Метка

Дни в лазарете превратились в странное затишье. Место плена вдруг ожило: теперь Юдзу, Арно, Лира и Натаррия всё делали вместе. Они даже ночевали в одной палате на соседних койках, будто лазарет стал их настоящим общим домом. Утро начиналось с обучения. Юдзу учил акушерок из Пятого сектора базе: антисептика, обжиг металла, проверка каждой спирали на зазубрины. Чтобы девушки перестали бояться «колдовства», он поставил на стол микроскоп. — Смотрите сами, — буднично говорил медик. — Это не магия, это биология. Женщины по очереди заглядывали в окуляр. Вид замерших под действием меди сперматозоидов убеждал их лучше любых длинных объяснений. Они видели, как металл парализует то, что приносит им лишние проблемы. *** В этом временном убежище Юдзу остро чувствовал разницу между секторами. К Натаррии часто захаживали подруги-разведчицы, принося гостинцы, которыми та щедро делилась. От них исходило особое чувство сплоченности, сестринство. Возможно, такова была цена женской доли в Пустоши — держаться друг за друга до последнего вздоха. Когда Ната заливисто хохотала в кругу подруг, Лира замирала, глядя на них с какой-то безнадежной завистью. В Третьем секторе ей не с кем было даже поговорить. Женщины-бойцы обходили её стороной, словно её хрупкость была заразной. Для мужчин же она оставалась лишь смазливой медсестричкой — они наперебой таскали ей полевые цветы и безделушки, нагло соревнуясь за внимание. Возможно, именно поэтому Тарк так отчаянно пытался присвоить её себе. — А я ведь тоже изначально хотела к вам, в Пятый, — делилась Лира одним из вечеров, когда вся четверка возилась с отварами. Ей явно нравилось это соседство, напоминающее семью. — Каждая девчонка в Пустоши об этом мечтает. Судьба-то у нас короткая: либо рабство, либо замуж. Когда Варра десять лет назад создала свой женский сектор, это казалось чем-то запредельным. Ната, сосредоточенно растиравшая травы в труху, уточнила: — Так чего не пошла к нам? — У вас же мужчин не принимают, — Лира вздохнула, измеряя уровень жидкости в колбе. — Тарка не взяли, и он подал заявку к лидеру Рэну. Его в Пустоши тоже уважают, рейды всегда успешные... Вот я с ним и пошла. — В поселениях и вправду уважают господ Рэна и Варру! — подал голос Арно. Он обожал сплетничать и готов был обсуждать что угодно, лишь бы не чистить коренья. — Они, в отличие от остальных, нашенские, из грязи поднялись. Сами власть взяли, не по наследству! Юдзу слушал их, поражаясь тому, какой легендой обросли два человека, выросшие в нищете. Вечерами они играли в карты, которые малец откуда-то выудил. Арно постоянно мухлевал, за что его с позором отстраняли от игры. Он возмущенно кричал на фоне, пока усталые взрослые, посмеиваясь, не разрешали ему вернуться в круг. — Вот бы всегда вот так… быть вместе, — выдохнул мальчик однажды. *** Идиллия рухнула внезапно. Юдзу вызвали к Ганцу. Когда он вошёл в кабинет, воздух внутри показался заряженным, как перед грозой. На коленях перед столом стоял Тарк, его плечи были напряжены. — Ну… повтори, что ты сказал, — ровным, стальным голосом приказал Ганц. — Я взял Лиру силой, — хрипло выплюнул парень. — Нарушил закон. Заслуживаю наказания. Юдзу замер в дверях. Он знал, что это всплывёт, но не ожидал такой формы — добровольного, почти ритуального признания. Ганц медленно перевёл на него взгляд. — Правда, что он говорит? — Правда, — подтвердил ковчежец. Он не собирался выгораживать насильника.— Изнасилование было. — Значит, заслуживает? — Заслуживает. Ганц не стал спорить. Он просто снес Тарка с места коротким ударом в челюсть. Сухой щелчок, и ассистент повалился на пол, сплевывая кровь. — Ты — имущество сектора, дебил, — прорычал зам. — Списывать не будем — медики нужны. Но Лира решит, сколько крови ты прольёшь. Девушку вызвали немедленно. Увидев Тарка на полу с окровавленным лицом, она вскрикнула. — Нет! Пожалуйста, не надо порки! Мы росли вместе! Он мне как брат! Юдзу смотрел на неё и видел сломленного человека. Лира вцепилась в мучителя, потому что одиночество здесь было страшнее насилия. Ганц лишь сплюнул и отправил парня на бессрочные ночные дежурства. Когда до Арно дошло, что Тарк сотворил с «его Лиркой», он словно с цепи сорвался. Орал, колотил здоровой ногой по канистрам и в итоге скрылся в коридорах. Мальчишка вернулся спустя полчаса — потный, взлохмаченный, с каким-то диким, торжествующим блеском в глазах. — Я всё решил! — выпалил он, подбегая к Лире. — С кухаркой договорился! Теперь ему целый месяц будут давать только самый гнилой паёк. Чёрствый хлеб и пустую жижу, поняла? Ни куска мяса не получит! Он выглядел таким серьёзным и гордым в своей детской мести, что Лира не сдержалась и погладила мальчика по рыжим прядкам. На её лице впервые промелькнуло что-то живое. *** На четвёртый день эксперимент завершился успехом. Варра ворвалась в лазарет с торжествующей улыбкой — ни одна из женщин с «защитой» не забеременела. Чистоту проверки подтвердили жестко: свели девушек с мужчинами, а затем провели тест на жабах. В Пустоши пользовались своими, архаичными, но действенными методами проверки: вводили мочу женщин местной жабе. Если от гормонов у твари начиналась овуляция — значит, «залетела». — И что же ты хотел взамен, доктор? — Варра пристально посмотрела на Юдзу, и в её взгляде читался холодный, деловой интерес. — Ты ведь не просто из добрых побуждений всё это затеял. — К концу недели, когда всё будет готово, — начал медик, стараясь говорить твёрдо, — заберите Арно к себе. Он кивнул на мальчика, который в этот момент, пыхтя, тащил к столу тяжёлый медный котёл. — Арно грамотный, умеет считать, очень сообразительный. Из него выйдет отличный писарь. Варра приподняла бровь, скептически оглядывая щуплую фигуру подростка. — Мы чужих мужчин не принимаем, — отрезала она. — Пятый сектор — женский. Те немногие парни, что у нас есть, — это сыновья моих подчиненных. Чужак нам ни к чему. Ната, молча сидевшая рядом, неожиданно подала голос: — Лидер, пацан толковый, с нюхом на выгоду. На днях у наших ржавую флягу за гроши выменял, а мужикам втридорога загнал. Считает быстрее, чем я на пальцах. Мал ещё — перекуём под себя быстро. Варра снова перевела взгляд на Арно. Она ещё секунду помолчала, оценивая риски, а потом коротко кивнула: — Ладно. Грамотные нам нужны, отчёты по караванам писать некому. А то, что хромой — даже хорошо. Далеко от нас не убежит. В этот момент двери лазарета тяжело скрипнули, и вошёл Ганц. Варра тут же перехватила его, отвела в тень и что-то долго шептала на ухо. Зам. хмурился, его челюсть ходила желваками. — Иди с ней, — глухо бросил он Юдзу. — Осмотри там кое-кого. Я прикрою. Юдзу выделили сопровождение — двух молчаливых охранниц из личного резерва Ганца. Путь до Пятого сектора занял всего несколько минут, но разница в воздухе была ощутимой: тяжёлый, масляный дух Третьего сменился тонким ароматом благовоний. Покои Варры были не похожи на аскетичную спальню Рэна. Здесь чувствовался вкус и деньги: тяжёлые ткани, добротная мебель, запах дорогого парфюма, перебивающий вездесущую пыль. На огромной кровати, утопая в подушках, лежала девочка лет четырех. Она натужно кашляла, и каждый вдох отдавался в груди свистом. Рядом замерла рабыня невероятной красоты. Она медленно, почти гипнотически гладила ребенка по волосам, но взгляд, который она бросила на вошедшего Юдзу, был полон пренебрежения. — И это тот самый ковчежец, по которому господин Рэн так сохнет? — фыркнула красавица, обращаясь к хозяйке. Медик промолчал, открывая аптечку. — Наш Аэль* был куда красивее, — продолжала она нарочито громко. — Златокудрый, настоящий ангел. А господин Рэн? Продал его за ящик тушёнки, как какую-то шавку. Даже глазом не моргнул. А таких, как этот… — она небрежно качнула подбородком в сторону Юдзу, — в караванах много. Стандартный товар. — Следи за языком, Амалия, — голос Варры прозвучал хлёстко, как удар плети. — Не смей сравнивать раба для утех и врача. И не забывайся: выкупила я твоего ангела и пристроила. Разжав пальцы, Варра перевела взгляд на медика. В её глазах мелькнуло что-то похожее на извинение, но оно тут же растворилось в привычной жёсткости. — Не слушай её трескотню, доктор. Осмотри ребёнка. Юдзу натянул перчатки и присел перед малышкой. Мягко коснулся подбородка, прося открыть рот, но девочка лишь сверлила его в упор тяжелым, совсем не детским взглядом. Сначала он заметил шрам — тонкую белую нить на щеке. А следом его прошила лазурная синева. Пронзительная, ледяная. Ни у кого на этой базе не было таких глаз. Ни у кого, кроме… — Это дочь Ганца?! — вопрос сорвался прежде, чем юноша успел себя остановить. Варра усмехнулась, наблюдая за его реакцией. — А ты не знал? Старый пес, видимо, не любит хвастаться прошлым. Да, это его кровь. Она по-хозяйски устроилась в глубоком кресле и неторопливо раскурила тонкую сигарету. Запах дорогого табака мгновенно перебил аромат масел. — Это вы от него родили? — Юдзу замер, пораженный собственной дерзостью. Варра как раз сделала глубокую затяжку. От неожиданности она поперхнулась, заходясь в надрывном кашле. Мундштук едва не выпал из пальцев, а лицо исказилось такой брезгливостью, будто ей предложили съесть дохлую крысу. — Упаси боги! — прохрипела она, отмахиваясь от облака дыма. — Родила одна из моих девок, Ганц её обрюхатил. Я с мужиками не сплю! Какая гадость... даже думать об этом тошно. Она сделала несколько вдохов, успокаивая кашель, но взгляд остался колючим. История была грязной. Оказалось, шесть лет назад, когда Рэн и Ганц только прибились к «Стальным Псам», их считали выскочками. Рэн со своей угрюмостью в дипломатию не лез — всё взял на себя Ганц. Пил с нужными людьми, втирал очки, заключал сделки. Легче всего он сошёлся с Варрой: они стали частыми собутыльниками. Доверие стоило Варре дорого. Ганц завел шашни с её заместительницей, выведывая маршруты караванов и сливая их Рэну. Когда вскрылась беременность, месть Варры была наглядной: ножом она оставила одинаковые метки на лицах Ганца и его женщины. С тех пор мужчина ежемесячно выплачивал «алименты» за право дочери жить в тепле. Юдзу осторожно провел кончиками пальцев по щеке девочки, вдоль рубца. — Вы и ребенку нанесли метку? — Нет, — Варра выдохнула дым, и в её голосе промелькнула странная гордость. — В три года она сама себя полоснула. От виска до челюсти. Не проронила ни слезинки. Просто пришла ко мне, вся в крови, и сказала, что теперь она такая же, как родители. Хочет «семейный знак». Она не по годам серьезная, эта сопля. Этим и понравилась — в ней больше «Стальных Псов», чем в бате. Потому и забрала её к себе из общих бараков. Осмотр был закончен, простуда оказалась пустяковой. Юдзу начал собирать инструменты, то и дело поглядывая на маленькую копию Ганца. Та даже не обернулась, полностью уйдя в рисование. — Если она вам так нравится, — негромко произнес медик, застегивая сумку, — почему вы держите её вдали от него? Ребенку нужен отец. Снимите с Ганца запрет. Пусть видит дочь хотя бы иногда. Считайте это частью моей платы за обучение. Варра недовольно поморщилась, что-то проворчав про «старого придурка» и «невиданную наглость», но, глянув на притихшую девочку, всё же неохотно сдалась: — Ладно. Пусть заходит по выходным. Но без оружия. Только дёрнется — скормлю псам. Юдзу кивнул, заканчивая с рекомендациями. Он уже собирался уходить, когда женщина подошла вплотную. Её пальцы, сухие и прохладные, медленно скользнули по его щеке, задевая кожу острым ногтем. — Знаешь, доктор… — она понизила голос, и в нём проскользнула неожиданная, вкрадчивая хрипотца. — Я ведь с мужиками не сплю. Но с тобой — попробовала бы. Хорошенький ты, умный… и очень полезный. Знала бы — выкупила бы тебя у Рэна раньше. За её спиной раздалось резкое, ядовитое шипение. Красавица-рабыня, до этого неподвижно стоявшая у кровати, теперь смотрела на Юдзу с такой ненавистью, будто хотела вцепиться ему в горло. Варра лишь усмехнулась на эту вспышку ревности, не убирая руки. — Но теперь уже поздно. Скоро вас всех вернут в Ковчег. Слова ударили под дых. Воздух застрял в горле, в ушах зашумело. — Что? — Юдзу едва узнал собственный голос, сорвавшийся на шёпот. — Когда? Варра замерла. Её брови поползли вверх, в глазах мелькнуло понимание, а следом — почти злорадное любопытство. — А… скрывали от тебя, значит? — Она медленно, издевательски улыбнулась. — Созвон с Ковчегом. В эту субботу, в два часа дня. Видеосвязь. Всех пленных должны предъявить живыми и целыми. Она притворно-сочувственно покачала головой. — Вот же Рэн взбесится, что я язык распустила. Ну да ладно. Всё равно должен был узнать. Обратный путь в Третий сектор Юдзу проделал как в тумане. Ковчег. Созвон. Через несколько дней. Его мир, его надежда, его спасение — оказалось, было так близко, а его держали в неведении. Почему? Чтобы он не начал надеяться? Чтобы не сломался раньше времени? Или у Рэна были другие планы? *** На шестой день работа была закончена. Последние партии отваров были разлиты по склянкам, а доверенные акушерки Варры теперь знали о медных спиралях не меньше самого Юдзу. Пришло время выписывать Натаррию. Она собирала свои немногочисленные вещи, когда обернулась к медику: — Ну что, доктор? Лидер подтвердила: Арно принят. Велела сегодня приходить вместе с ним. Юдзу почувствовал, как внутри всё сжалось. Он молча кивнул и пошёл искать мальчика. Арно сидел в их комнате на своей койке и старательно пересчитывал ту самую колоду карт, готовясь к вечерней игре. Он выглядел таким спокойным и по-домашнему занятым, что Юдзу на секунду захотелось развернуться и всё отменить. Он тяжело опустился на край койки рядом с мальчиком. — Арно… — начал он мягко, тщательно подбирая каждое слово. — Послушай меня. Я нашёл тебе по-настоящему хорошее место. Лидер Варра обещала заботиться о тебе. Сейчас ты пойдёшь с Натой и будешь жить в Пятом секторе. Там тебя никто не тронет. Тебе понравится. Юдзу ожидал чего угодно: слёз, расспросов, долгого прощания. Но не такой бури. Мальчик отпрянул, как от удара, выронив карты на пол. Его лицо в мгновение исказилось гримасой настоящего, животного ужаса. — Нет! Не хочу! Я никуда не пойду! — Арно, послушай меня… — Я останусь здесь, с тобой! — он выкрикнул это так отчаянно, что голос сорвался на истеричные нотки. Прежде чем Юдзу успел схватить его, мальчик вывернулся и бросился прочь, сильно припадая на больную ногу. Юдзу не погнался за ним сразу — он знал, куда тот пойдет. Его не было полчаса. Час. Беспокойство, холодное и липкое, заставило Юдзу отправиться на поиски вместе с Натой. Они нашли его под самым потолком, на ржавых технических мостках. Арно сидел там, свесив ноги в пустоту, и неподвижно смотрел в узкую щель окна, за которым догорал пыльный закат. — Арно, спускайся. Я не смогу подняться туда, ты же знаешь, — позвал Юдзу снизу. Тот лишь упрямо скрестил руки на груди, отворачиваясь к стене. — Ты обещал! — донеслось сверху глухое и злое. — Обещал, что не выбросишь! А теперь продаёшь… За медь меня продал! Эти слова ударили Юдзу под дых. Он замер, пытаясь справиться с дрожью в руках. — Я не продаю тебя, — его собственный голос стал хриплым, чужим. — Я продал себя! Чтобы выкупить твое будущее. Научился делать опасные, тяжелые вещи только для того, чтобы у тебя появился шанс! Юдзу сделал шаг вперед, притворился, что поскальзывается на мокром полу, и громко ахнул, хватаясь за стену. Инстинкт сработал быстрее обиды: Арно, вскрикнув, забыл про свою клятву не спускаться. Он кубарем скатился с мостков и подлетел к Юдзу. В ту же секунду медик перехватил его, прижал к себе, обхватив так крепко, что мальчик не мог даже пошевелиться. — Арно, ты — самое светлое, что было со мной в этом плену, — шептал Юдзу ему в макушку, чувствуя, как к глазам подступают жгучие слезы. — Поэтому я должен знать, что ты в безопасности. Ты же понимаешь… в Третьем ты не выживешь. Скоро меня заберут обратно в Ковчег. Я не смогу оставить тебя здесь одного. Совсем одного. — Нет! — подросток отчаянно бился в его руках, колотил кулачками по плечам. — Нет! И вдруг он сломался. Арно не просто заплакал — он заревел навзрыд, горько, по-детски, выплескивая всё, что копил долгие месяцы. Он не плакал, когда умерли мать и брат. Терпел на операционном столе. Молчал, когда его били. А сейчас его прорвало. — А… а ты не можешь забрать меня с собой в Ковчег, док Ю? — выдохнул он сквозь рыдания, уткнувшись мокрым, горячим лицом в шею Юдзу. — Я бы хотел, Арно, — честно ответил Юдзу, и эта правда резала его без ножа. — Но не смогу. Услышав это, мальчик зарыдал еще сильнее, его худенькое тело сотрясали судорожные, изматывающие всхлипы. Когда самые острые спазмы прошли, Арно, красноглазый и сопливый, попросил в последний раз почитать ему сказки. Они устроились на койке, перебирая их маленькую, драгоценную библиотеку. — Нет, эту не хочу… — бубнил Арно, тыча пальцем в «Оловянного солдатика». — И эту не хочу… — отодвинул «Дюймовочку». Потом хлюпнул носом и пробормотал: — Давай про «Гадкого утёнка». Юдзу взял потрёпанную книжку и начал читать мягким, ровным голосом. Арно знал каждое слово, но слушал, затаив дыхание — ему нужен был этот счастливый финал. — Я тоже потом стану лебедем из гадкого утёнка? — сквозь остатки слёз прошептал он, когда история подошла к концу. — Нет, Арно, — улыбнулся ему Юдзу, едва сдерживая новый ком в горле. — Ты не станешь лебедем. Ты уже он. Никакой ты не гадкий утёнок. И никогда им не был. И тогда мальчик снова всхлипнул и зарыдал, а Юдзу, уже не сдерживаясь, плакал вместе с ним, гладя его рыжие волосы и целуя в лоб. — Всё будет хорошо. Мы обязательно увидимся. Я найду тебя когда-нибудь, обещаю, — шептал он, не зная, говорит правду или даёт ложную надежду, в которой так нуждались они оба. Арно уснул быстро — горе и слезы выпили из него все силы. Он так и остался лежать на плече Юдзу, тяжелый и теплый. Пришла Ната. Увидев лицо медика, она замерла, а потом тихо, почти шепотом, произнесла: — Не беспокойтесь, доктор. Я обещаю присматривать за ним. У нас хорошие девчонки. И есть ребята его возраста. Он освоится. Юдзу молча кивнул. Он доверял ей. Охранница подошла и бережно, с удивительной для её мощи нежностью, взяла спящего мальчика на руки. Арно что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Когда дверь за ними закрылась, Юдзу остался в абсолютной, звенящей тишине. На его плече всё еще осталось пятно от слез Арно — единственное, что теперь напоминало о том, что он был не один. *** Когда в коридорах начали гасить лампы, Юдзу зашёл к Ганцу — нужно было вернуть сказки Андерсена, которые они читали с Арно. Зам сидел в своей комнате под низким абажуром. Весь его стол был застелен грубой скатертью, на которой в строгом беспорядке лежали детали разобранного пистолета. Юдзу молча положил стопку книг на свободный угол стола. Яркие обложки с нарисованными замками смотрелись чужеродно рядом с холодным стальным затвором. — Книги, — тихо сказал Юдзу. — И… теперь с тебя сняли запрет. Можешь видеть свою дочь. Ганц медленно поднял взгляд. — Знаю, — мужчина отложил пистолет, и его руки заметно дрогнули. — Мальчик, я в шоке. Как ты это провернул? Ты не просто снял с меня клеймо. Варра вернула весь долг по «Медному каравану», который из неё месяцы выбить не могли. Она заплатила за твои отвары сверху. И щенка к себе забрала, избавив нас от лишнего рта... Ты золото, Юдзу. Настоящее золото. Пленник не улыбнулся. Он стоял неподвижно, и голос его прозвучал плоским, холодным лезвием: — Поэтому вы мне не говорили, что скоро будет созвон с Ковчегом? Решили, что «золото» должно блестеть в неведении? Ганц помрачнел. Он снова взял тряпку и принялся остервенело тереть затвор. — Так и думал, что кобра проболтается, — прохрипел он. — Да… собирался тебе сказать. Скоро. — Он избегал взгляда, снова принявшись за оружие, но движения стали резкими, нервными. — Дела тут… Надвигаются. Юдзу проигнорировал оправдания. Его взгляд зацепился за знакомую розовую книжечку в прозрачной плёнке, лежащую на полке. — Как зовут твою дочь? — спросил он тихо. — Гретта, — Ганц выговорил это имя так, будто оно было из хрупкого стекла.— Так звали мою мать. Она воспитывала меня в бункере, среди книг и молитв. Чистая, добрая... В ней не было этой пустошевской гнили. Умерла молодой, так и не узнав, во что превратится её сын. Поэтому я и дал это имя девчонке. Пусть у неё будет хотя бы это, раз нормального отца не случилось. Юдзу слушал, не поднимая головы. Он смотрел исподлобья на промасленные пальцы Ганца, и внутри кольнуло странное, ядовитое любопытство, которое он сам себе не смог бы объяснить. — Если у тебя есть ребёнок… — Юдзу сделал паузу, поправляя стопку книг на столе, чтобы они лежали идеально ровно. — То у Рэна, наверное, вообще целая армия? Лидер, легенда Пустоши... Такие как он обычно тащат в постель всех подряд. Наверное, по всем секторам бегают его копии? — Ты его со мной не путай, — зам. серьезно посмотрел на него. — Я — грешник, плоть слаба. А Рэн… машина. До тебя он вообще к себе никого близко не подпускал. Так, бывало, сбрасывал напряжение с кем-то из проверенных, но редко. Он параноик, мальчик. Всегда следил, чтобы после него не оставалось никаких «хвостов». Особенно сыновей. — Почему именно сыновей? — Юдзу нахмурился, искренне не понимая логики. — В чём разница? Дочь ведь тоже может претендовать на власть. — Дочь — это другое, — Ганц качнул головой, не отрываясь от чистки оружия. — Дочь можно выгодно выдать замуж, закрепить союз, выменять на ресурсы. А сын — это всегда соперник. Самец в прайде, понимаешь? Он отложил ветошь и впервые за вечер посмотрел на Юдзу прямо, без тени усмешки. — В Пустоши сын — тот, кто перережет тебе глотку, когда ты начнёшь ходить под себя. Традиция у нас такая — «Последнее милосердие» называется. Считается правильным дожить до седых волос и уйти от руки старшего сына. Но зная бешеную кровь Рэна… его спиногрыз точно не стал бы ждать. Он попытался бы прихлопнуть отца, как только волосы на лобке обросли бы. Рэн это знает. Поэтому никогда не позволит кому-то вроде себя вырасти у него за спиной. Юдзу побледнел, его руки похолодели. — Ужасно… Арно… он рассказывал мне, как задушил больную мать. Я думал, это бред ребенка, сошедшего с ума от горя. — Не бред это, — Ганц задумчиво почесал щетину. — Мальчишка правду сказал. Традиция здравая. Пусть лучше стариков убьет быстро своя кровь, чем они умрут мучительно. Старики здесь — балласт. А так — почетно. Многие о такой смерти мечтают. — А что дальше? — голос Юдзу стал совсем тихим. — Только не говори, что мясо, которое мне подают — это человечина? Очередная «традиция»? — Ну, не настолько, мальчик мой! — Ганц хлопнул его по спине, отчего пленник вздрогнул. — Человечина невкусная. Да и Рэн не позволит, чтобы в твой драгоценный рот попало что-то подобное. Ступай спать. *** Юдзу вышел от Ганца, чувствуя себя так, словно его окунули в чан с грязью. Ему хотелось содрать с себя кожу, но ноги сами несли его в лазарет. В место, которое он целую неделю считал своим единственным убежищем, своим островком стерильности среди гнили Пустоши. В лазарете царил мрак. Медик вошёл бесшумно, не включая свет, мечтая лишь о том, чтобы запереться в кабинете и смыть с себя этот день. Но внезапно он замер. Из комнаты для больных, где ещё вчера они вчетвером играли в карты и смеялись, донёсся звук. Хриплый, прерывистый, пугающий. Первая мысль — Тарк сорвался. Снова. Насилует Лиру прямо там, на тех же койках. Юдзу уже рванулся вперёд, готовый схватить скальпель или тяжёлый штатив, но тут услышал стон. Это был глубокий, надрывный стон Лиры, в котором страх переплавился в какую-то извращённую, болезненную страсть. В тени он увидел их переплетённые силуэты: Тарк ритмично, тяжело вбивался в податливое тело девушки, и металлическая койка протестующе поскрипывала в такт его движениям. Лира не отталкивала — она вжималась в парня, её пальцы судорожно впивались в его лопатки. — Лира… Лира… — хрипел Тарк, задыхаясь. — Ты же теперь моя... Выходи за меня. Слышишь? Скажи «да», и никто тебя больше не тронет. — Да… — выдохнула она. Тишину комнаты разрезал влажный, причмокивающий звук их поцелуев, от которого Юдзу передёрнуло. Желудок сжался, подступила горькая желчь. Он прижал ладонь к губам, чтобы не выплеснуть наружу всё отвращение, и бесшумно выскользнул в коридор. В этих стонах, в этой покорности он увидел кошмарное отражение самого себя. Лира не просто простила своего насильника — она выбрала «понятное» насилие. Она вцепилась в Тарка, потому что панически боялась огласки, и потому что в её исковерканном мире он был её единственным защитником. «И разве я не такой же?» — пронеслась в голове страшная, отрезвляющая мысль. Всё это время Юдзу тоже терпел прикосновения Рэна, подчинялся и молчал, потому что боялся, что в Ковчеге узнают о его унижении. Он привыкал к тюремщику, адаптировался к его весу на своём теле, лишь бы сохранить внутри себя хрупкую иллюзию… чего? Достоинства? «Нет, — прошептал юноша в темноту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не стану как она. Я никогда не прощу». Внутри него кристаллизовалась ледяная уверенность. Раз все они — Рэн, Ганц, даже Лира — играют по правилам этой гнилой Пустоши, он тоже сыграет по ним. Когда будет созвон с Ковчегом, он не будет «хорошим товаром». Он расскажет всё. Про каждый день принуждения, про каждое изнасилование. Пусть будет скандал. Пусть цена за его голову рухнет. Он не позволит Рэну получить ни одного гребаного патрона в качестве выкупа за свою разрушенную жизнь. В ту ночь Юдзу лежал в пустой спальне и тихо плакал. Он оплакивал Арно, себя и ту чистоту, что когда-то потерял. Где-то далеко рыдал и сам Арно, выброшенный в чужое гнездо. А между ними, в гулкой тишине базы, уже висело нечто новое — не страх, а холодная, отточенная решимость. Слезы высохнут. Боль притупится. Останется только счет, который Юдзу был теперь намерен предъявить.