Метка

Два месяца в пасти у «Стальных Псов». Время здесь текло иначе, не как в Ковчеге — не линейно и предсказуемо, а клубилось коварными вихрями, где часы страха сменялись часами странного, вымученного затишья. Юдзу, перебирая бинты в углу лазарета, с удивлением ловил себя на мысли, что он… почти привык. Не смирился, нет. Но острые углы страха сгладились, уступив место тягучему, фоновому беспокойству. Его каморка, бывшая когда-то пыльной и безликой подсобкой, преобразилась. Словно по волшебству, в ней стало появляться то, что делало существование сносным. Сначала ему принесли толстую мягкую подстилку — один раз Юдзу пожаловался Ганцу, что спать на голом полу было уже невыносимо. Потом исчезла забитая колючим сеном подушка, оставлявшая на нежной щеке ковчежца красные полосы. Рэн как-то мельком заметил их, и уже к вечеру всё постельное белье было заменено. Вместо старой подушки принесли новую, мягкую, из утиного пуха. И новое одеяло. Окно, через которое врывались песок и пыль Пустоши, заделали — ночные приступы кашля прекратились, к огромному облегчению Юдзу, чья хроническая астма чудом не обострилась. У пленника даже появилась своя мочалка, от которой поначалу краснела кожа. Юдзу, привыкший к мягким гелям Ковчега, сначала посчитал, что не сможет этим пользоваться. Но вскоре его тело, измученное вечной липкой пылью, стало жаждать грубого, но очищающего до скрипа ритуала. Появились и новая зубная щетка, и пару мягких полотенец — неслыханная роскошь после первых дней, когда ему приходилось вытираться обтрёпанным лоскутом, найденным в углу. Но главным сокровищем стала собственная, немного покоцанная фляга, наполненная чистой, прозрачной водой, которую Юдзу мог носить на шее. В этом аду, где воздух выжимал из тела все соки, возможность сделать глоток прохладной жидкости в любой момент значила больше, чем любая другая уступка. Казалось бы, живи и радуйся. Условия для пленного, особенно в таком месте, были почти почетными. Он знал, что четверо охранников, включая Лукаса, томились в общем бараке, и их условия были куда суровее. Лукас, слава всем силам, давно оправился от ранения и даже выглядел бодро, а его ореховые глаза как обычно загорались теплотой при виде друга, когда тому удавалось ненадолго прорваться к нему. И все же, в последние недели на душе скребли кошки. Парадоксально, но тошнотворное чувство беспокойства и неловкости было сильнее, чем в первые дни откровенного ужаса. И источником этого непонятного смятения был Рэн. Лидер Третьего сектора стал требовать его присутствия с навязчивым постоянством. Теперь Юдзу не мог работать в лазарете больше установленных часов. Раньше он работал там с семи утра до шести вечера. Теперь — с девяти утра до четырех вечера. Стоило ему задержаться, чтобы помочь Хэину с перевязкой или просто поговорить с Леоном, как в дверях возникала молчаливая тень Ракша, чтобы забрать его. Леон и Хэин, сгорбившиеся над операционными столами и лекциями (профессор обучал бойцов базы азам медицины, что было событием невероятным для Пустоши), даже подшучивали беззлобно: мол, им тоже следовало соврать о влиятельных родственниках, чтобы меньше работать. Юдзу сгорал от стыда. Он лгал, бормоча что-то о «срочных поручениях», но в реальности их почти не было. Он приходил в кабинет около четырех и до самого вечера торчал там, выполняя мелкую, бессмысленную работу: разложить папки, вытереть пыль с уже сияющих полок, заварить травяной отвар от головной боли для Лидера. Или просто сидел на кожаном диване, читая очередную книгу и чувствуя на себе его тяжелый, неотрывный, сканирующий взгляд. Уборка занимала всего пятнадцать минут, листы и документы раскладывались уже на автомате. Юдзу смог организовать пространство так, что теперь порядок образовывался в кабинете сам собой. А потом добавился массаж... Все случилось из-за его нелепой оплошности, за которую корил себя до сих пор. Он разливал отвар, пока Рэн с сосредоточенным видом изучал карты — те самые, что чертил полтора месяца. Юдзу на секунду отвлекся, думая о тёте и Ковчеге, и… не удержал чайник. Рэн успел отпрянуть, но бумага была безнадежно испорчена. Кипяток хлынул на расчерченные листы. Юдзу застыл, увидев, как серые глаза стали наполняться тихим гневом. В ушах зазвучал давний разговор Ярно с кем-то из бойцов: «…и босс ему палец, блять, отрубил! За то, что Алекс карты грязными лапами потрогал…» Юдзу не знал, правда ли это, но сейчас он готов был поверить во что угодно. Память о том, как Рэн в прошлом схватил его за горло, оставив на шее красную отметину, врезалась в сознание и до сих пор не отпускала. Сложив руки в умоляющем жесте, он залепетал: — Я… я не хотел! Пожалуйста, простите! Скрипнул стул, тяжелые шаги приблизились. Пленник вжался в пол, ожидая удара, пинка, ругани. Но… вместо этого раздался лишь сдавленный, усталый выдох. Юдзу приоткрыл глаза и увидел Рэна прямо над собой. Не разъяренного, а скорее… утомленного. — Ничего. Бумага есть бумага. Перечерчу… Он не верил своим ушам. Стоял, окаменев, пока Рэн не ткнул пальцем в лужу. — Протри. Не стоять же тут. Позже, вечером, видя, как Лидер с невозмутимым видом восстанавливает сложные чертежи по памяти, юноша снова подошел, сжимая в руках тряпку. — Лидер Рэн… простите… я действительно не хотел… Тот даже не поднял головы. — Я спину себе за эти карты сломал. Подумай, как отработаешь. И единственное, что пришло в голову перепуганному медику, — это предложить массаж. Рэн на секунду замер, затем коротко кивнул. С тех пор вот уже две недели Юдзу являлся в кабинет для массажа плеч. И, к его удивлению, это явно работало. Рэн издавал тихие, удовлетворенные звуки, его тело постепенно расслаблялось, а однажды он даже приказал: «Голову тоже». И Юдзу, чувствуя под пальцами жесткие, чуть вьющиеся волосы, впивался в кожу головы, а Рэн мог сидеть так с закрытыми глазами больше получаса, пока руки Юдзу не начинали пылать огнем и ныть от напряжения. «Сам виноват», — думал он, в очередной раз с силой вдавливая пальцы в неподатливые мышцы и уставившись в одну точку — на татуировку у него на холке. Тот самый знак, треугольник с глазом внутри, что был выбит на всех бойцах Третьего сектора. Символ Рэна. Метка. Если не считать этого изматывающего ритуала, его дни состояли из недолгой по ощущениям смены в лазарете и бесцельного просиживания в кабинете. И Рэн все яснее давал понять, что не одобряет его вылазки к другим пленным, особенно к Лукасу. Лидер не говорил ничего прямо, но Юдзу всё понимал: в те дни, когда он навещал Лукаса, Рэн заваливал его бессмысленной работой вроде “перебрать бумаги по алфавиту” или затягивал массаж до тех пор, пока Юдзу не начинал тихо умолять: «Лидер… можно я… я устал». Это пристальное, почти что тотальное внимание сжимали его тисками тревоги. Было ли это из-за той лжи Леона? Скорее всего, да. «Благими намерениями вымощена дорога в ад», — Юдзу часто вспоминал эту фразу, глядя на решетки своей спальни. Но стоило ему выйти в общий лазарет и встретить раздевающие взгляды мужчин из других секторов, как он понимал — настоящий ад начинается там, где кончается власть Рэна. Ему становилось до тошноты стыдно перед Леоном за свою мимолетную неблагодарность. Ложь профессора была его щитом, пусть этот щит и стоил Юдзу свободы. Особенно, учитывая недавний случай... Неделю назад Юдзу лечил бойца из сектора Хаго. Мужик с пыльной повязкой на голове и гнилыми зубами с самого начала смотрел на молодого парня не как на профессионала, а как на лакомый кусок. — Эй, док, — сипел он, и дыхание его било в лицо Юдзу тяжелой волной перегара и чего-то протухшего, — а можешь и в другом месте посмотреть? У меня там тоже болит, очень даже… Медик, стараясь не дышать, поскорее заканчивал перевязку. Но когда он отвернулся, чтобы положить инструменты, мужик внезапно рванулся, железной хваткой вцепившись ему в запястье и притянув к себе. В нос ударила такая концентрация едкого, кислого пота, старого гноя и немытого тела, что у Юдзу заслезились глаза. А потом — смрад изо рта, густой, как тухлое мясо. — Не убегай, красавчик… Я ж про другую болячку тебе говорю… Давай, полечи… В голову Юдзу, помимо паники, неожиданно пришла мысль о Рэне. От того тоже порой несло пылью и потом, но это был запах тяжелой работы, металла и кожи, а не вот эта вонь разложения и гнили. В последнее время Лидер Третьего и вовсе стал пахнуть… чище. Как будто мылся чаще. И зубы у него были, на удивление, ровные и здоровые, без этого смердящего налета. — Не трогайте! — вырвался Юдзу, с силой оттолкнув от себя нахала. Его спасло лишь появление Леона с группой молодых студентов. Мужик тут же отпустил его, прошипев на прощанье: «Ладно, недотрога… еще поговорим». Но мерзкое ощущение чужих пальцев на коже не проходило. Вечером, когда работа в лазарете затихла, Юдзу не выдержал. Его трясло. Он сидел в ординаторской с профессором и Хэином, сжимая в руках кружку с остывшим отваром. — Он… он смотрел на меня как на кусок мяса, — голос юноши сорвался на шепот. — Хватал за руку. От него пахло гнилью. Я… я боюсь оставаться один. Леон и Хэин слушали молча, лишь хмуро переглядывались и качали головами. В их глазах читалось бессильное осуждение — они уже приняли законы Пустоши, где слабый всегда был лишь ресурсом. — Мы постараемся, чтобы ты всегда был на виду, мальчик мой, — тихо сказал профессор. — Потерпи, скоро… Юдзу хотел что-то ответить, но вдруг резко осекся. Воздух в комнате будто похолодел. Он пискнул, невольно втягивая голову в плечи: в дверном проеме застыла неподвижная тень. Это был Ракш. Он стоял, прислонившись к косяку, и его мертвый взгляд был устремлен прямо на Юдзу. Непонятно было, сколько он там простоял и что именно слышал. Но по тому, как потемнели его глаза, стало ясно: он слышал достаточно. Ракш ничего не сказал. Он просто развернулся и исчез в темноте коридора, оставив медиков в гнетущей тишине. Прошло два дня. Юдзу уже начал забывать об инциденте, стараясь погрузиться в работу, пока в лазарет не принесли знакомого пациента. Того самого бойца из сектора Хаго нашли в сточной канаве. Живого места на нем не было: лицо превратилось в кровавое месиво, но больше всего пугали его руки. Все десять пальцев были сломаны с такой ювелирной жестокостью, будто их методично дробили молотком, один за другим. — Кто это сделал? — сурово спрашивал командир, осматривая раненого. — Назови имя, и мы разберемся. Мужик, который еще неделю назад сипел сальности, теперь лишь затравленно мычал. Он не выдал никого. Юдзу старался не смотреть на раздробленные суставы. Убеждал себя, что это просто обычная пьяная драка, которых в Пустоши сотни. Что тень Ракша в дверях ординаторской ему просто померещилась. А чуть позже случилось еще одно событие… День выдался на удивление спокойным, почти что мирным, что само по себе было в Пустоши дурным знаком. Юдзу задержался в лазарете на полчаса и за ним, на удивление, никого даже не отправили как обычно, поэтому он неторопливо возвращался оттуда, чувствуя под веками приятную усталость от работы — той самой, что приносила удовлетворение, а не страх. Он даже позволил себе на секунду замедлить шаг, глядя на багровеющее за зарешеченным окном небо. Закат в Пустоши наступал достаточно рано. И в этой секунде тишины и родился хаос. Сначала это был приглушенный гул, доносящийся из-за угла, где располагался общий барак для пленных. Не его товарищей по Ковчегу, а других — тех, кого захватывали в набегах на караваны или соседние группировки. Сброд из Пустоши, отбросы, как говорил про них Рэн. Потом гул перерос в яростные крики, слившиеся в единый животный рев. Послышался звон разрываемого металла, тупые удары, чей-то пронзительный, исступленный вопль. Кто-то сумел вырваться, кто-то набросился на охранников. Сердце Юдзу остановилось, а потом забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. Он не думал. Не анализировал. Инстинкт, отточенный двумя месяцами жизни в вечном страхе, сработал мгновенно. Он бросился бежать, не оглядываясь, подгоняемый этим адским хором за спиной. Его ноги сами понесли его в единственное место во всей этой стальной пасти, где он мог чувствовать себя хоть немного в безопасности — в его каморку. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и повалился на пол, зарывшись с головой в свое новое, мягкое одеяло. Его трясло мелкой дрожью. Юноша лежал неподвижно, стараясь дышать тише, желая превратиться в пылинку, в ничто. Чтобы его не нашли. Чтобы этот ужас снаружи прошел мимо. В такие минуты спасением были воспоминания. Юдзу мысленно цеплялся за них, как утопающий за соломинку. Ковчег. Стерильный, пахнущий озоном воздух. Тихий гул систем жизнеобеспечения. Голографические проекторы, рассказывающие о великом прошлом. Общество, построенное на разуме и взаимном уважении, где не было места ни пленным, ни рабам, где права человека были не пустым звуком, а законом. Такая далекая, такая невозможная сейчас сказка. То, чего никогда не будет в этой проклятой, жестокой Пустоши. А снаружи… снаружи продолжался ад. Ему чудились — или это была правда? — отдельные крики, больше похожие на предсмертные хрипы раненого зверя. Короткие, влажные хлопки — выстрелы? Или удары? Потом все стихло. Но эта тишина была страшнее криков. Она была тяжелой, густой, напитанной болью и смертью. Бунт подавили. Быстро. Жестоко. По-пустошному. Спустя время, показавшееся вечностью, за дверью послышались голоса. Тяжелые, быстрые шаги. И среди них — тот, который Юдзу узнал бы из тысячи. Жесткий, сдавленный голос Рэна, в котором клокотала ярость. — В смысле, ты, блять, не знаешь, где он?! — прорычал он, и от одного его тона по спине Юдзу пробежали ледяные мурашки. — Он покинул… десять минут назад… больше никто не видел, — донесся едва слышный подобострастный голос Ракша. Они говорили о ком-то? Кто-то сбежал? Юдзу прижался к полу сильнее, затаив дыхание. Через несколько минут неожиданно послышался щелчок дверного замка, он прозвучал для Юдзу как выстрел. Юноша вздрогнул и медленно, очень медленно, выглянул из-под одеяла. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Рэн. Он был похож на сжатую пружину, на тигра, готового к прыжку. Каждая мышца на его теле была напряжена, смуглое лицо искажено холодной яростью, а в серых глазах стояла такая буря, что Юдзу снова захотелось провалиться сквозь землю. Но потом их взгляды встретились. И случилось нечто необъяснимое. Напряжение, сковывавшее Рэна, будто лопнуло. Может, это была игра света, а может, воспаленное сознание Юдзу опять подшучивало над ним, но ему показалось, что черты лица Лидера смягчились. Жесткий огонь в его глазах погас, сменившись чем-то другим… Облегчением? — Вот ты где, — произнес Рэн, и его голос уже не ревел, а был низким, почти что… обычным. — Я уж думал, ты в зоне, где ублюдки бунт подняли. Юдзу отрицательно замотал головой, срывая с себя одеяло и поднимаясь. Он чувствовал себя идиотом, трусом, дрожащим зайцем. — Нет, я… я как раз из лазарета шел и услышал крики… — он сглотнул ком в горле, — и испугался… и побежал сюда… Он выпалил это одним духом, ожидая презрительной усмешки, уничижительного взгляда. Он знал — Рэн презирал слабость. В его мире трусость была смертным грехом. Но Рэн лишь коротко хмыкнул: — Надо было сразу в мой кабинет. Он помолчал, изучая бледное, испуганное лицо Юдзу, а потом добавил, и в его голосе прозвучали одобряющие нотки: — Те идиоты выбрали бунт и стали мясом. Ты выбрал свою комнату и остался цел. У тебя есть мозги, Юдзу. Это то, что отличает тебя от этого отребья. От этих слов, от этого покровительственного тона щеки Юдзу запылали. К счастью, в коридоре Лидера позвали, и Рэн, бросив на пленника последний быстрый взгляд, развернулся и вышел, повернув ключ в замке и закрыв его снаружи, как он обычно делал вечером перед сном. А юноша остался сидеть на полу, сжимая в пальцах край одеяла. «Вот опять, — с тихой досадой думал он. — Опять эти странные, непонятные комментарии», — от которых становилось жарко и неловко, и хотелось сквозь землю провалиться. Последнюю неделю Рэн стал их бросать ему с пугающей регулярностью, ввергая в ступор. «Аккуратно работаешь. Чисто», — сказал недавно мужчина, глядя на Юдзу, когда тот протирал натоптанный пол после планёрки. «На совете один лай. Башка трещит, — раздраженно выдохнул Рэн, откидываясь в кресле. Когда Юдзу молча подал ему отвар, Лидер скупо заметил: — Только от тебя и есть прок в этой дыре». «Жми здесь... Хорошо…», — расслабленно прохрипел он, когда Юдзу делал ему массаж шеи. «Не шляйся по чужим секторам, там одни отморозки. Тебе там не место», — сказал Рэн пару дней назад, когда заметил Юдзу на обратном пути от Лукаса, и тон его голоса был ровным, но с едва заметной тяжестью. — Неужели все это только из-за той лжи профессора Леона? — с тихой досадой подумал Юдзу. — Из-за того, что Лидер думает, будто у меня там, в Ковчеге, всемогущая тётя? Искушение признаться, сбросить с себя этот груз привилегий, которые казались ему незаслуженными, пока Лукас и другие влачили куда более тяжелое существование, было велико. Но страх оказался сильнее: Юдзу понимал, как устроен этот мир. Даже в Ковчеге связи и статус значили если не всё, то многое. И всё же он не ожидал, что Лидер Рэн — казавшийся воплощением силы и прагматизма — будет руководствоваться теми же соображениями. Это вызывало странное, почти болезненное разочарование. И вместе с тем — понимание: даже такой, как он, не был лишён простых человеческих слабостей. В нём тоже жил расчёт, тихо и неотвратимо, скрываясь под маской силы. *** После этого бунта невидимые стены вокруг Юдзу сомкнулись окончательно. Теперь за пределы Третьего сектора его не выпускали без сопровождения. А внутри за ним бдели так, словно он был не пленным, а бесценным артефактом, который вот-вот попытаются украсть. Ганц и Ракш стали его тенью. Его редкие, украдкой вылазки к Лукасу и вовсе сошли на нет. Теперь любое его движение тут же докладывалось Рэну, и робкие попытки оправдаться — «я просто хотел проведать друга» — натыкались на каменную стену. — Вы все здесь — пленные, — отрезал Рэн, даже не отрываясь от карты. — А пленные не дружат. Недавний бунт показал — давать вам сбиваться в стаю, значит, плодить проблемы. Держаться будете по отдельности. Рэн смешал чужих пленных и пленных с Ковчега. Эти слова резали глубже любого ножа. Юдзу видел, какой вклад его товарищи внесли за эти месяцы в базу Стальных Псов: инженеры Хан и Роко заставили работать старые генераторы и систему вентиляции, профессор Леон не только резал и зашивал, но и поднимал общий уровень медицины на базе своими лекциями, Хэин не вылезал из лазарета, сам Юдзу, когда ему позволяли, отвечал за здоровье бойцов сектора Рэна. Даже охранники, включая Лукаса, вкалывали на тяжёлых работах. И при всём этом пустошевский Лидер по-прежнему видел в них лишь скот, способный взбунтоваться, и, казалось, вовсе не скрывал: все их старания, вся покорность — в его глазах это стоило ровным счётом ничего. Это было не просто несправедливо. Это было унизительно. Единственным просветом за два месяца плена для Юдзу стала недавняя новость об отъезде Рэна на двухдневный рейд. Вечер накануне отъезда Лидер Третьего сектора провел в кабинете, молча и угрюмо уничтожая свой ужин. Ганц стоял у стены, его голубые глаза, единственные уцелевшие на изуродованном длинным шрамом лице, были прищурены. — К чему опять туда соваться? — нарушил он молчание. — Карты ведь готовы. Все тропы прощупаны. Рэн, не глядя на него, вилкой с хищной точностью отделял от куска вяленого мяса самые мягкие, нежные волокна и аккуратно складывал их на краю тарелки. — Непригодны, — коротко бросил он. — Как так? — Ганц нахмурился. — Медик. Чай пролил. Ганц замер, и по его обветренному лицу пробежала тень волнения. — И… где Юдзу теперь? В лазарете? Жив вообще? — спросил он тихо, помня историю с пальцем Алекса. Рэн ничего не ответил, лишь подозвал новенького охранника жестом и сунул ему ту самую тарелку с отборными кусками. — Отнеси ему, пусть поест. — К-кому?– уточнил прыщавый паренёк, глупо уставившись на тарелку. – Ковчежцу что ли? Рэн медленно повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнули знакомые всем подчиненным стальные искры. — Нет, блять, принцу Капитолия. Кому еще? Новенький прижав тарелку к груди, ретировался. Ганц проследил за ним взглядом, потом уперся в Рэна. — И это… что? Откуп? Чтоб не жаловался влиятельной тетке? Рэн отложил вилку с таким видом, будто это был боевой нож. — Что? — Не тронул, надеюсь, мальчика? Все помнят, как ты Алекса за аналогичное… — Ганц сделал выразительный жест рукой. — Зрелище, я тебе скажу, не для слабонервных. — Не сравнивай их, — Рэн фыркнул, откидываясь на спинку кресла. — Тот кретин сделал это нарочно. А Юдзу… случайно. — Он помолчал, его взгляд скользнул по дверям, куда ушел охранник. — Карты перерисую. У него руки для скальпеля, а не для подносов. — Значит, освободил его от повинности официантом быть? Позволяешь в лазарете торчать? — не унимался зам. — Нет, — резко отрезал Рэн. — Он нужен здесь — в моем кабинете, в моей комнате. Следить за порядком… и за мной. Ганц уставился на него с немым, нарастающим изумлением. — Ты его… и в свою комнату пускаешь? — А что? — Рэн пожал плечами, делая вид, что это самая обыденная вещь на свете. — Убирается там. Время от времени. В голове у Ганца, знавшего Рэна все двадцать лет, пронесся вихрь. Твою мать… За все эти годы он никого не подпускал к своим личным покоям. Ни меня, ни баб, ни мужиков. Никого. А Юдзу… За два месяца? Рэн встал, его тень тяжело легла на стол. — Выезд на заре. Следи, чтоб тут без меня не разнесли все к хренам. И за медиком — глаз в оба. — Будет сделано, — автоматически ответил Ганц, все еще не в силах совладать с удивлением. Рэн вышел, оставив его наедине с гудящими мыслями и тишиной кабинета, которая вдруг стала казаться ему слишком звенящей.