Метка

Пятый месяц в стальных челюстях Пустоши начался не с людей и не с приказов. Он начался с песка. Небо, и без того выцветшее, окончательно затянуло тяжёлым, ядовито-жёлтым маревом. Пыль щекотала ноздри и ложилась на язык горьким металлическим налётом. Ветер ещё только раскачивался, пробуя силу, но обитатели базы уже хмурились, поглядывая на горизонт. Они знали этот почерк. Буря. Скоро. Старики поговаривали, что это дыхание самой земли, которая пытается извергнуть из себя тех, кто ещё смеет по ней ходить. Для Юдзу надвигающаяся буря ощущалась иначе — не угрозой извне, а внутренним сжатием. Лёгкое, но навязчивое стеснение в груди, будто невидимая рука медленно затягивала шнуровку на его рёбрах. Он списывал это на спёртый воздух коридоров и вечную усталость, на то, что мир здесь всегда давил, просто теперь нашёл новый способ. Он почти забыл о плановой инъекции «сезонного щита», сделанной в Ковчеге накануне рокового отъезда. Стандартная процедура для астматиков. Теперь этот укол, словно тонкая, невидимая плёнка, был последней хрупкой преградой между его лёгкими и жёлтой яростью Пустоши. И с каждым днём плёнка эта истончалась. Арно восстанавливался со скоростью, которая не укладывалась в голове. На четвёртый день он уже не лежал, а ковылял по лазарету на самодельном костыле, оставляя на полу влажные пунктирные следы от антисептика. Юдзу замер в дверях, сжимая поднос. По всем канонам ковчежской медицины мальчик должен был быть в лихорадке, разбитый болью и интоксикацией. Вместо этого откуда-то из глубины комнаты донёсся его сорванный, бодрый голос: — Док! Гляди, я уже пальцами шевелю! Арно сидел на краю койки, замотанный в чью-то старую футболку, и с диким, животным аппетитом вгрызался в чёрствую корку хлеба. Это было вызовом. Края раны должны были сочиться, раздробленная кость — причинять невыносимую боль. Но Арно не просто жил — он прорастал сквозь травму с той яростной силой, которая была здесь нормой. Силой, которой у Юдзу не было и никогда не будет. Он вспомнил свои четырнадцать: удаление аппендикса в стерильной операционной Ковчега. Месяц под кислородным куполом из-за того, что лёгкие отказывались работать правильно. А здесь — стакан самогона, кустарная чистка раны, и вот он, маленький пациент, скучает от безделья. — У тебя поразительная живучесть, — тихо сказал Юдзу, разматывая старый бинт, от которого пахло гноем и травами. — У всех вас. — Так а чо лежать-то? — Арно шмыгнул носом, и в этом звуке была вся философия его мира. — Лежишь — значит, сдох. Нас так учили. Юдзу прислушался к тому, как мальчик жадно, полной грудью втягивает пыльный воздух. В его собственных лёгких что-то отозвалось тупым, знакомым спазмом. Зависть была тихой и бесцветной, как пепел. Удивительно, как Пустошь, забрав у этого ребёнка всё, оставила ему самую главную роскошь — дышать, не задумываясь. — Док, ты чо застыл? — Арно ткнул его в плечо костлявым пальцем. — Нога-то ходить будет? — Будет, — отозвался медик, отгоняя оцепенение. — Если будешь слушаться. За мальчиком присматривали по очереди. И Лира, кажется, очень ему понравилась. — Эх, хорошая ты баба, Лирка. Жёнкой мне будешь, — Арно попытался картинно подбочениться, но костыль предательски поехал по мокрому полу, и мальчику пришлось смешно взмахнуть руками, чтобы не растянуться. — Вот только на ноги встану… Ну, в смысле, на ногу. Гляди, какой жених — эксклюзивный! Далеко от тебя всё равно не убегу, так что можешь даже дверь на засов не запирать! Лира звонко хохотала, а вот Тарк не смеялся. В его глазах зрела тягучая, липкая ревность. Юдзу сначала удивляло, что взрослый парень всерьёз видит угрозу в тринадцатилетнем сопляке. Потом дошло. В Пустоши дети не были детьми. Они были недоростками, бракованным инструментом, который ещё не научился давать полную отдачу. К ним относились с брезгливым высокомерием. Даже забота Лиры была не сестринской. Смеясь, она иногда посматривала на Арно уголком глаза — взвешивая. «Шустрый. Брат Ярно. Выживет — сгодятся руки. Не выживет — не большая потеря». И Тарк, видя этот взгляд, закипал молча, сжимая скальпель так, что костяшки белели. Арно, при всей своей неугомонности, безошибочно считывал иерархию. Перед Рэном он мгновенно каменел, вжимаясь в стену, стараясь стать невидимым. Лидер же, на удивление Юдзу, вообще не замечал мальчика. Тема «щенка» для него была исчерпана в ту самую секунду, когда того привезли на базу. Зато по переходам и жилым блокам, подобно той самой вездесущей пыли, поползли вкрадчивые шепотки. В курилках у гаражей и в очередях к раздаче бойцы негромко, с каким-то новым, приглушённым уважением перебрасывались короткими фразами: «Слыхали? Лидер-то… брата Ярно из песков выдернул. Не бросил». А вот Ганц относился к появлению лишнего рта с колючим раздражением. — Бред это, — ворчал он, не глядя ни на кого, будто разговаривал с воздухом. — Тащить на горбу калеку, который и затвора не передернёт. Жрать нечего, буря завывает, а мы пайки на щенков переводим. Он говорил, и каждое слово падало как камень. Для Ганца мир был прост: либо ты тянешь лямку, либо ты груз. Арно был грузом. Но мальчик, вопреки всему, оказался живучим, как пустошная крыса. Едва кость начала схватываться, он принялся исследовать каждый закоулок сектора. Для Юдзу это обернулось странной свободой. После карантина и начавшейся бури Рэн, казалось, ослабил хватку на нём. Внутри Третьего и так все знали, кому принадлежит медик. Теперь Арно стал его невольным проводником, показывая такие места, которых не было на картах Рэна: заброшенные вентиляционные шахты, технические ярусы под потолком, глухие углы складов, заваленные ржавым хламом. Однако, несмотря на всю бойкость, Арно порой «проваливался». Не в сон — в нечто глубже, в ту тишину, что была внутри него самого. Юдзу находил его в самых неожиданных местах. Чаще всего — высоко, на ржавых трубах под потолком или на технических мостках, где ветер гудел в стальных рёбрах, словно в огромной флейте. Там, в поднебесье из ржавчины и теней, он сидел, свесив здоровую ногу, и подолгу смотрел в узкие щели окон, за которыми небо наливалось свинцом. В такие минуты он казался исчезающе крошечным, пылинкой, которую вот-вот сдует. Он не плакал, но взгляд его становился прозрачным и сухим, как пустыня после бури. Юдзу, останавливаясь внизу, понимал: мальчик не просто отдыхает. Он стоит на страже своего горя, один на один с ним. Пленник не поднимался к нему. Он знал цену уединению в мире, где за каждым твоим вздохом следили чужие глаза. Право побыть наедине со своей болью было редкой, почти украденной святыней. *** В один из таких дней Юдзу, закончив инвентаризацию, достал из кармана то самое зеркальце в изящной оправе — подарок Ярно. В тусклом свете лазарета он поймал луч и направил его себе в горло, хрипло кашлянув. Астма напоминала о себе всё чаще. Арно, сидевший на соседней койке, вдруг замер весь, разом. Его глаза расширились, впитывая не зеркальце, а солнечный зайчик, плясавший на стене. — Ты... ты им пользуешься? — прошептал он, и шёпот был лишён воздуха, будто выдавлен из сжатого горла. — По-правде? Юдзу медленно опустил руку. Луч соскользнул с его кожи. — Конечно, Арно. Твой брат подарил. Оно прекрасно. Он помедлил, глядя, как мальчик не сводит с вещицы глаз, словно боясь, что она исчезнет. — Это от твоей матери? Арно кивнул. Взгляд прикипел к блестящей поверхности. — Мамкино было. Единственное, что от бати осталось. — Голос стал монотонным, заученным. — Любила пуще жизни. Говорила, в нём свет другой, не как в песках. Он судорожно вздохнул, и звук этот хрустнул в тишине, как сухая ветошь. — Но под конец... перестала смотреть. Прятала. Сказала, не хочет видеть там смерть раньше времени. — Тут голос дал трещину, и из неё полилось живое, горькое. — А когда ты Ярно от клейма уберёг… она велела отдать. Тебе. В благодарность. — Она была доброй женщиной, — Юдзу прижал зеркальце к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной боли. — Мне так жаль, что она не дождалась помощи. Арно вдруг вскинул голову. В его глазах отражалось не горе, а леденящий, почти первобытный страх. — Мне тоже её было жаль, Док Ю. Так жаль, что аж в груди горело... Поэтому я нарушил. Всё нарушил. И понеслось. Он заговорил быстро, сбиваясь на грубый пустошный диалект, и слова его были не бредом, а страшной, отшлифованной временем легендой, в которую он сам поверил. — Традиция у нас... Закон. Если родитель совсем плох, если мается и согласный — старшой сын должен... быстро, чтобы без мук. Задушить должен, — Арно показал свои маленькие, худые руки. — Чтобы ресурсы не переводить. Ярно на миссии был, не возвращался долго. Мамка выла от боли, просила... И я не стал ждать. Сделал сам. Раньше срока, не по праву. Мальчик схватил Юдзу за руку, его ладонь была ледяной. — Понимаешь? Боги рассердились. Я закон нарушил, место Ярно занял. Вот они и наказали. Сначала его забрали... потом меня с крыши сбросили. Чтобы хромым был. Чтобы все видели — я порченый. Это из-за меня… из-за того, что я на мамку руки наложил. Юдзу замер. Его разум, выстроенный из учебников и логики, отказывался принимать. Но сердце, избитое пустошной реальностью, понимало: это не бред. Это диагноз. Диагноз целого мира. — Тише, Арно, тише, — он сказал это, и собственный голос показался ему чужим, призрачным утешением. Он обнял мальчика, чувствуя, как тот содрогается мелкими, частыми судорогами. — Ты не виноват. Ни в чём не виноват. Он гладил его по лысой голове, а сам думал: «Какие же они все здесь поломанные». И мысль эта жгла изнутри. Юдзу решил, что лучшее лекарство от призраков прошлого — работа до седьмого пота. Он сделал Арно своим помощником. Сначала всё шло неплохо. Подросток с воодушевлением протирал тяжёлые металлические столы, стараясь угодить «Доку Ю». Но как только дело дошло до более тонких задач, всё посыпалось. Гулкий звон разбитой колбы заставил Юдзу вздрогнуть. — Ой… — Арно испуганно замер над осколками синего стекла. — Оно само… выскользнуло. Юдзу вздохнул, подбирая стеклянное крошево. Потом он попытался занять его сортировкой. Дал стопку наклеек и велел маркировать ящики с бинтами. Но через десять минут обнаружил, что мальчик лепит их в полном беспорядке, ориентируясь только на цвет картинок, если они были. — Арно, здесь же написано: «Стерильно», а ты клеишь на использованные инструменты, — мягко заметил Юдзу. Мальчик покраснел, до хруста сжимая в руках обрывок бумаги. — Я… я не разобрал, Док. Буквы ети… они как козявки ползают. Непонятно. Оказалось, он не умел читать. Совсем. Цифры путал после пятёрки. Тарк наблюдал за этим, и его терпение лопнуло, когда Арно едва не опрокинул лоток со стерильными инструментами. — Уберите его отсюда, наставник! — рявкнул он. — Проку от него меньше, чем от крысы. Он калека, он тупой и мешает! Арно сжался, опустил голову, приняв унижение как должное. Холодная ярость поднялась в Юдзу. Не на мальчика — на этот мир. — Он останется, — сказал Юдзу тихо, но в голосе зазвучала та самая сталь, которой он научился у Рэна. — Но ты прав. Здесь нужна подготовка. Когда в лазарет зашёл Ганц, Юдзу, преодолевая стену молчания между ними после казни Скифа, обратился к нему: — Возьми Арно к себе. Научи его хоть чему-то. Что поможет выжить. Ганц даже не взглянул на него. — Кончай с ковчежскими замашками, мальчик. Толку от калеки — ноль. Проще пристрелить, чтоб не мучился. Юдзу замер. Гнев, обжигающий и редкий, ударил в голову. Ковчежские замашки. Хорошо. Когда Ганц привычно протянул кружку для отвара, Юдзу прошёл мимо, демонстративно углубившись в записи. — Лира, Тарк, — его голос прозвучал холодно и чётко. — С сегодняшнего дня заместитель лидера в лазарете не обслуживается. Никаких мазей, отваров, массажей. Дефицит ковчежских ресурсов. Ганц застыл с протянутой кружкой, лицо его стало каменным. На третий день вечером, за ужином, в дверь постучали. Тяжёлый, требовательный стук. Ганц. — Рэн, выйди. Поговорить надо. Рэн отложил вилку и вышел. Юдзу прильнул к щели, сердце колотилось. Слышалось ворчание: «плечо горит», «башка раскалывается», «поговори с ним». — Сейчас заставит, — с горечью подумал Юдзу. — Это же его правая рука. А я что? Тишина. Потом голос Рэна. Ровный. Сухой. — Там он главный. Разбирайся сам. Дверь закрылась. Рэн сел на место, продолжил ужинать. Юдзу сидел, не в силах поднять глаз. — Почему? — наконец выдавил он. — Ты мог приказать. Рэн медленно поднял на него взгляд. В глубине серых глаз мелькнула искра одобрения. — В лазарете ты закон. Пользуйся. В груди Юдзу, на месте привычного узла тревоги, распустилось нечто новое — пугающее, почти болезненное чувство признательности. Власть. Крошечная, медицинская, но признанная абсолютно. Он ел дальше, не замечая вкуса, а Рэн наблюдал за ним с нескрываемым удовольствием. Позже, когда пальцы Рэна мягко провели по его щеке, Юдзу, поймав эту хрупкую благосклонность, решился на большее. Он заговорил о семьях погибших — Ракша, Кисса, даже Скифа. О том, как в Ковчеге поддерживают семьи, потерявшие кормильцев. Рэн лениво откинулся на спинку кресла, в его взгляде промелькнул привычный скепсис. — Лишние рты, Юдзу. — Ты же постоянно говоришь на планерках о проблемах с крысами, — вкрадчиво возразил юноша. — О том, что излишки зерна гниют на дальних складах, потому что нет сухих помещений. Коренья плесневеют. А у нас теперь есть работающий фильтр для воды — спасибо нашим инженерам. Ты не обеднеешь, если выделишь пайку из того, что всё равно пропадёт. — А ещё у нас есть… что-то вроде «гранта». Для сирот. Нас не бросают на обочине. Нам дают жилье, еду и право учиться — медицине, инженерии, науке. А потом мы отдаём этот долг, работая на Ковчег. Как я сейчас. Пленник замолчал на секунду, а затем поднял глаза на мужчину. В его взгляде не было вызова, только голая, обезоруживающая правда. — Если бы мой мир был устроен так же… меня бы не было здесь, — тихо закончил он. Рэн замер. Фраза повисла в тишине. Он ничего не ответил. Но в ту ночь свет в спальне не гасили долго. *** Наутро Ганц явился с лицом, на котором читалось бульдожье недовольство. — Ладно. Давай сюда своего калеку. Отвары и мази были восстановлены. Арно стал пропадать с Ганцем. На четыре дня. Юдзу слышал отголоски — резкие окрики из тренировочных залов. Он не вмешивался. Может, так здесь и надо. На пятый день в лазарет ворвался сам Арно. Лицо раскрасневшееся от обиды, в глазах — злые, детские слёзы. — Док Ю! Всё! Не отправляй меня туда! Этот старый пёс… — голос мальчика сорвался на визгливую ноту отчаяния. — Он всё время орёт! Калекой обзывает! Говорит, из меня только удобрение получится! Не пойду! Он уткнулся в халат Юдзу, и его плечи тряслись. Это был слом. Юдзу обнял его. — Всё, успокойся. Не пойдёшь. Больше не пойдёшь. Он отстранился, взглянул в заплаканное лицо. — Чёрт с бойцовскими навыками. Ум — важнее. Будешь учиться читать. Глаза Арно, полные слёз, засияли. — Правда? — Правда. Но учить было не по чему. Анатомические атласы не годились. Нужны были детские книги. Простые. С картинками. И Юдзу, проглотив обиду, отправился к Ганцу. Дорога к покоям зама оказалась испытанием для чувств. Песчаная буря окончательно «закупорила» Третий сектор, отрезав его от мира. Снаружи бесновался ветер, вбивая песок в стальные стыки базы, а внутри воцарилась липкая, душная скука. После запрета Рэна на общение с другими секторами бойцы, лишённые рейдов и вылазок, быстро одичали от безделья. Единственным доступным развлечением стал столовый самогон — каждый вечер он лился рекой, вымывая из «Псов» остатки дисциплины. Юдзу шёл по коридорам, где воздух застоялся, пропитавшись запахом несвежего перегара и пыли. У двери Ганца он помедлил, а затем постучал. В комнате долго возились, что-то глухо ворчали, пока, наконец, замок не лязгнул. Ганц открыл дверь заспанный, небритый, в сползшей майке. От него пахло перегаром и сном. — Книжки детские есть? — коротко спросил Юдзу. Ганц зевнул, обнажив острые зубы. — Вроде были. Ищи в коробках. Комната поражала. После спартанской пустоты Рэна здесь был… дом. Книги везде. Спасённые, украденные, найденные. Юдзу наткнулся на открытку. Моему маленькому Гансу. Рядом — коробка с сказками Ганса Христиана Андерсена. «Гадкий утёнок», «Оловянный солдатик», «Дюймовочка». Засаленные переплёты, запах старой бумаги. На отдельной полке лежала ещё одна детская книга совсем иначе — тонкая, в розовой обложке, аккуратно завёрнутая в прозрачную полимерную плёнку. Современное издание, чистое, новое. Подарок. Дорогой и бережно хранимый. Юдзу отвел взгляд. Не его дело. — У тебя столько Андерсена, — удивился он. Ганц прислонился к косяку. — По документам… если бы они ещё что-то значили в этом аду, я — Ганс Христиан Андерсен. Юдзу смотрел на открытку, на аккуратный почерк. — Ты Ганс? А почему все зовут Ганц? Мужчина усмехнулся без веселья. — Пустошь не переваривает мягких звуков. Здесь всё должно резать. Ганс… слишком по-домашнему. Для того мира, которого нет. А Ганц — коротко. Резко. Как выстрел. Так псам проще. Юдзу кивнул. Его взгляд упал на отдельную полку. Библия. Потертая, с закладками. — Ты что… христианин? — обернулся он. Ганц медленно опустил полотенце. Глаза стали настороженными. — Откуда ты знаешь это слово? Даже здесь, не все о нём ведают. — Я из Ноева Ковчега. Название говорит само за себя. — Название — одно, — парировал Ганц, скрестив руки. — Вы же не верите. Считаете религии пережитком и бредом суеверных предков. — Сейчас — да, — не стал спорить пленник. — Но Ковчег изначально основали именно набожные христианские общины. Это я знаю. Ганц помолчал, потом потянулся к воротнику и вытащил на свет металлический крестик. — Да. Верую. Что, удивлён? Христиан в имени — потому что христианин и есть. Мать так назвала, чтобы хоть что-то во мне осталось от человека, а не от зверя, даже если фамилия великого сказочника здесь звучит как злая шутка. В его голосе был вызов. Привычная готовность к насмешке. Юдзу не выдержал. — А оскорблять сирот, называть их калеками… это из какого Завета? — Это из пустошевского, — не смутился Ганц. — В душе я христианин. А в жизни — пустошевец. Одно другому не мешает. — Зачем так с Арно? До слёз довёл! — Боже ты мой! — Ганц воздел руки. — Мало того что калека, так ещё и слабохарактерный! Я его к реальности готовил! Рэна я куда жёстче воспитывал! Бил нещадно. И ничего — вырос. Не сломался. Теперь уважаемый лидер. — Такой себе пример, — холодно сказал Юдзу. Ганц вздохнул — долго, из самой глубины выжженных легких. И вдруг его взгляд, только что колючий и фанатичный, переменился. Стал мягким, почти лихорадочным. Он сделал шаг, вторгаясь в личное пространство юноши, и положил огромную, мозолистую ладонь на плечо Юдзу. Его пальцы не просто легли на ткань рубашки — они медленно, с каким-то пугающим трепетом поползли выше, к самой шее, едва ощутимо поглаживая бледную кожу большим пальцем. Юдзу замер, боясь пошевелиться. В воздухе между ними повисло странное, душное напряжение, пропитанное запахом крепкого табака, перегара и какой-то древней, мужской тоски. — Ты — ангельское создание, Юдзу, — прошептал он, и в его хриплом голосе зазвучала нежность, от которой по спине пробежал холод. — Светлое. Слишком чистое для этого дерьма. Ты как ангел, упавший в навозную кучу. Ганц чуть сжал ладонь, притягивая юношу на сантиметр ближе к себе, не сводя взгляда с его губ. — Моё дело — возиться в этой грязи вместо тебя. Лить кровь, чтобы ты оставался таким... нетронутым. А этот щенок — он просто балласт. Ангелам он ни к чему. Мешает летать. Юдзу передёрнуло. От этой интимности, от жадного блеска в глазах мужчины стало физически тошно. Быть «ангельской святыней» в глазах убийцы оказалось едва ли не страшнее, чем быть просто пленником в постели Рэна. Это стирало его волю, превращая в фарфоровую куклу, которую Ганц мечтал защитить от мира — и в то же время присвоить себе её свет. И тут его осенило с горькой силой. К тринадцатилетнему Арно они относились как к мужчине. Требовали, ломали. А к нему, к двадцатидвухлетнему Юдзу, пережившему насилие и плен, — как к беспомощному ребенку. «Ангельскому созданию». Это было унизительно. Это обесценивало каждое его решение, каждую крупицу его боли. — Мне пора, — глухо сказал Юдзу, резким движением сбрасывая его руку со своего плеча. — Арно ждёт. Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, но так и не смог стереть ощущение чужих пальцев на своей шее. Воздух в коридоре казался глотком свободы после липкого, душного благочестия Ганца. Юдзу шёл, прижимая к груди сборник сказок. Он торопился назад, в свой лазарет — к ребёнку, который не искал в нём ни трофея, ни ангела. Его ждала работа. Настоящая. Нужно было объяснить Арно, как складывать слоги, как не путать «о» с «а». Не ангельское дело. Не святое. Очень земное, очень простое. И оттого — единственно верное.