивился Юдзу. — Он у нас по свалкам шарится, — пояснил Ярно, и его голос неожиданно смягчился. — Мамка с Арно… от твоих гостинцев… мёд этот… — он запнулся, словно подбирая слова для чего-то невероятного. — Никада такой вкуснятины не ели. Сделали, как ты говорил. Спасибо, ковчежонок. Юдзу кивнул, сжимая в ладони гладкие камушки. Сегодня утренний ритуал прошёл легко. В новом санузле, где с недавних пор, теперь из крана шла не только ледяная, но и теплая вода, он мог сам регулировать температуру. Это простое действие казалось почти роскошью. На кухне Ярно, как ни в чём не бывало, в три жадных глотка уничтожил его завтрак, громко хлюпая и причмокивая. Юдзу смотрел на него и не мог отделаться от странного чувства благодарности, смешанного с облегчением. В лазарете день шёл своим чередом. Юдзу уже выработал защитную броню — он пропускал мимо ушей похабные шутки, отвечал на предложения вежливым, ледяным «нет». Даже появились те, кто за него заступался, рыча на особо зарвавшихся: «Кончай дурью маяться, медика задеваешь!» В обед за ним пришёл не Ярно. Ракш стоял в дверях, как тень. Молчаливый, вытянутый в струнку, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме готовности выполнить приказ. От него исходил почти ощутимый, мертвенный холод. — Где Ярно? — не удержался Юдзу, когда они шли по коридору. Ракш не ответил. Не повернул головы. Просто шёл, и его молчание было гуще и страшнее любой угрозы. Обед встал в горле комом. Похлёбка, пахнущая жиром и чем-то горьким, вызвала такой приступ тошноты, что Юдзу едва сдержался. Вечером за ним снова пришёл Ракш. Юдзу покорно поплёлся следом, но охранник повёл его не по привычному маршруту к каморке, а свернул вглубь сектора, в зону, в которой пленник ещё никогда не был. Здесь было ещё мрачнее. Высокие потолки терялись в полутьме, редкие лампы, защищенные решётками, отбрасывали на стены искажённые тени. Воздух пах пылью, маслом и чем-то кислым — потом и страхом. В центре зала, на невысоком деревянном возвышении, напоминающем эшафот, сидел, согнувшись, человек. Его голова и руки были зажаты в тяжёлые деревянные колодки. Он был по пояс гол, и в тусклом свете на его спине проступали чудовищные, сливающиеся в одно багрово-синее пятно кровоподтёки. Кожа не была содрана, но была покрыта жестокими ссадинами, вся вздулась и лоснилась от воспаления. Юдзу замер, дыхание перехватило. Жестокость здесь была обыденностью. И тут Ракш заговорил. Голос у него был странный — не хриплый, как у Ярно, и не холодно-отточенный, как у Рэна, а какой-то… пустой. Монотонный, как скрип несмазанной лебёдки. — Спрашивал, где Ярно. Вот он. Слова не сразу дошли до сознания. Сначала в нос ударил густой, железный запах свежей крови, а по ногам потянуло могильным холодом. Юдзу медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, перевёл взгляд с окровавленной, превращенной в багровое месиво спины на лицо, зажатое в колодки. Глаза. Те самые. Сейчас они были полны мутной боли и невыносимого, острого стыда. Ярно.