Метка

Сон был тёплым и глубоким, как густой сироп. Юдзу тонул в нём, ощущая на щеке знакомое, шершавое прикосновение. Палец скользнул по скуле к уголку губ, задержался. Затем привычное ощущение тяжести на талии — властная, неоспоримая, прижимающая к матрасу. Горячее дыхание в затылке. Рэн. Он всегда так делал по утрам — будил прикосновением, будто проверяя, на месте ли его собственность, жива ли. — Ммм… Рэн… нет… — прохрипел пленник сквозь сон. — Дай поспать… Тяжесть на талии не ослабла, а, напротив, стала давить сильнее. Сознание, уютно укутанное в полусне, резко дернулось настороженной нитью. Что-то не так. Юдзу резко открыл глаза, чтобы оттолкнуть его, и замер. Он был не в спальне Рэна. Свет из высокого окна падал косыми, пыльными лучами, окрашивая стены лазарета в бледное золото. Горячий ветерок колыхал потрёпанную шторку, принося с собой запах раскалённого песка. На его щеке лежала не мозолистая ладонь, а маленькая, липкая от пота ручонка. А та «тяжесть» на талии оказалась ногой. Это был Арно. Устроившись сзади калачиком, он закинул свою худую ногу на медика, и теперь посапывал, уткнувшись распухшим от побоев лицом в его лопатку. Юдзу замер, пытаясь перезагрузить мозг. Вспомнил: вчера оставил мальчика в своём кабинете на кушетке, сам ушёл в палату для больных. Лира спала на соседней койке. Сейчас её кровать была пуста, одеяло аккуратно сложено. Значит, Арно сам приполз сюда ночью. Юдзу осторожно высвободился, окинув взглядом лицо мальчика. На опухшем, в синяках личике солнечный свет лежал особенно безжалостно, подчеркивая каждый кровоподтёк, багровый шов на губе, ужасающую пустоту на месте двух нижних зубов. Надо обработать, — промелькнула первая ясная мысль. В общем зале лазарета его встретила влажная жара. Воздух был густым, как в бане; пахло кипятком и мокрым стеклом. Лира ходила между столами, её волосы прилипли ко лбу, а руки по локоть покраснели от пара. На столах сияли ровные, почти парадные ряды простерилизованных бутылок — штук пятьдесят, не меньше. Юдзу застыл на пороге. Чтобы простерилизовать такое количество посуды паром, нужны были часы. Значит, Лира не спала. Совсем. — Лира! — его голос прозвучал громче, чем он планировал, сорвавшись на хрипоту. Девушка вздрогнула и медленно обернулась. — Всё в порядке, наставник, — сказала она ровным, безжизненным тоном. — Бутылки готовы. Можно начинать варить. Юдзу смотрел на неё и не верил своим глазам. После того, что произошло вчера на складе… после того, как он влил в неё горький состав, чтобы прервать последствия насилия, она должна была лежать пластом. Он вспомнил свой «первый раз» с Рэном — как он днями не мог прийти в себя, как каждое движение отзывалось тупой болью в душе и теле. Но Лира… она просто встала и пошла работать. И всё же, присмотревшись, Юдзу увидел: её пальцы мелко подрагивали, а в глазах не было и тени прежнего лукавого блеска. Девушка не «выздоровела». Она просто заперла свою боль в самый дальний угол, используя работу как щит. Юдзу не стал давить. — Хорошо. Но ты сядешь за сортировку трав. Это приказ. Он дал ей огромную плетёную корзину, доверху набитую смесью сушёных кореньев. Монотонная, кропотливая работа, требующая внимания, но не сил. Сам же принялся расставлять гигантские чаны, таскать вёдра с водой, растапливать печь. Без Тарка, с его медвежьей силой, всё это было гораздо тяжелее. Мысль о том, чтобы позвать того обратно, вызвала у Юдзу такую волну тошнотворной ярости, что он стиснул зубы и потянул очередной бак сам, кожей ладоней чувствуя врезающийся холодный металл. — Вот где наш лекарь! — знакомый хриплый бас разрезал густой воздух. В дверях, заполняя собой проём, стоял Ганц. — Айда завтракать! А то я, старый дурак, вчера про охрану твою забыл, так хоть покормлю по-человечески. Юдзу обернулся, и на миг в груди что-то ёкнуло — не радость, но острое, почти детское облегчение. — Ганц! — он сделал шаг к нему, уже открывая рот, чтобы выложить всё: про Арно, про Лиру… Девушка, будто прочитав его мысли, мертвой хваткой вцепилась в запястье медика. — Наставник… — тихо прошептала она. — Пожалуйста… не говорите про Тарка. Умоляю. Юдзу осекся. В её глазах была такая мольба и дикий страх перед оглаской, что он смог только кивнуть. — Чего стоишь? — Ганц нетерпеливо притопнул. — Каша стынет. *** Они завтракали в той самой кухне, где Юдзу когда-то давился своими первыми пайками. О серой жиже и сухих корках больше не вспоминали — теперь перед ним дымилась нежная каша с маслом, лежали сочные фрукты и стоял ароматный чай. Для Ганца — груда вяленого мяса, лепёшка из грубой муки и стакан мутного пойла. — Ты уж извини, — буркнул Ганц, отламывая кусок лепёшки. — Вчера так замотался с отъездом Рэна, что забыл тебе охрану на ночь приставить. Он мне голову открутит, если узнает. Юдзу ковырял кашу ложкой, мысли вихрем крутились вокруг вчерашнего. Он собрался с духом. — Ганц… раз его нет… моя еда… я могу делиться? С Лирой и Арно. Чтобы и их так кормили. Зам. лидера медленно перевёл на него взгляд, пережёвывая. — Ох, малец… — он отпил из своей кружки, поморщился и поставил её с таким видом, будто это была отрава. — Ты вообще понимаешь, что такой паёк, как у тебя, на всей базе только Старейшинам положен? Он отодвинул свою тарелку и посмотрел Юдзу прямо в глаза. — Рэн ради твоего рациона свои расходы на треть урезал. Я тоже пояс затянул. Он свои дорогущие сигары бросил, я — виски. Пью теперь эту бормотуху, — Ганц ткнул пальцем в кружку. — Это не из общего котла берётся, Юдзу. Это наши личные деньги. Пленник сидел, чувствуя, как по спине ползёт холодный, липкий пот стыда. Он знал, что его кормят лучше других. Но чтобы так… — Я… я не знал, — выдавил он. — Да я тебе не в упрёк, — Ганц махнул рукой, заметив вспыхнувшее чувство вины на бледном лице. — Столько пользы, сколько ты принес… это никакими виски не измерить. А расходы — пустяк. Самогон, признаться, такой отвратительный, что я вообще бросить бухать подумываю. Видишь, сплошная польза. Ганц усмехнулся, но взгляд его оставался серьезным. — А пайком своим делиться не смей. Пойми: если я сегодня добавлю Лире и щенку твою порцию, это значит, я отниму её у кого-то из бойцов. Твоих и так кормят нормально. Забудь. Пленник кивнул, подавив странный ком в горле. Логика Пустоши была безжалостной. Он быстро доел, отпил чай и, отставив тарелку, собрался с мыслями. Пора. — Ганц. Вчера, пока тебя не было… Арно избили. Сильно. Юдзу, признаться, ожидал, что Ганц отшутится и скажет, что мальчишка сам заслужил. Но реакция была другой. — Кто? — спросил он жёстко. Голос был негромким, но в нём стояла такая сталь, что Юдзу инстинктивно выпрямил спину. — Арно… не назвал имён. — Где? — У кухни. В тупике за углом. — Когда? — Сразу после отъезда Рэна. Буквально через пару часов. Медик заговорил быстро, без эмоций, констатируя факты: подкараулили у кухни, били по лицу, по рёбрам, выбили два зуба в нижней челюсти. Из-за сигар, которые он воровал. Ганц слушал, не перебивая. Но что-то в нём менялось с каждым словом. Не выражение лица — оно оставалось каменным. Менялась атмосфера вокруг него. Весёлые, хитроватые искорки в глазах угасли, растворились. Это было не просто избиение воришки. Это был плевок в лицо ему, оставшемуся за главного. При Рэне они бы и пикнуть не посмели. Значит, решили, что он — старый болван, свой в доску, можно нарушить. Лицо мужчины ничего не выражало. Но в голубых глазах, вдруг ставших абсолютно чужими, Юдзу прочитал холодный, безжалостный гнев. — Ступай, — сказал Ганц ровно. — Делай своё. Про это забудь. Я сам разберусь. Юдзу вышел, оставив его одного в кухоньке. Ощущение было странным: будто он только что бросил в топку не слова, а горящую головню. И теперь ждал, когда пламя вырвется наружу. *** Ганц не стал вызывать Арно на «допрос». Он пришёл сам. Мальчик сидел на койке в лазарете, подобрав ноги, и сосредоточенно ковырял ложкой в тарелке с супом. Увидев зама, он съёжился, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Ганц вошёл, окинул его одним быстрым, оценивающим взглядом — без жалости, без гнева. Подошёл вплотную. — Встань, — сказал он строго. Арно, широко раскрыв единственный не заплывший глаз, послушно сполз с койки, пошатываясь. — Покажешь тех, кто это сделал. Соврешь — выбью остальные зубы сам. Понял? Арно, побледнев ещё больше, закивал так, что, казалось, голова оторвётся. Ганц взял его за шиворот и повёл из лазарета. Они шли по коридорам Третьего сектора, и этот молчаливый кортеж из хромого, избитого мальчишки и мрачного, как туча, зама лидера был красноречивее любых слов. У двери в общую казарму Ганц остановился. Выпустил Арно. — Ну, — произнёс он односложно. Мальчик, дрожа, обвёл взглядом притихших мужиков. Некоторые отворачивались, другие смотрели с тупым любопытством. Его палец, грязный и с обломанным ногтем, дрогнул в воздухе, потом резко ткнул в сторону двоих, сидевших на дальней нарах. — Э-эти… и вон тот, с татухой на шее… он держал… Больше ничего не потребовалось. Ганц кивнул стоявшим за его спиной доверенным бойцам. *** Наказание было проведено с той же бездушной эффективностью, с какой зам. вёл бухгалтерию сектора. Но не на главной площади. Не там, где раньше выставляли напоказ провинившихся. Рэн после случая с технарём Скифом — того самого, что Юдзу застал избитым до полусмерти в кабинете — изменил правила. Жестокость осталась, но стала тихой, стерильной, вынесенной за пределы повседневности. Лидер провёл черту: здесь, в его личном пространстве, в поле зрения Юдзу должен быть порядок, контроль, цивилизованность. А где-то там, в караульных помещениях и на задних дворах, — там дозволялось ломать кости и выбивать зубы за серьёзные провалы. Поэтому мужиков отвели на служебный плац у дальнего склада. Собрали только начальников смены да пару старших бойцов в качестве свидетелей. Никакого цирка. Ганц стоял чуть в стороне, скручивая толстую, крепкую самокрутку. Его лицо было спокойным, даже слегка отстранённым. Он не наслаждался. Он исполнял процедуру. Ту самую, что Рэн теперь требовал проводить в тени, подальше от изнеженных ковчежских глаз. — Нарушение дисциплины, — произнёс зам. громко, констатируя статью. — Пять ударов плетью. Каждому. Ровно столько, чтобы вывести из строя на пару дней и вбить в память, но не искалечить навсегда. Первый удар свистнул по спинам, оставляя багровую полосу. Второй. Третий. Ни криков, ни мольб не было — битые мужики стискивали зубы, уткнувшись лицами в пыль. Зрители смотрели молча. Ни одобрительных возгласов, ни сочувствия. Протокол. Когда последний удар отгремел, и трое лежали, тяжело дыша, со свежими, вздувшимися рубцами на спинах, Ганц наконец поджёг самокрутку. Сделал глубокую затяжку. — Раз сил много — будете помогать лазарету, — буднично произнес он, когда всё закончилось. — Вода, дрова, камни. Теперь вы — рабы медиков на неделю. Встать. Их подняли — потрёпанных, униженных, с тлеющей в глазах злобой и страхом. Повели через тыльные коридоры. Это шествие было показательным. Чтобы все видели: это не просто порка. Это сообщение. Рэн может уехать. Но порядок, который он выстроил, остаётся. Ганц, — не мягкотелый дурак, а тот самый волк, что когда-то выковал из дикого мальчишки нынешнего лидера базы. Шутить с ним — себе дороже. *** В полдень в лазарет вошла Варра. За ней, словно гора устало ковыляла Натаррия. Желтизна кожи стала болезненно-явной, губы были поджаты от боли, каждый вдох давался с тихим, хриплым стоном. Она едва держалась на ногах. Юдзу, уже ожидавший их, одним взглядом оценил ухудшение. — Ей нельзя передвигаться, — отрезал он, не дожидаясь вопросов. — Риск сепсиса — восемьдесят процентов. Она остается здесь под капельницей на несколько дней. Варра лишь скрипнула зубами: — Ладно. Если что — я у себя. Охранницу уложили в той самой палате, где ночевал юноша. Он сам, с сосредоточенной аккуратностью, подготовил всё: капельницу, ввёл мощный спазмолитик и антибиотик, устроил её массивное тело на самой крепкой койке, подложив всё, что могло смягчить. — Всё будет хорошо. Просто лежите. Дышите ровно, — его голос был спокойным, тёплым, как луч солнца в этой стальной коробке. Огромная женщина, одним движением способная переломить ему позвоночник, смотрела на него с такой безоговорочной, благодарной покорностью, что у Юдзу что-то ёкнуло внутри. Она кивнула, почти неслышно, закрыла глаза и, кажется, впервые за много дней позволила себе расслабиться. Занятый Натаррией и приготовлениями отваров, медик пропустил момент, когда в лазарете вдруг стало шумно и… запахло чем-то домашним. Выглянув из палаты, он увидел картину, от которой на мгновение потерял дар речи. Вокруг койки Арно, перенесённого в общий зал, столпились женщины. Дородная кухарка, чья грудь могла бы укрыть от пустынного ветра сразу троих, прижимала мальчика к себе, гладя его по отросшим рыжеватым прядкам. — Ой, бедный мальчик, бедный мальчик! — всхлипывала она. — Правильно сделал наш зам, что тех ублюдков наказал! Как так можно! Нашего Арночку! Три молодые девушки-бойца, суровые и молчаливые, сидели вокруг, словно няньки. Одна держала миску с дымящейся похлёбкой, другая — аккуратно кормила Арно с ложки, третья поправляла ему подушку. Мальчик, чьё лицо сейчас больше напоминало перезрелую, треснувшую сливу, держался с достоинством свергнутого монарха. Он старательно артикулировал распухшей губой: — Дамы, благодарю за заботу. Всё в порядке, я зла на них не держу. Обсудил ситуацию с заместителем Ганцем — вопрос урегулирован. Арно, как смышлёная обезьянка, вовсю копировал лексикон «дока Ю». Трудно было поверить, что всего час назад он дрожал перед замом, как осиновый лист. Когда шум в лазарете наконец стих, и женщины-бойцы, затискав «Арночку» до розовых пятен на щеках, разошлись по своим постам, Юдзу подошёл к Натаррии. Телохранительница не спала. Она лежала неподвижно, но её тяжёлый, внимательный взгляд был прикован к мальчику, который всё ещё что-то увлечённо шептал кухарке, напоследок целуя ей руку. — Смышлёный малый, — прохрипела она, и её низкий, надтреснутый голос прозвучал почти с уважением. — В Пятом секторе такие на вес золота. Настоящая торговля и разведка — это не про грубую силу. Это умение вовремя улыбнуться, чтобы потом удобнее было укусить. У него это в крови. Юдзу замер, поправляя иглу капельницы. Слова Наты упали в его сознание, как последний, недостающий кусочек пазла, и картинка внезапно обрела чёткость. Он посмотрел на Арно — рыжего, избитого, но несломленного. Мальчишка сидел среди подушек, как маленький потрёпанный король на руинах. Здесь, в Третьем секторе, Арно всегда будет «хромоножкой-воришкой», удобной мишенью для каждого, кто захочет выместить злобу на слабом. Но там, за железной дверью Пятого, под защитой Варры, его слабость могла стать его главным калибром. Его хитрость и умение обольщать превратились бы в нужный инструмент. *** Тем временем Варра направилась к Ганцу. Он сидел в кабинете Лидера за столом, который Рэн перед отъездом расколотил в щепки в приступе бешенства. Теперь столешница была стянута грубыми стальными хомутами — уродливо, но надёжно. Как и вся власть здесь. Глава пятого, войдя, скользнула взглядом по этим стальным «заплаткам» и усмехнулась: — Тяжёлые времена, вижу. Ганц, не поднимая головы, мрачно отодвинул рапорт: — Долг, Варра. Девять месяцев. Процент с «Медного каравана». История была старой и дурно пахнущей. Девять месяцев назад Варра, решив сорвать куш, отправила через «Мёртвую петлю» караван с чистой промышленной медью. Путь был самоубийственным. Рэн дал ей своих лучших бойцов и броневики за половину прибыли. Караван дошёл. А вот продать медь Варра не смогла. Пока её люди пробивались сквозь «Петлю», какая-то шайка мародёров наткнулась на заброшенный склад и вывалила на все рынки тонны обычного медного лома — грязного, рваного, но дешёвого. За пару банок тушёнки за кило. Вся Пустошь кинулась скупать это дерьмо. Цены на качественный металл рухнули в десятки раз. А Варра, упрямая и гордая, отказалась продавать своё сокровище за бесценок. Она ждала, пока лом кончится. Ждала уже девять месяцев. А долг Рэну висел над ней, как гильотина. — Ты же знаешь, Варра всегда закрывает свои счёта. Честно и сполна, — её голос был колким, как лезвие. — Ну а ты… про свой личный долг не забыл? Содержание нынче дорогое. Ганц стиснул челюсть. Старый, гнилой конфликт, который она любила ворошить. — Не начинай, — глухо проворчал он, доставая из-под стола маленький, но увесистый мешочек. — Держи. За два месяца. И не смей говорить, что Варра честна — ты бы эту медь давно распродала, будь в тебе хоть капля совести. Она ловко поймала мешочек, взвесила на ладони. — Я жду, когда у мародёров кончится их гнилой хлам. Моя медь — это высшая проба, Ганц. — Жди дальше. А Рэну платить надо сейчас. — Он получит своё, — Варра повернулась к выходу. — К обеду пришлю тебе часть расчёта. Она ушла, оставив Ганца ворчать над скрипящим столом. К обеду, как и обещала, через подчинённых принесли расчёт — не деньгами, а тяжёлыми, качественными прутьями красноватой меди. Ганц смотрел на эту гору бесполезного, в данных обстоятельствах, богатства, и ярость подкатывала к горлу. Вот же сука. Деньги должна, а тащит этот хлам. Блестит, как золото, а в котел не положишь. Он сгрёб несколько прутьев в охапку: «Оружейникам сдам. Хоть что-то выжму». Но ноги сами понесли его в лазарет. Нужен был отвар от этой свинцовой усталости. Ввалился внутрь, швырнув медь на стол с глухим, недовольным звоном. — Сделай мне своё зелье от головы, малец, — проворчал Ганц, плюхаясь на табурет. — Меня уже всё бесит. Быть главным — паршивое удовольствие... когда уже Рэн вернётся, твою ж направо? Юдзу, протиравший лоб тыльной стороной ладони, взглянул на медь. И замер. Прутья были ровные, чистые, с характерным глубоким красноватым отливом. Не лом, не брак. Высококачественная промышленная медь, какой в Ковчеге обшивали важные контуры. Идеальная. В его голове, уставшей от трав, боли и тоски по дому, щёлкнуло. Словно замкнуло контур. Воспоминания из учебников, из лекций по гинекологии, всплыли в голове. Юдзу понял: он не может больше просто ждать. Ему нужно защитить Лиру. Ему нужно спасти Арно. И медь — это его единственный ключ к сделке. — Ганц, — голос медика прозвучал странно ровно. — Оставь это мне. — Тебе? — Ганц нахмурился. — На что тебе медь? Сувениры делать будешь? — Оставь, — повторил юноша, не объясняя. В его глазах стояла та самая непоколебимая решимость, которую Ганц видел лишь раз — когда тот настаивал на помощи старикам Ракша. Ганц пожал плечами. — Бери. Только чтоб без глупостей. Как только зам ушёл, Юдзу подошёл к столу. Его пальцы обхватили один из прутьев. Металл был прохладным, гладким и на удивление живым под прикосновением. Ещё со времён учёбы он помнил удивительный факт: медь создавала невидимый барьер, обездвиживая сперматозоиды и превращая женское тело в неприступную крепость. Юдзу выучил те главы наизусть, до последней запятой. Он стал медиком не просто так. За этим решением стояла одна цель — и старая, выжженная в душу вина. Вина перед тётей Ханой. Он хотел докопаться до истины: почему его добрая, любящая тётя навсегда осталась бесплодной. Почему даже продвинутая медицина Ковчега не смогла спасти её женское начало. До того как стать опекуном Юдзу, Хана готовилась к новой жизни. Она была помолвлена с мужчиной из Оазиса — союзного города под куполами, где цвели настоящие сады. Чемоданы были собраны. Гражданство одобрено. Но смерть родителей Юдзу в обвале шахты перечеркнула всё. Ковчег, свято берегущий свой «генофонд», запрещал вывозить своих сирот. Хане дали две недели: улететь в Оазис к жениху — или остаться с племянником в Ноевом Ковчеге. Она выбрала племянника. Но чтобы получить право опеки, ей пришлось пойти на аборт — она уже носила ребёнка от того мужчины. По закону, такой новорождённый автоматически делал её гражданкой Оазиса, а Ковчег не терпел чужаков на своей земле. Операция, которая должна была быть рутиной, обернулась катастрофой из-за редкой группы крови. Хана выжила, но навсегда стала бесплодной. Ради Юдзу тётя лишилась всего. Она скрывала это годами. Мальчик узнал это случайно, уже подростком, подслушав разговор соседок. С того дня в его груди поселилась каменная тяжесть вины, и медицина стала единственным путём к искуплению. Тёте он уже ничего не вернёт. Но здесь у него ещё есть шанс помочь другим женщинам. Работал долго и кропотливо. Это была не просто ковка, а труд часовщика. Юдзу вытянул медь в тончайшую, но прочную нить, а затем бесконечно долго полировал её куском замши, пока металл не стал зеркальным и гладким, как шёлк. Любая микроскопическая зазубрина в условиях Пустоши означала рану и неизбежную инфекцию. В конце он придал проволоке форму изящной, пружинистой петли. Позже, когда спираль была готова и уложена в стерильный контейнер, он позвал Лиру. Она сидела в углу, всё так же бледная и тихая. — Лира, — начал он осторожно, показывая ей на ладони блестящую спираль. — У меня есть возможность сделать так, чтобы больше такого не случилось. Чтобы ты сама могла решать. Это не отвар. Это вживляется внутрь. На время. Если… если ты доверяешь мне. Медик объяснил принцип работы просто, без сложных терминов. Говорил о безопасности и о том, что это откуда это знание пришло. Девушка смотрела на медь, и в её потухших глазах медленно, как из-под толстого льда, проступала искра. Не надежды даже — жажды контроля над собственной жизнью. Хоть какого-то. — Да, — выдохнула она. — Наставник, сделайте это. Последние рейды «Псов» оказались на редкость удачными — в лазарет привезли новое оборудование. Юдзу достал специальные расширители из хирургической стали и гибкий маточный зонд. Он щелкнул выключателем, и над кушеткой с тихим гулом вспыхнули бестеневые лампы. Резкий, холодный свет мгновенно выжег тени в углах каморки, превращая пыльную подсобку в подобие настоящей операционной. — Ложись, — голос Юдзу был твёрдым. — Сейчас будет неприятно. Почувствуешь давление, потом резкую боль, как укус. Постарайся не двигаться. Процесс требовал ювелирной точности. Благодаря мощным лампам Юдзу видел каждую деталь так четко, как в госпитале Ковчега. Он действовал быстро и уверенно: зонд, замер, установка. Когда инструмент встал на место, Лира вскрикнула, выгнувшись дугой. Её пальцы до белизны впились в край простыни. — Всё. Тише… — Юдзу быстро убрал инструменты и прижал теплую ладонь к её животу, передавая ей своё спокойствие. — Это просто спазм, сейчас отпустит. Ему понадобилось несколько часов, чтобы убедиться: всё прошло идеально. Лира лежала бледная, но на её губах впервые за день появилась слабая улыбка. Она чувствовала внутри этот крошечный медный замок. Свою личную границу, которую теперь никто не сможет пересечь без её воли. Юдзу смотрел на неё и чувствовал странный подъем. В памяти всплыли слова Варры: «Медички сдохли… плод вытравить решили». Если он предложит это ей, он получит не просто благодарность. Он получит должницу. *** — Ганц, — окликнул Юдзу зама, когда тот заглянул в лазарет перед ужином. — Мне нужно к Варре. Лично. Сопроводишь? Ганц замер, недоверчиво приподняв бровь. Медленно вынул изо рта сигару и выпустил облако седого дыма. — Ты чего задумал, малец? Сидел бы тихо, пока Рэна нет. — Нужно обсудить контракт. Я готов предложить ей нечто гораздо более ценное, чем просто отвары. Ганц хмыкнул, поправляя кобуру на массивном бедре. — Нет. Ищи другого дурака. Я в Пятый сектор — ни ногой. — Как это? — Юдзу нахмурился. — Ты же заместитель Лидера. Ты решаешь все финансовые дела нашего сектора, Рэн только тебе это доверяет. — Да не в доверии дело… — Ганц замялся, глядя куда-то в сторону стеллажей с бинтами. — Варра выписала мне личный запрет, понимаешь? Мне в их секторе появляться нельзя. — Что? — Юдзу был озадачен. — Когда она его ввела? — Пять лет назад. — Ганц… пять лет — это огромный срок. Думаешь, они до сих пор помнят? Зам лидера криво усмехнулся и медленно провёл пальцем по старому шраму, который рваной бороздой шёл от виска до самого подбородка. — Когда я в последний раз пытался зайти за ту дверь, мне напомнили об этом очень доходчиво. Юдзу замер, и его брови медленно поползли вверх. — Так этот шрам… не от боя? Это Варра? — Она самая. — Я был уверен, что ты получил его в серьёзной стычке, а не так… нелепо. — Мальчик мой, — Ганц посмотрел на него почти с жалостью. — Поверь, стычка с Варрой — это посерьёзнее, чем засада у Стоуна, где мне плечо в труху разнесли. Там ты знаешь, откуда прилетит. А здесь… — Вы что, были любовниками? — Юдзу сам не понял, как этот вопрос сорвался с губ. Ганц аж поперхнулся дымом. Он закашлялся, краснея, и с силой хлопнул себя по груди. — Типун тебе на язык! Я лучше с дьяволом в преисподней возлягу, чем с этой коброй. У неё вместо сердца кассовый аппарат, а вместо души — список должников. — Тогда почему ты так её боишься? — Не боюсь, а ценю свою шкуру, — проворчал Ганц, но в его глазах Юдзу увидел странное упрямство. — В Пустоши обиды не забываются. Они просто гниют годами, а пахнут всегда одинаково. Но Юдзу не отступал. Он говорил о прибыли, о том, что Третий сектор может диктовать условия, если Варра согласится на его предложение. В итоге Ганц, кряхтя и вяло отбиваясь, сдался. — Ладно, чёрт с тобой. Но только ты говоришь, а я — молчу. И не смотри на меня, если тебе тоже лицо распишут. В качестве охраны он взял одну из немногих женщин-телохранителей Третьего сектора — хмурую и совершенно молчаливую. Юдзу настоял, чтобы Лира шла с ними: она была его главным свидетельством и живым доказательством успеха. Они дошли до массивной укреплённой двери, отделявшей суровые коридоры Третьего от Пятого сектора. Здесь правила были другими. В Пятый — центр торговли и разведки — большинству мужчин с базы вход был сильно ограничен. А для Ганца существовал личный, специальный запрет. Зам. остановился за метр от поста охраны, где стояли две поджарые женщины в практичной коже с автоматами на грудях. Он поднял руки, показывая мирные намерения. — Доложите вашей Лидерше, — сказал он громко и чётко. — Ковчежский медик из Третьего прибыл для личных переговоров. В сопровождении ассистентки и охраны. Запрос на аудиенцию. Одна из стражниц оценивающе окинула взглядом Юдзу и Лиру, на секунду задержала ледяной взгляд на Ганце, кивнула и скрылась за дверью. Минуту спустя она вернулась. — Лидер Варра допускает медика, его ассистентку и охрану. Вас, заместитель Ганц, — её голос стал стальным, — нет. Строгий запрет. Остаётесь здесь. Ганц лишь мрачно хмыкнул, будто этого и ожидал. Он инстинктивно сделал шаг вперёд, как бы проверяя реакцию, и вторая стражница мгновенно щёлкнула предохранителем, блокируя ему путь движением корпуса. Резкое, отточенное до автоматизма действие. — Я предупреждал, малец, — бросил Ганц через плечо. — Иди сам. Я тут подожду. Если что — ори так, чтобы я услышал. Юдзу кивнул, и массивная дверь закрылась за ними, оставив Ганца снаружи. Путь в Пятый сектор был коротким, но Юдзу показалось, что он перенёсся на другую планету. Первое, что поразило — тишина. Здесь не было привычного, давящего гула генераторов, который в Третьем секторе пробирал до самых костей. Стены от пола до потолка были завешаны тяжёлыми коврами и пёстрыми полотнами, которые полностью поглощали эхо и шаги. Воздух здесь пах иначе — не металлом и маслом, а чем-то удивительно приятным: сушёными цветами, хорошим табаком и какими-то специями. Всё вокруг казалось на удивление уютным, почти домашним, лишённым той агрессивной мужественности, которой был пропитан каждый угол базы. Это была чисто женская территория, где власть держалась не на грубой силе, а на хитрости и порядке. Их провели в кабинет Варры. Юдзу замер на пороге. Это был не штаб, а нечто среднее между богатым складом и гостиной. Сама Варра сидела за огромным резным столом, вальяжно забросив ноги прямо на столешницу. Вместо тяжёлых ботинок на её ногах были мягкие, расшитые тапочки с забавными пушистыми помпончиками. В руке она держала длинный изящный мундштук. Она казалась совершенно расслабленной, но её глаза остро впились в Юдзу, не упуская ни одной детали. — Лидер Варра, я пришёл обсудить условия нашего контракта, — начал Юдзу, стараясь говорить уверенно. — А также предложить вам партнёрство. Варра медленно выпустила тонкую струйку дыма, наблюдая за ним сквозь сизую дымку. — Говори. Но если это попытка выбить долг за медь — можешь разворачиваться сразу. — Нет. Речь о другом. Я предлагаю вам решение одной из ключевых проблем вашего сектора. Проблемы, из-за которой вы теряете людей и ресурсы. Далее состоялся разговор о медных спиралях. Лира стояла рядом, спокойная и уверенная, став лучшим подтверждением его слов. В глазах Варры загорелся хищный, расчётливый блеск. — Завтра. Семь утра. Приведу своих девок, — отрезала она, наконец опустив ноги со стола. Помпончики на тапочках едва заметно дрогнули. — Твои условия приняты. Если всё пройдёт так, как ты обещаешь… Пятый сектор станет твоим должником, доктор Юдзу. *** Рассвет только начал скользить по окнам, когда Юдзу проснулся от собственного кошмара — во сне к нему прикасались. Грубая ладонь скользила по ребрам, горячее дыхание обжигало шею. Он вскрикнул, сбив сонное одеяло, и сел на койке. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было тихо, пусто, холодно. Арно сопел на соседней койке, зарывшись носом в подушку. На другой кушетке мирно спала Ната. На часах было 6:00. Юдзу поднялся. Ему нужно было подготовиться. Он знал, что Варра — женщина подозрительная и скептичная, ей не хватит просто слов о «медном замке». Ей нужно было доказательство. Клинический эксперимент: показать под микроскопом, как медь превращает живые, активные сперматозоиды в неподвижные тени. Но где взять материал? Просить Ганца? Сама мысль об этом заставляла Юдзу вспыхивать от унижения. Просить кого-то из бойцов? Исключено. Оставался единственный вариант, от которого тошнота подступала к горлу: он сам. Он зашёл в свой кабинет, который теперь казался тесной клеткой. Всего пару дней назад здесь, на этом самом месте, Рэн заставлял его тело содрогаться от издевательского, навязанного наслаждения. Юдзу закрылся и погасил лампу, оставив лишь тонкую полоску света из-под двери. Холодный пот выступил на спине. Пленник разделся, коснулся внутренней стороны бедра. Кожа была холодной. Он пытался думать о чём-то отстранённом, техническом, но пальцы не слушались. Член оставался вялым, безжизненным. Отчаяние подступило комком к горлу. Нет времени. Нужно сейчас. Тогда юноша, содрогаясь от омерзения к самому себе, поднёс пальцы ко рту, смочил их слюной. Мокрыми кончиками он коснулся соска. Просто дотронулся. Кожа вздрогнула — крошечный, предательский спазм. Он провел по ареолу кругами, сжал сосок между пальцами, ощутил знакомое тянущее щемление. Против воли, оно отдалось где-то глубоко внизу живота. Юдзу снова облизал пальцы, покрывая слюной, чтобы поласкать другой сосок. — Такие розовые... прямо как пустынная ягода, — голос прозвучал в в памяти хрипло, навязчиво. Кожа затрепетала, но не от желания. От памяти. Он вспомнил, как это делал Рэн — влажно, жадно, с лёгким щипком зубов. Как будто пробуя на вкус. Юдзу застонал, тихо и бессильно. Он ласкал себя мокрыми пальцами, ощущая на себе шершавость чужого языка. Влажный жар дыхания на коже. Его дыхания... Соски напряглись, стали чувствительными до боли — именно такими, какими Рэну нравилось их видеть. Живот сжался от позорного, глухого возбуждения. Но этого было мало. Юдзу достал маленький пузырёк с маслом, которое использовал для смягчения ран. Вылил немного на пальцы. Дыхание его участилось, стало прерывистым. Он лёг на бок, отвернувшись к стене — та самая поза, в которой Рэн ласкал его по утрам. Пленник замер, представляя, как тяжёлая, горячая рука медленно касается его ягодиц. Масляные пальцы нашли вход, осторожно вдавились внутрь. Боль была привычной, тупой. Но вместе с ней пришло и другое — воспоминание о растяжении, о заполнении, о том, как его тело насильно приучали принимать чужое. Он зажмурился. И тогда призраки стали осязаемыми. За спиной будто ощущалось присутствие — большое, горячее, тяжёлое. Дыхание на шее, обжигающее кожу. Шершавая ладонь, скользящая по его бедру к паху, сжимающая его яйца с той властной нежностью, от которой всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел. — Мой... Весь мой...— пророкотал шёпот прямо в ухо. Мысль прозвучала голосом Рэна. Низким, полным одержимости, который он слышал так часто, что тот стал частью его сознания. Юдзу вскрикнул — беззвучно, только воздух вырвался из сжатого горла. Его рука на члене заработала быстрее, уже не его волей, а этим навязанным рефлексом, этой ужасной смесью страха, боли и вымученного удовольствия на единственный известный ему стимул. — Юдзу... Всё выжму… до капли… Финал накатил внезапно, с спазмом стыда и физиологического предательства. Он судорожно потянулся к заранее приготовленному прозрачному блюдцу из лазаретной посуды. Кончил в него, чувствуя, как по лицу текут горячие, бессильные слёзы. Не от удовольствия. От полного крушения, от понимания, что даже в этом, в самом интимном акте, он не принадлежит себе. Что его тело, его реакции — всё ещё собственность того, кто его сломал. Он сидел так несколько минут, дрожа и сжимая в руках стекло с каплями своего позора. Потом медленно вытерся, застегнулся и накрыл блюдце вторым стеклом, чтобы образец сохранился до прихода Варры. Работа была сделана. Сегодня Юдзу должен быть убедителен, спокоен, рационален. Пока же он позволил себе просто тихо всхлипывать в полутьме, чувствуя, как призрачные губы всё ещё жгут след на его шее. А где-то далеко, в предрассветной мгле гор, Рэн, проснувшись от резкого, навязчивого воспоминания о бледной коже и запахе лазаретных трав, тяжело вздохнул в темноту. Его рука потянулась в пустоту рядом, где должно было быть тёплое, податливое тело. Не найдя его, она сжалась в кулак, а потом резко двинулась вниз. Скрипя зубами от ярости и тоски, Рэн принялся методично, ожесточенно, стирать это наваждение. Рука двигалась в темноте равномерно. В голове стояло одно только изображение: спина, выгнутая под его ладонью, короткие всхлипы в подушку. Его губы, слипшиеся от сухости, шептали в такт движению одно и то же, как молитву: «Юдзу… Юдзу… Юдзу…». Словно он пытался вновь утвердить власть над тем, чего не мог коснуться. Петля сжалась на миг сильнее, связывая тюремщика и пленника одной и той же галлюцинацией, одним и тем же желанием, которое для одного было кошмаром, а для другого — смыслом.