Метка

— Почему? — Юдзу едва выдавил это из себя. Голос превратился в сиплый шелест. — За что? Утром он еще… — За воровство, — отчеканил Ракш, не меняя интонации. — Утром — приговор. Днём — наказание. Завтра — клеймо. Чтобы все видели. — Что он украл?! — уже громче, отчаяннее крикнул Юдзу. Он сделал шаг вперёд, но Ракш, не меняя выражения лица, плавным, почти небрежным движением выставил перед ним тяжёлую дубинку. — Вашу пайку. Каждый день. Обман в ущерб сектора. — Он посмотрел на Юдзу своими мёртвыми глазами. — К наказанным не подходить. Не говорить. Юдзу отшатнулся, будто от удара. Он ещё раз посмотрел на Ярно, на его спину, превращённую в кровавое месиво. Из-за меня. Это я его заставил. Я его уговорил. Я. Мысль жгла, как раскалённое железо. Он развернулся и почти побежал по коридору, не видя ничего перед собой. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его. Он влетел в кабинет Рэна, не постучав, не дожидаясь ответа. Рэн сидел за столом, что-то чертя на карте. Он медленно поднял голову. Его серые глаза сузились, оценивая картину: перекошенное от ужаса и вины лицо медика, дрожащие руки, сбитое дыхание. — Пожалуйста, — выдохнул Юдзу, и голос его предательски дрогнул. — Отпустите Ярно. Это не он. Это я. Я его заставлял есть. Он отказывался. — Ты заставлял? — Рэн откинулся в кресле. Его взгляд скользнул по хрупкой фигуре, по тонким запястьям. Сомнение было ледяным и тяжёлым. — Правда! — Юдзу вцепился в этот шанс, его слова лихорадочно вырывались наружу. — Он не хотел! Это я… я не мог есть эту еду. А вы сказали, что её выбрасывают. Я не хотел, чтобы она пропадала. Это моя вина. Рэн помолчал, изучая его. Тишина в кабинете была густой, звенящей. — Не важно, чья идея, — наконец произнёс он. Голос был ровным, беззлобным, и от этого каждое слово врезалось в сознание, как нож. — Он — вор. Завтра на лоб — метку. Потом — изгнание. Обратно в ту грязь, откуда выполз. Такова цена лжи здесь. От этих слов у Юдзу подкосились ноги. Он вспомнил, как Ярно, сияя, говорил о своей семье, о том, как гордится своим местом среди Псов. Как мать им гордилась. «Единственный кормилец…» — пронеслось в голове. — Пожалуйста, — его голос сорвался, превратившись в сдавленный шёпот. Слёзы, жгучие и позорные, застилали зрение, но он не отвернулся. — Лидер Рэн… — Юдзу произнес это имя так, будто вытолкнул из горла острый осколок. — Прошу вас. Накажите меня. Это я виноват, я втянул его. Он не должен отвечать за мою дурость… У него семья. Умоляю. Он сложил руки, как в молитве, открывая мужчине своё мокрое, искажённое страданием лицо. В этом взгляде, полном унижения и стыда, билось одно сплошное отчаяние. Рэн смотрел на него. Долго. Его лицо не выдавало ничего, но за ледяной коркой что-то шевельнулось. Не сочувствие. Это был тяжелый, оценивающий интерес. — Наказать тебя и вправду нужно, — сказал он, и его голос стал чуть ниже, вкрадчивее. — Он убирал здесь. Теперь его работу будешь делать ты. Каждый вечер. После лазарета. Юдзу закивал, не разжимая рук, не отрывая умоляющего взгляда. Слёзы капали на сложенные пальцы. — Пожалуйста… только не клеймо. Не выгоняйте его. Я… я буду делать всё, что скажете. Весь кабинет… каждый день… — Отвар теперь дважды в день. Приносить самому. И есть будешь здесь, в этом секторе. Если что-то не съел — в конце дня отчитываешься. Понял? Юдзу снова закивал, беззвучно, отчаянно. — Если всё ясно, иди. Приготовь отвар. И можешь спать. Юдзу покорно выполнил приказ. Вернулся с дымящимся чайником, налил в кружку. Перед тем как уйти, он снова поднял на Рэна глаза — красные, распухшие, но полные последней надежды. — Вы… вы не поставите ему клеймо? Не прогоните? Рэн взял кружку, отпил, не моргнув от кипятка. — Посмотрим. На следующий день Юдзу проснулся с каменной тяжестью на душе. Его встретил Ракш. Безликий, молчаливый, как и прежде. Завтрак пришлось есть под его невидящим взглядом. Юдзу с трудом проглотил половину омлета — он был неплох, но каждый кусок вставал в горле комом. В середине завтрака на кухню вошёл Рэн. Он молча обвёл взглядом Юдзу и его полупустую тарелку. Хмыкнул. Непонятно, с одобрением или презрением. По дороге в лазарет Юдзу робко попросил Ракша пройти через центр сектора. — Его там нет, — был лаконичный, мёртвый ответ. И от этой неизвестности сжалось всё внутри. Пощадили? Или уже выбросили за ворота? В лазарете он работал на автомате, руки сами делали перевязки, а мысли вихрем крутились вокруг вчерашнего. В обед, съев под наблюдением Ракша лишь пару ложек ненавистной похлёбки, он приготовил Рэну дневной отвар — с другим набором трав. Рэн, отпив, отметил: «Другой. Крепче». И добавил, не глядя: «Вечером ко мне». И вот, после обеда, в лазарет на перевязку привели Ярно. Юдзу замер у своего стола, увидев знакомую широкую спину, теперь испещрённую жуткими сине-багровыми полосами. Обрабатывал раны Хэин, его движения были точными и быстрыми. Ярно сидел, стиснув зубы, но на его лице не было ни злобы, ни отчаяния. Он повернул голову, поймал взгляд Юдзу. И… кивнул. Почти незаметно. И губы его шевельнулись, сложившись в беззвучное «спасибо». Юдзу оторопел. Благодарность? После того, что он навлёк? Позже Ганц, заглянув в лазарет за мазью, разъяснил, хрипло смеясь: «Двадцать плоских. Для Рэна — щенячий штраф. Клейма нет, из Псов не выгнали. Понизили, да. Но наш Ярно — жук, вылезет. Всё заживёт. Не кисни, малец». Хэин позже подтвердил: переломов нет, внутренних кровотечений нет. «Синяки, — сказал он сухо, — и содранная кожа. Больно, не смертельно. Для их правил — милость». На душе у Юдзу стало чуть легче, но странное, гнетущее чувство не отпускало. Цена этой «милости» была теперь и его ценой. Вечером он явился в кабинет Рэна. Тот, не отрываясь от бумаг, кивнул на небольшой столик у дивана, которого раньше не было. — Разбери. Всё помято. На нём грудой лежали карты, рапорты, какие-то схемы, испещрённые пометками. Всё вперемешку. Юдзу сел и начал медленно, методично сортировать листы. Алфавит Пустоши и Ковчега имел общие корни, ковчежовец понимал написанное, хоть многие военные термины и диалектные словечки были ему незнакомы. Он стал раскладывать бумаги по темам, нумеровать папки, подписывать их аккуратным, чётким почерком. Работа заняла пару часов. Рэн в это время вёл планерки. К нему входили и выходили люди — мрачные, закалённые мужчины, пахнущие пылью и порохом. Они бросали на Юдзу короткие, оценивающие взгляды, но вопросов не задавали. Речь Рэна с ними была иной — рубленой, жёсткой, полной специфичных фраз и отборной, непечатной брани. Он не повышал голос, но каждое его слово было приказом, каждое замечание — приговором. Это был не тот тихий, вкрадчивый голос, который он использовал с Юдзу. И от этого контраста Юдзу становилось ещё некомфортнее. Так и начались его новые, ещё более тяжёлые будни. Мало того, что нужно было работать в лазарете, так теперь ещё и у Рэна… А потом Рэн установил новое правило: с завтрашнего дня Юдзу обязан присутствовать на утренней планерке в 7:00. Только после неё — в лазарет. Из плюсов — подъём теперь не в 5:40. Из минусов — он не понимал, зачем он там нужен. Он просто стоял в углу, прижавшись к стене, или сидел на краю стула, стараясь быть незаметным, в то время как вокруг кипели страсти, строились планы рейдов, решались судьбы. Он был немым свидетелем чужой, жестокой и абсолютно незнакомой ему жизни. И каждое утро, слушая этот леденящий, беспощадный голос, отдающий приказы, он чувствовал себя ещё более чужим, более потерянным, более запертым в клетке, стены которой стали невидимыми, но оттого не менее прочными. Вечерние часы в кабинете Рэна стали для Юдзу новой рутиной, ещё одним слоем изнурительной повинности. Он протирал пыль с грубых деревянных поверхностей, расставлял по полкам смятые карты и рапорты, сортировал письменные принадлежности. Работа была монотонной, почти медитативной, и требовала той же тщательности, что и наложение швов. Рэн никогда не хвалил, но однажды, ища какой-то отчёт, он нашёл его мгновенно — в синей папке, под буквой «С», аккуратно подшитый и пронумерованный. Он тогда лишь коротко бросил, глядя куда-то мимо Юдзу: «Находить стало легче». Это было максимальным признанием. Каждый вечер, после уборки, следовал отчёт о еде. Юдзу, научившись прятать дрожь в голосе, отвечал чётко и без эмоций: «Мясо сегодня слишком жирное, я не могу его переварить. Перловка — как гравий. Картошка безвкусная и сухая. Хлеб режет нёбо». Он не просил, не умолял — просто констатировал факты, как описывал симптомы своим пациентам. И постепенно, день за днём, еда менялась. Жирная верблюжатина уступила место более нежной птице, порции стали меньше и тщательнее приготовленными, крупы разваривались до мягкости, а хлеб пекли из более мелкой муки. Юноша начал съедать почти всё, и странное, почти не читаемое удовлетворение в глазах Рэна, когда он забирал пустую тарелку, было для Юдзу более непонятным и пугающим, чем прямая угроза. Единственным убежищем оставались короткие визиты к Лукасу. Юдзу, помня предупреждение Ярно, шепнул другу о Бланке и её поклоннике. Лукас, обычно беззаботный, нахмурился и провёл рукой по затылку: «Так вот почему тот мужик смотрит на меня, как на личное оскорбление. Понял, буду осторожнее». Его забота и простые шутки были бальзамом, но даже в них теперь сквозила горечь осознания их положения. Через неделю Рэн отдал новый приказ — привести в порядок его личные покои. Первый раз, когда Юдзу переступил порог комнаты лидера, его поразила не грязь, а тотальная, леденящая запущенность. Это было не жилое пространство, а каменный мешок для временной передышки между боями и планерками. Комната была просторной, но пустой до аскетизма. Массивная кровать с просевшим матрасом, одинокая прикроватная тумба, шкаф-гардероб, полупустой. Больше — ничего. Ни картин, ни безделушек, ни следов личных привязанностей. Пыль густым слоем лежала на всех поверхностях, а на полу, несмотря на ежедневную уборку в коридорах, постоянно был тонкий слой мелкого песка. Он просачивался через едва заметную, но длинную трещину в раме единственного окна, зиявшую, словно немой укор. Воздух пах пылью, старым деревом и чем-то сухим, вроде пепла. Рэн наблюдал за первой уборкой, стоя в дверном проёме, неподвижный и молчаливый, как изваяние. Его взвешивающий взгляд заставлял каждое движение Юдзу быть медленным и точным, будто под прицелом. На следующие дни он перестал присутствовать, и Юдзу смог выдохнуть, оставаясь наедине с этой каменной пустотой. Он вымыл полы и стены, смывая годы забвения. Но песок возвращался снова и снова. Вместо того чтобы бороться с последствиями, Юдзу, с присущим ему практичным умом, нашёл корень проблемы. В лазарете и в дальнем углу шкафа Рэна он откопал обрезки плотного пластика и рулон просмоленной изоленты. Подобравшись к окну, он аккуратно, почти ювелирно, заделал трещину, создав герметичную заплату. Песочные наносы прекратились. Затем он обратил внимание на кровать. Матрас был в ужасном состоянии: грубый, продавленный, с торчащими в нескольких местах острыми концами сломанных пружин. Вспомнилось, как Рэн по утрам иногда непроизвольно потирал поясницу — как раз в том месте, где под тонкой тканью таилась металлическая заноза. В шкафу, в глубине, Юдзу нашёл свёрток с новым постельным бельём — грубым, нестиранным, явно забытым там с момента получения. Он выстирал простыни, нашёл в лазарете запас мягкой ваты и старой, но чистой ткани. Аккуратно распоров край матраса, он удалил сломанные пружины, уплотнил и смягчил набивку, зашил разрез. Сверху уложил дополнительный мягкий слой из ткани и только потом застелил свежей простынёй. Жёсткое, колючее одеяло он обернул в чистый пододеяльник, а плоскую, почти каменную подушку набил тем, что смог найти, превратив её во что-то отдалённо напоминающее удобство. Его поражала эта спартанская бедность. У рядового бойца в общем бараке часто было больше личных вещей и комфорта, чем у лидера одного из самых влиятельных секторов. Рэн, казалось, просто не замечал дискомфорта, как не замечал пыли на столе. Это было не аскетизм по убеждениям, а полное, тотальное пренебрежение к собственному быту, как будто тело для него было лишь инструментом, не заслуживающим мягкости. Изменения, впрочем, не остались незамеченными. Через несколько дней Юдзу уловил, что Рэн перестал тереть спину по утрам. Его движения стали чуть менее скованными, а на лице, обычно затянутом пеленой усталости или сосредоточенности, иногда мелькало странное, непривычное выражение — нечто вроде глубокого, почти животного облегчения. Возможно, это была игра воображения Юдзу, желавшего видеть плоды своего труда, но факт оставался фактом: атмосфера в комнате перестала быть атмосферой временной стоянки. Параллельно с этим у Юдзу появилась призрачная тень личной жизни. Ганц, заметив, что яблоки не пользуются успехом, совершил неожиданный манёвр. Он начал приносить книги. Потрёпанные, пахнущие стариной и плесенью, с пожелтевшими страницами — уцелевшие обломки старого мира. Оказалось, за грубой внешностью старого пса скрывался начитанный и мыслящий человек. Они обсуждали сюжеты, спорили о характерах героев, и в эти редкие минуты Юдзу почти забывал, где находится. Ганц как-то, с усмешкой, обмолвился: «Двадцать лет пытался я Рэна к этому приохотить. Говорит, интеллектуальный онанизм. Время терять. Так что рад, что нашёлся хоть кто-то, с кем можно слово заумное сказать». Юдзу смущённо опускал глаза, когда Ганц, рассматривая его, тихо добавлял: «Смотрю на тебя и думаю… да ведь в старых книгах, наверное, такие и были. Божьи создания. До всего этого. Как не отсюда». Книги стали побегом. Юдзу читал украдкой — на планерках, пряча тонкий томик за папкой с бумагами, и поздними вечерами в своей каморке при тусклом свете свечи. Чтение было настолько жадным, что он не замечал, как глаза воспалялись и начинали болеть, слезиться от напряжения. Он постоянно их тёр, и это заметил Рэн. Ни слова не было сказано, но через пару дней в каморке Юдзу вместо свечи появился маленький, но яркий электрический ночник, мягко освещающий уголок с его жалкой постелью. Усталость, накапливаемая в бесконечном цикле «лазарет — кабинет Рэна — уборка», давала о себе знать. Юдзу всегда был совой, а не жаворонком, и в Ковчеге выстраивал расписание так, чтобы избегать ранних подъёмов. Здесь у него не было выбора. Молчаливый и безучастный Ракш, сменивший шумного Ярно, не мог его разбудить — он просто стоял у двери, пока Юдзу не просыпался сам. В результате несколько дней подряд он влетал в кабинет Рэна на планерку, запыхавшийся и помятый, к 7:15, когда всё уже начиналось. Внутри у него всё сжималось от страха. Он ожидал расплаты. Ярно продемонстрировал цену даже мелкого проступка. Он мысленно уже видел себя на том деревянном возвышении в центре сектора. Но Рэн… ничего не говорил. Он лишь на секунду прерывался, когда Юдзу, бормоча извинения, пробирался к своему месту у стены, и затем продолжал, как будто небольшое опоздание было незначительным фоном, вроде шума вентиляции. А через несколько дней на утреннем совещании Рэн, обращаясь ко всем, ровным, деловым тоном заявил: «С завтрашнего дня планерки переносятся на 7:30. Нужно согласовать график с Четвёртым сектором, у них сместилось время выхода разведгрупп». Для Юдзу это было спасением и невероятным везением. Совпадение обстоятельств, которым он бездумно воспользовался, в очередной раз глубинно не понимая странных, неписаных правил игры, в которую его втянули. И даже не подозревал, что за этим крошившимся фасадом прагматичных причин могло стоять что-то ещё — тихое, необъяснимое и оттого ещё более тревожное.