Метка

Песчаная буря закончилась так же внезапно, как и началась. Однажды утром жёлтое марево над Пустошью поредело, разорвалось грязными клочьями, и сквозь него пробился блеклый, выцветший свет. Воздух, ещё вчера густой от взвеси, стал колючим и сухим, но в нём наконец появилось дыхание. Юдзу стоял у окна в лазарете и вдыхал. Лёгкие, всё это время сжатые невидимыми тисками, наконец расправились. С окончанием бури жизнь в Третьем секторе не просто возобновилась — она изменила звук. Обычно по коридорам текли только ругань, кашель да гул генераторов. Теперь добавился новый звук — шёпот. Густой, переливчатый, как ропот подземных вод. Обсуждали Рэна. Едва ветер стих, лидер отправил людей. Не на разведку, не за добычей. Они поехали по списку, написанному на обрывке карты. Нашли семью Кисса с пятью детьми. Нашли скрюченных в лачуге стариков Ракша. Даже нашли ту, кого все обходили за версту — вдову предателя Скифа, с младенцем на руках и пятилетней дочкой. Им привезли не подачки. Им привезли месяц жизни. В Пустоши, где после каждой бури земля усыпана телами тех, кто не дождался рассвета, это было сильнее любого оружия. Когда тяжёлые мешки с зерном падали на пороги нищих хижин, в поселениях воцарялась мёртвая, звенящая тишина. Шок был физическим: в мире, где смерть кормильца означала гибель всей его крови, Рэн внезапно подставил плечо там, где все ждали лишь последнего удара. И впервые за много лет в Пустоши говорили не о резне. Говорили о чём-то, отдалённо напоминающем порядок. *** Разумеется, не все разделяли это «милосердие». Возмущённый бас зама уже полчаса гремел в кабинете Рэна. — Да ты издеваешься?! — Ганц ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. — Что за святоша в тебя вселился? Ты ресурсы растрачиваешь на непойми кого! Порченое зерно... его бы в брагу пустить, а не этим халявщикам! Рэн не поднимал глаз от рапортов. Его пальцы мерно перебирали листы, и только белые костяшки выдавали напряжение. — Чувствуешь вину, да? — Ганц понизил голос, подавшись вперёд. Его дыхание пахло перегаром и горечью. — Из-за того, что пацаны сдохли, пока твою «запасную» базу проверяли? Рэн медленно поднял взгляд. Тяжелый и абсолютно пустой. Ганц подавился словами. — Я отдаю им то, что и так сгнило бы на складах, — отчеканил он. — А получаю преданность. Дешёвая сделка. Зам. раздраженно швырнул на стол помятый лист с перечнем провианта. Цифры, выведенные корявым почерком кладовщика, он читал как приговор здравому смыслу. — Старикам Ракша выдали по пятнадцать литров чистой воды и столько же крупы. Причем крупа — хорошая, почти без плесени. «Семье преданного бойца» — так ты велел передать? Я не спорю, Ракш заслужил. Тенью за тобой ходил, вернее пса во всей Пустоши не найти. Но у него же там одни доходяги, Рэн! Живые трупы. Зачем на них соль и мясо изводить? Им бы и гнилой чечевицы за счастье было, а ты им — зернышко к зернышку... Он перевёл палец ниже по списку. — Многодетной ораве Кисса отвалили тридцать литров воды — не «чистяка», конечно, но после наших фильтров её хоть пить можно. Тридцать кило зерна — правда, порченного, бабам его неделю перебирать придется. Три кило жира... И триста грамм соли... Соли! Ганц тяжело вздохнул, но в его взгляде проскользнуло невольное признание. — Но тут ладно. Щенков его, девку с пацаном, к нам взяли. Если не скурвятся — до бойцов дорастим. Это понятно. Это по-нашему. Ганц возмущенно качнул головой, вглядываясь в последнюю строчку. — Но вдова предателя Скифа?! Пятнадцать литров воды и пятнадцать кило зерна самого низкого сорта, с трухой и песком. Какой в этом прок?! — Символизм, — Рэн наконец поднял голову, и его взгляд был спокойным. — Верных я кормлю. Средние — отрабатывают. Семья предателя гниёт медленно. Ганц только сплюнул, но спорить больше не стал. Логика Рэна была железной: он не просто раздавал еду, он метил людей, привязывая их жизни к своей воле крепче любых оков. *** Через неделю пришла весть: родителей Ракша в их же поселении начали грабить. Ушлые соседи решили, что старики с их внезапным богатством — лёгкая добыча. Юдзу, узнав об этом, лично настоял на вмешательстве. Рэн не спорил. В поселение отправили карательный отряд и медиков во главе с Тарком. Грабителей нашли быстро. Их показательно забили на площади, и повесили на покосившемся столбе. Перед отъездом медики выполнили последний приказ. На высохшие запястья стариков, а потом и всем остальным подопечным, нанесли татуировку. Тот самый знак, треугольник с глазом внутри, что был выбит на всех бойцах Третьего сектора. Метка Рэна. Паспортов в Пустоши не было. Теперь был этот знак. Язык, который понимали все: «Тронешь — придём. И будет больно». Весть об этом разнеслась мгновенно. Люди, которые годами прятались от любого сброда с пушками и случайных мародёров, теперь сами шли за клеймом. Предлагали плату за него. Умоляли. Юдзу, услышав про это, чувствовал странный холод внутри. Он хотел спасать, а Рэн создал из спасения новый пустошевский закон. Жестокий. Но работающий. *** Были и светлые мгновения. Однажды Арно вбежал в лазарет, сияя ярче пустынного солнца. В руках он сжимал детские книги. — Выменял! — гордо заявил он. — У пацанчика с рейда. На свою пайку! Юдзу осторожно принял из его рук потрёпанную азбуку и тонкий задачник по арифметике. Они устроились за столом. Ковчежский пленник с нескрываемой нежностью наблюдал, как глаза мальчика светятся, словно два изумруда, пока он робко перелистывал страницы. В памяти невольно всплыли их прошлые уроки. Сказки Андерсена, взятые у Ганца, оказались плохой затеей — та попытка обернулась почти катастрофой. Увидев картинку к «Оловянному солдатику», Арно тогда воскликнул: — Смотри, Док Ю! Он такой же одноногий, как я! Раз он такой стойкий, значит, и я смогу? Они читали вместе, Арно восхищённо вздыхал на моментах приключений, а когда солдатик вернулся к своей балерине, мальчик смущённо прошептал: — Ето как я и Лирка… Юдзу улыбался, ожидая счастливого финала, но когда в конце сказки солдатика бросили в печь, а следом сгорела и балерина, в лазарете повисла гробовая тишина. — Эт чо… мы типа с Лирой тоже сгорим заживо? — Арно поднял на него глаза, полные зарождающейся паники. — Что?! — возмутилась Лира, проходя мимо с подносом. — При чём тут я? — Ну дык… я солдат, ты — моя балерина, — Арно шмыгнул носом, голос его задрожал. — Док Ю, я же не сгорю, как он? Юдзу в сердцах проклял Андерсена. Кто вообще пишет такие жестокие истории для детей? Словно автор сам когда-то жил в Пустоши. — Нет, Арно, — Юдзу поспешно захлопнул книгу. — Это просто старая сказка. У тебя совсем другая история. Ты не солдат, и ты не одноногий, ты просто хромаешь. Гляди, у меня есть «Гадкий утёнок»! История о птенце, которого все гнали за непохожесть, отозвалась в сердце мальчика мгновенно. Арно читал о насмешках и одиночестве утёнка, узнавая в нём себя — калеку, которого на базе до сих пор принимали лишь единицы. Но когда утёнок превратился в прекрасного лебедя, Арно замер, благоговейно касаясь страницы. — Смысл в том, Арно, — мягко сказал Юдзу, — что истинная ценность раскрывается со временем. Однажды и ты расправишь крылья — и станешь лебедем. — Стану! — уверенно выдохнул мальчик. С азбукой и арифметикой прогресс пошёл быстрее. Арно оказался удивительно способным: он быстро освоил цифры и теперь с гордостью пересчитывал колбочки в лазарете. Он даже писал любовные записки Лире, корявым почерком выводя: «лира я тибя люблу». Девушка хихикала, клеила их на свой столик, а Тарк, проходя мимо, мрачно срывал и комкал. Юдзу лишь качал головой, наблюдая за этим странным любовным треугольником. Ещё одним чудом стал плеер. Старый, поцарапанный, но живой. Арно выменял его у того же бойца, уже на двойную порцию овощной похлёбки. — Я мясо люблю, а овощи — не велика потеря! — бодро заявил он, вручая драгоценность «Доку Ю». Мальчик объяснил, что его привезли с дальних «Меридианных земель» — загадочного союза прибрежных островов, сохранивших часть технологий прошлого. Плеер был набит музыкой — тонкой, мелодичной, совсем не здешней. В ней слышались те самые звуки, что Юдзу помнил под куполом Ковчега, и когда он надевал наушники, стальные стены базы будто становились прозрачными. Иногда они с Арно сидели вдвоём на технических мостках у самого окна. Разделив наушники на двоих, они молча смотрели, как бескрайняя пустыня медленно тает в жёлтом мареве. *** Рэн в эти дни пропадал в кабинетах и на складах. Система требовала учёта, контроля, новых людей. Ганц даже уговорил его изредка присутствовать на попойках сектора, чтобы укреплять дух бойцов. Поэтому лидер возвращался глубокой ночью, когда Юдзу уже спал. И пленник, ощутив призрачный глоток свободы, начал позволять себе маленькие вольности. В один из таких вечеров он успел принять долгий душ, смывая с кожи запах лазарета, и теперь готовил вечерний отвар. В наушниках пел чистый женский голос, перекрывая гул вентиляции, и юноша не сразу понял, что произошло. Дверь в спальню с грохотом отлетела, ударившись о стену. В проеме, тяжело дыша, стоял Рэн. От него пахло самогоном и пылью Пустошей. Его глаза блестели мутным стеклом. — Юдзу! — его голос был хриплым и громким. — Где, блять... Комната была пуста. Постель заправлена, вещи аккуратно сложены в углу. Рэн замер, цепляясь рукой за косяк. В голове мутным эхом отозвался доклад подчиненного: «Медик вернулся отдыхать еще час назад». В лазарете его не было. В комнате — тоже. На секунду в пьяном мозгу вспыхнула белая горячая искра. Он сбежал. Его украли. Его нет. — Юдзу! Мать твою, где ты?! — его рев пронесся по коридорам, заставляя пару проходящих бойцов поспешно ретироваться. Он ринулся в свой кабинет, наотмашь смахнул со стола стопки отчетов и карт. Пусто. Сорвал со стены автомат, резко передергивая затвор. Металл лязгнул в тишине кабинета как смертный приговор. Он уже готов был выйти на улицу и поднять по тревоге весь сектор, чтобы перерыть каждый бархан в радиусе мили, когда до него донесся тихий звук со стороны кухни. Звяканье стекла о металл. Рэн замер, прислушался. В его глазах, подернутых мутной пеленой алкоголя, внезапно прорезался пьяный, хищный блеск. Он двинулся на звук, и его шаги теперь звучали пугающе твёрдо и неотвратимо. Юдзу стоял на кухоньке у старой потрескавшейся раковины, что-то чистя. Пленник был в наушниках и не слышал, как дверь открылась. Когда горячая ладонь по-хозяйски накрыла его талию, он едва не выронил посуду. Обернуться не дали. Рэн вжался в его спину всем телом, тяжелый и злой, обдавая затылок хриплым, прерывистым дыханием. — Нашелся, чертенок, — просипел мужчина ему в ухо, его дыхание обжигало. Он вжался лицом в шею Юдзу, глубоко вдыхая. — Пахнешь… вкусно. Его руки скользнули под мешковатую футболку медика. Ладони, шершавые и горячие, принялись мять тонкий живот, скользить по ребрам, к спине. Пальцы нашли напряженные соски, ущипнули их. Юдзу вскрикнул — коротко, подавленно. От боли? От неожиданности? Эта реакция заставила Рэна ухмыльнуться. Он рванул футболку вверх, обнажив бледную грудь. — Какие... розовые, — проворчал он, смотря на соски, напрягшиеся от страха и холода. — Прямо как пустынная ягода облепихи. Сейчас посмотрим, кислые они или сладкие. Он наклонился и принялся лизать и сосать кожу вокруг соска, потом сдавил его между зубов, заставляя Юдзу выгнуться от острой, щемящей боли, которая против воли отдавалась внизу живота. Одной рукой Рэн расстегнул штаны Юдзу и запустил ее внутрь, грубо сжимая ягодицы, проводя пальцем по промежности, надавливая на анус через тонкую ткань белья. — Нет, так не пойдет, — почти весело прошептал пустошевец. Резким движением он стянул с Юдзу штаны и белье, развернул его и наклонил, поставив раком на грубую деревянную скамью. — Должен видеть, что мое. Он с наслаждением шлепнул по белой коже, наблюдая, как она заливается алым румянцем. Плюнул на сжатое кольцо ануса и, не церемонясь, ввел внутрь палец. Юдзу застонал, вцепившись пальцами в дерево. — Тише, тише, — бормотал Рэн, кусая его за ягодицу и одновременно вводя второй палец. Потом он сел на ту же скамью, грубо посадив Юдзу к себе на колени спиной, раздвинув ему ноги. Его левая рука снова погрузилась внутрь, теперь уже с большей легкостью, продолжая свое методичное, растягивающее проникновение. Правой рукой он начал дрочить его член, сжимать яйца, щипать внутреннюю сторону бедер. Он лизал его шею, мочку уха, шептал похабности, чувствуя, как тело в его руках бьется в конвульсиях от противоречивых сигналов — боли, унижения и вымученного, предательского оргазма. Юдзу всхлипнул в пустоту кухни, но Рэн лишь прижал его к себе сильнее, кусая за плечо и шепча в самое ухо: — Тише, маленький... Самый умный у меня, да? Систему придумал... Весь сектор на нас молится. Хаго на совете обсирался, глядя, как к нам люди бегут. Козел тупорылый. Думает, что сила в громком крике. А сила... — он сжал руку на бедре юноши, — сила в том, чтобы знать, где твое. И знать, где чужое. И забирать свое. Ты... ты мое. Самое ценное, что у меня есть. Ценнее, чем все патроны на этой сраной базе. Потому что патроны кончаются... а ты... — он снова принялся облизывать бледную шею, — ты нет. Мужчина вытащил пальцы и с наслаждением облизал их, не сводя с Юдзу довольного, торжествующего взгляда. Он чувствовал, как худое тело на его коленях всё ещё мелко дрожит в пост-оргазмической истерике, но эта слабость только раззадоривала его затуманенный спиртом мозг. — Нет, рано ещё спать, моя пустынная ягода, — пробормотал он, и его руки снова ожили. Он не позволил Юдзу отстраниться. Пересадив юношу на деревянную скамью, Рэн опустился перед ним на колени, широко раздвигая его бедра. Пьяный Лидер действовал медленно, почти лениво, но в каждом его движении сквозила уверенность хозяина, осматривающего своё самое ценное имущество. Его пальцы снова нашли член Юдзу — вялый и пугающе чувствительный после недавнего напряжения. Рэн не стремился вызвать эрекцию; он просто перекатывал нежную плоть между пальцами, изучая текстуру кожи, наблюдая, как Юдзу вздрагивает от каждого касания. Он припал губами к мошонке, забирая в рот одно яичко. Рэн не кусал, он медленно засасывал его, обводя языком форму, смакуя вес и податливость. Юдзу выгнулся, вцепившись пальцами в край скамьи; от этого невыносимого, щекочущего ощущения и липкого тепла внутри всё сворачивалось в тугой узел. Пустошевец перешёл ко второму, уделяя ему столько же внимания, с каким истинный гурман изучает вкус редкого, экзотического фрукта. Следующие пятнадцать минут Рэн провёл, лапая, пощипывая и покусывая кожу на внутренней стороне бёдер и внизу живота. Он возвращался к паху снова и снова, сопровождая свои действия пьяным бормотанием, которое было обращено скорее к самому себе, чем к пленнику: — Вот здесь кожа тоньше... чувствуешь? А здесь — синяк от вчерашнего. Красиво. Фиолетовый на белом... У нас в Пустоши ничего такого не растёт. Только колючки да гниль. А ты... ты как тот росток, что пробился сквозь асфальт. Не на своём месте. И поэтому я тебя и сорвал. Юдзу оцепенел. Трезвый лидер выдавал слова по каплям, а сейчас они лились густым, хмельным потоком. В его хриплом шепоте сквозила тяжелая, собственническая страсть. Затем Рэн рывком закинул его на плечо, как мешок с зерном. Тяжёлая кость больно упёрлась Юдзу под рёбра, выбивая остатки воздуха. Мужчина направился в спальню и вдруг, будто закрепляя право владения, размашисто шлёпнул его по оголённой заднице. Хлёсткий звук удара эхом отразился от стен, а по телу Юдзу пополз унизительный, обжигающий жар. Бросив пленника на кровать, он снова накрыл своим весом, тяжёлым и душным. Его пьяный ум зациклился на одной цели — оставить свой след на каждой пяди этой кожи. — Вот тут... вена пульсирует... — бормотал мужчина, прижимаясь ухом к низу живота Юдзу. — Слышу, как кровь бежит. Моя. Вся. До последней капли. Затем он приподнялся, глядя пленнику прямо в глаза — мутными, но пугающе сосредоточенными. — Лежи смирно. Смотри. Пустошевец расстегнул свои брюки и начал дрочить свой член. Его дыхание стало свистящим, движения — рваными. Юдзу замер, глядя на это с растущим ужасом, понимая, что финал близок. С глухим, сорванным стоном Рэн кончил. Горячие струи ударили по животу, груди и лицу юноши. Рэн смотрел на это, а затем, с видом художника, завершающего шедевр, медленно размазал семя ладонью по телу Юдзу, втирая его в кожу. — Впитай это. Мой запах. Чтобы даже если смоешь... внутри... ты знал, чей ты. Глядя в эти безумные, полные абсолютной одержимости глаза, чувствуя на себе эту липкую, клеймящую печать, Юдзу почувствовал, как мир вокруг начинает тускнеть. Сознание не выдержало перегрузки. Глаза его закатились, тело обмякло, проваливаясь в спасительную тьму. Рэн удовлетворенно хмыкнул. Он тяжело рухнул, прижимая пленника к себе, и мгновенно заснул, уткнувшись лицом в его шею, как в единственную подушку, дарующую покой. После той ночи «благодарность» Рэна за гениальную систему превратилась в удушающее обожание. Он постоянно хвалил пленника, целовал его при каждом удобном случае — жадно, до боли, — и не переставал повторять, какой Юдзу «умный». Юношу это злило. В этих похвалах он слышал не уважение к себе как к личности, а восторг хозяина, обнаружившего, что его любимый инструмент умеет не только резать, но и приносить прибыль. Но он молчал. По крайней мере, после того пьяного безумия Рэн больше не требовал секса, ограничиваясь ласками, от которых по коже всё равно бежали мурашки. *** Будни текли размеренно, пока в один из дней кабинет лидера не превратился в проходной двор. Первой явилась Варра — глава Пятого сектора. Она вошла, не дожидаясь приглашения, и бросила на стол Рэна увесистую кожаную папку с документами по торговым путям и мешочек с оплатой — за какую-то старую сделку, которую буря поставила на паузу. — Твоя новая система гремит по всей базе, Рэн, — Варра облокотилась о стол, рассматривая лидера Третьего с нескрываемым интересом. — Даже в поселениях шепчутся. Думаю ввести нечто подобное у себя — бабы любят, когда их детей страхуют. Но я здесь по другому делу. Она сделала паузу, и её смуглое лицо стало жестче. — Мои девки-медики, те, что у старика Леона учились… сдохли обе на прошлой неделе. В общем лазарете сейчас ад, запросов море, а отвары их — моча ослиная. Говорят, твой ковчежец варит лучше всех. Рэн напрягся. На его лице ясно проступило нежелание делиться своим даже ради выгоды. — Брось, — Варра усмехнулась, заметив его взгляд. — Плачу двойную цену за поставки. К тому же, моей Натарри совсем худо. Она кивнула на свою тень — сбоку стояла Натаррия, женщина пугающих размеров, чьи плечи были шире, чем у многих бойцов Рэна. Несмотря на мощь, её лицо было серым от боли, а движения — скованными. В этот момент в дверь торопливо постучали. Подчинённый доложил лидеру, что к кабинету уже подходят старейшина Варг. Рэн хмуро выдохнул. Дела требовали его присутствия, и спорить с Варрой сейчас не было времени. Он кивнул одному из охранников и бросил коротко: — Проводи её в лазарет. Но глаза мужчины так впились в бойца, что перевод не требовался: «С неё глаз не сводить. С медиком наедине не оставлять». Как только за Варрой закрылась дверь, в кабинете Рэна стало непривычно тесно. Один за другим вошли те, кто фактически держал эту базу: старейшина Варг, ветеран Барка — лидер Первого сектора, и Сефелиус из Второго. Здоровались по-пустошевски: короткими кивками, скупыми фразами. Никаких церемоний, только деловой этикет людей, которые могут завтра друг друга пристрелить, но сегодня делают общий бизнес. — Ну и суматоху ты навел, Рэн, — начал Барка, грузно опускаясь в кресло и вытягивая затекшие в рейдах ноги. — Я своих парней во вторник на твою схему перевёл. Знаешь, какой результат? Дезертирство встало. В ноль. Барка сплюнул в пепельницу и продолжил уже серьезнее: — Раньше боец в рейде думал: прижать хабар и свалить в закат или вернуться к нам. А теперь он знает — если ляжет за сектор — его семью будут кормить. Парни теперь вгрызаются в задачи с какой-то бешеной дурью. — И в тылу стало тише, — подал голос Варг, мерно постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Когда ты показательно вздёрнул тех ублюдков, что грабили стариков Ракша, то сэкономил нам целую роту охраны. Теперь не нужно держать патрули в каждом вонючем поселении — «меченые» сами всё сдают. Некоторые умоляют набить им клеймо, просят защиту, даже если за это придётся стучать на соседа. Это хорошая дисциплина, Рэн. Железная. Варг прищурился, глядя на Рэна сквозь дым. — Твоя идея с отдельными лазаретами тоже пошла в работу. Мы сейчас во всех секторах такие точки ставим. Это удобнее, чем тащить всех в общак. Но, пора заканчивать с изоляцией. Буря прошла, дела пошли в гору. Рэн сидел неподвижно. Его лицо оставалось маской, но внутри всё напряглось, как перед прыжком в пропасть. — И теперь к самому главному, — Варг посветлел лицом, голос стал довольным. — Месяц выдался удачным не только из-за твоих реформ. Инженеры наконец-то дали ток на дальнюю антенну. Мы связались с Ковчегом. В кабинете повисла тяжелая пауза. — Обменялись онлайн-письмами, — продолжил старейшина. — Переговоры начнутся через неделю. Но ковчежцы отказываются обсуждать сумму выкупа, пока не увидят своих людей. В последнем письме четкое требование: видеосвязь со всей девяткой. Хотят убедиться, что спецы в порядке и не попорчены. Рэн каменел на глазах. В висках застучало. Через неделю. Значит, у него не осталось времени. База в горах еще не готова, переезд не отлажен, а Ковчег уже тянет свои стерильные руки к тому, что он считал своим навсегда. Когда лидеры поднялись, чтобы уйти, обсуждая технические детали предстоящего звонка, Сефелиус задержался у двери. Он подождал, пока шаги остальных затихнут в коридоре, и негромко произнес: — Сними запрет на общение медиков, Рэн. По-хорошему. Мужчина обернулся, глядя на Рэна с пониманием, в котором не было сочувствия — только голый расчет. — Пока старейшины думают, что ты просто эффективный стратег, всё нормально. Но некоторые уже шепчутся. Ты создаешь «своё» государство внутри базы, прячешь ковчежца, игнорируешь запросы. Это вызывает лишнее напряжение. Он подошел ближе к столу, понизив голос: — Хэин хочет видеть Юдзу, постоянно говорит про него. Позволь им встретиться. Если на видеосвязи в Ковчеге заметят, что их мальчик выглядит как запуганная комнатная собачонка… переговоры сорвутся. И тогда старейшины разорвут тебя за упущенную выгоду. Я знаю, что ты к нему прикипел, Рэн. Но не делай из него пятую колонну. Это кончится кровью. Сефелиус кивнул и вышел. Рэн остался сидеть в пустом кабинете. Темнота, которая обычно успокаивала его, теперь казалась удушающей. Информация о связи с Ковчегом застала его врасплох — он рассчитывал еще минимум на месяц тишины. Мужчина поднялся. Медленно. Взгляд застыл в одной точке, превращаясь в два черных провала. Рывок. Удар. Тяжелый кулак с размаху обрушился на столешницу. Дерево рухнуло, пуская глубокую рваную трещину. Стеклянный графин, стоявший с краю, разлетелся в пыль. Осколки брызнули веером, полоснули по воздуху, и зазвенели по полу. Резанные, короткие мысли метались в черепе, как пули: база в горах. Холод. Плесень. Недострой. Плевать. Лишь бы стены. Лишь бы скрыть. Запереть. Оставить себе. Он рванул дверь кабинета. Петли взвизгнули, едва не лопаясь. Охранник снаружи отшатнулся, побледнев — от лидера исходила волна удушающей угрозой. Гнев выжигал легкие, требуя крови. — Ганца сюда! — рявкнул он, выходя в коридор. — Тащи его ко мне. СЕЙЧАС! Боец сорвался с места, не смея даже кивнуть. Рэн остался в проеме, тяжело дыша. На его ладони, изрезанной осколками стекла, проступила кровь, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: время вышло. Пришло время уходить.