Метка

Шел седьмой месяц плена. Семь месяцев назад, дрожа от страха в кузове грузовика, Юдзу и представить не мог, что задержится здесь так надолго. Что время начнет медленно, слой за слоем, стирать из памяти лица близких, голос тети и стерильный уют родного Ковчега. Теперь его мир сузился до размеров одной комнаты и одного человека, который решил, что имеет право владеть его дыханием. Юдзу был плаксой. Он знал это. Сколько он себя помнил, слезы были его единственным ответом на несправедливость мира. В детстве соседские мальчишки в Ковчеге вечно подтрунивали над его чувствительностью, называли «неженкой», и только Лукас молча вставал рядом, закрывая его от насмешек своим упрямым плечом. Юдзу плакал в каморке в первые дни плена; плакал от ужаса и боли после начала их «отношений» с Рэном; плакал почти каждый проклятый день этого марафона унижения. Может быть, поэтому Пустошь и выбрала его своей добычей? Будь он жестче, будь в его жилах хоть капля той силы, что была у Лукаса — может, никто не посмел бы запереть его здесь? Не сделал бы из него личную дырку для снятия напряжения, не клеймил бы шею засосами и не заставлял бы судорожно всхлипывать под тяжестью своего тела в этой душной кровати... Но Юдзу был мягким и слабым. Юдзу был плаксой. Только сейчас, стоя совершенно голым и прижавшись разгоряченным телом к холодной металлической двери, он не плакал. — Кто-нибудь! Выпустите меня! — он сорвал голос, отчаянно выкрикивая вслед удаляющимся, размеренным шагам Рэна. Шаги становились тише, пока не стихли совсем, оставив после себя лишь звонкий, колючий треск тишины. Продолжая исступленно бить кулаками в сталь, чувствовал, как кожа на костяшках лопается, превращаясь в кровавое месиво. Слез не было. Их не было, когда он в десятый раз обшаривал комнату в поисках одежды, но находил лишь пустоту — Рэн вычистил всё, лишив его даже права на лоскут ткани. Слез не было, когда он лихорадочно искал хоть что-то острое, чем можно было бы вскрыться и прекратить этот кошмар. Но в спальне не было ничего, кроме дерева со скругленными краями и мягких углов. Юдзу был лишен даже возможности умереть по собственной воле. Он молча сел на кровать. Плечи понуро опустились, взгляд остекленел, впившись в одну точку на стене. Раньше были слезы — пока жила надежда на спасение. Теперь её вырвали и растоптали. Внутри выжгло всё досуха, не оставив этой пустоте ни капли влаги. Тишина в спальне Рэна застыла вокруг него плотным слоем, заставляя окончательно врасти в матрас. Где-то там, за дверью, решалась его судьба, шел видеозвонок, звучали голоса из его прошлой жизни. Но здесь, в полумраке, Юдзу окончательно превратился в тень. *** Рэн подготовил почву заранее. Объявил Старейшинам, что Юдзу не будет: приступ астмы свалил того с ног. — Если Ковчег увидит его — цену собьют вдвое, — отрезал Лидер Третьего. — Нужен живой товар или труп? Он надавил на то, что именно его сектор считался «лёгкими» базы — там воздух был чище благодаря работающим генераторам. В отличие от Центрального зала, где фильтры давно пропускали песок. Старики всё ещё колебались, но Рэн выкупил голос главы Пятого, списав ей старый должок. Варра — женщина, на чьих деньгах держалась половина базы, — во всеуслышание подтвердила: она видела пленника неделю назад, и он уже тогда дышал со свистом. Когда Ганцу объявили, что тот пойдёт на видеозвонок вместо Юдзу, заместитель едва не задохнулся от возмущения. Ему казалось, что Рэн окончательно съехал с катушек, превращая важнейшее политическое событие в цирк. Но, встретившись с неподвижным взглядом серых глаз, зам. лишь тяжело вздохнул и покорно ушёл выполнять приказ. Он чувствовал себя невольным участником заговора, который вот-вот обрушит весь их привычный мир. *** Видеозвонок в два часа дня всё же состоялся. Он проходил в закрытом зале Старейшин — редкий момент, когда два противоположных мира соприкасались через линзы камер и километры зашифрованных кабелей. В центре гудел проектор, выбрасывая на затемнённую стену ровный свет. Ганц вошёл, когда подготовка была в самом разгаре. На массивных столах надсадно гудели системные блоки, соединённые с плёночным кинопроектором. Луч света, бивший в тёмную стену, превращал парящую пыль в лихорадочный танец белых искр. Старейшины подготовились основательно. Мирна, Варг и Седрик восседали в тяжёлых креслах, одетые в лучшие парадные ткани. Даже лица у них были другими — собранными, официальными, без обычной пустошевской жёсткости. В углу зала, прислонившись к стене, стоял Сефелиус. Ганц подумал вдруг, что сын Седрика в последнее время не пропускал ни одного важного собрания — видимо, отец готовил его к будущему креслу. На нём тоже был дорогой костюм, тщательно вычищенный, с иголочки. В центре, под прицелом объектива, выстроили пленных. Восемь человек в чистых робах, бледные, с застывшей на лицах надеждой. Ганц в своей пыльной куртке и мятых штанах чувствовал себя нашкодившим псом, случайно забредшим на званый ужин. Он встал так, чтобы не отсвечивать, но место выбрал удачно — в полумраке, достаточно близко, чтобы при необходимости шагнуть в кадр. Когда связь стабилизировалась, на стене расцвела панорама Ковчега — появилось лицо женщины, и присутствующие невольно выпрямились. Она выглядела чужой. И дело было не в одежде — строгом, глухом костюме с высоким воротом, — а в самом облике. Чистая, бледная кожа, гладко зачёсанные назад светлые волосы, собранные в тугой пучок. Холодные, внимательные глаза смотрели на зал так, будто видели перед собой не людей, а экспонаты. — Старейшины «Стальных Псов», — заговорила она на общем языке, без малейшего акцента. — От имени Ноева Ковчега приветствую вас. Я — представитель Совета, Ирма Стоун. Голос у неё был ровным, без эмоций. — Мы готовы к переговорам. Для начала убедимся, что все пленные находятся в зале и могут быть опознаны. Варг кивнул технику. Тот поднёс камеру к пленным, и в ту же секунду изображение на стене изменилось: поверх лиц поползла тонкая неоново-голубая сетка сканера. Из динамиков вырвался звук — сухой, синтетический, лишённый интонаций. Так работала система автоматического распознавания личности Ковчега. — Запуск протокола биометрической верификации, — проскрежетал алгоритм. Над головами пленных начали всплывать прозрачные плашки с данными: рост, вес, группа крови, серийные номера гражданства. — Объекты идентифицированы. Статус: живы. Количество: восемь, — механический голос сделал неестественную паузу, и по экрану полоснула тревожная красная полоса. — Внимание. Несоответствие реестру группы «Медицинский корпус». Объект номер девять, медик Юдзу, не обнаружен в зоне видимости. Требуется отчёт о статусе гражданина. Наступила заминка. Мирна величественно склонила голову. Она старалась говорить спокойно и почтительно, но пустошевское наречие всё равно пробивалось сквозь напускную мягкость. — К нашему сожалению, медик Юдзу сегодня пожелал остаться в покоях из-за астмы, — произнесла она, с трудом растягивая гласные. — Но вы не беспокойтесь: мы о нём печёмся, уход даём лучший. В том секторе, где он сейчас, фильтры самые мощные стоят, генераторы пыль отсекают. В другом месте он бы и слова вымолвить не смог. Она сделала паузу, и её тяжёлый взгляд впился в линзу камеры. — А от его имени сегодня присутствует заместитель Ганц — ответственный за сектор, в котором Юдзу живёт. Ганц шагнул вперёд. Его запылённая куртка и обветренное лицо резко контрастировали с нарядными Старейшинами, но когда он заговорил, на той стороне экрана воцарилась тишина. Речь его была чистой, грамотной — без малейшего налёта Пустоши. — Приветствую уважаемых представителей Совета, — произнёс он, уверенно глядя в объектив. — Я лично отвечаю за безопасность медика Юдзу. Он передаёт свои извинения и надеется на скорую стабилизацию самочувствия. Сейчас ему предписан полный покой. Представители Ковчега стали перешептываться. Наконец Ирма кивнула. — Мы принимаем это к сведению. Однако Совет требует, чтобы в течение ближайших десяти дней был организован повторный звонок, на котором гражданин Юдзу должен присутствовать лично. Без этого финальный этап переговоров не будет запущен. Дальше диалог переключился на остальных пленных. Представители Ковчега задавали вопросы об условиях содержания и самочувствии. В завершение встречи объявили, что родственники передали письма. В углу зала застрекотал принтер — редкая роскошь. Охранники начали раздавать листы пленным. — Здесь также письмо для гражданина Юдзу, — произнёс голос из динамиков. Ганц подошёл к принтеру и забрал последний лист. Тонкая бумага, пахнущая краской, ещё тёплая. Он сложил её вдвое и убрал во внутренний карман куртки. Когда экран погас, мужчина выдохнул так, будто пробежал километр по пескам. — Ну и цирк, — буркнул он себе под нос, выходя из зала. Старейшины ещё оставались обсуждать детали. Пленных начали уводить охранники. *** Рэн вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Ганц стоял там, всё ещё в запыленной куртке, прислонившись спиной к холодной стене. Его лицо в тусклом свете ламп казалось серым. — Ну? — коротко бросил Рэн. — Созвон прошел, — Ганц выудил из кармана мятый листок. — Ковчег заглотил наживку про астму. Но есть условие: через десять дней они требуют его лично. Живого и говорящего. Иначе сделка встанет. Рэн молча принял листок, пробегая глазами по напечатанным строчкам. Текст письма от тётки был простым: о том, что дома ждут, что верят в его возвращение, что в саду расцвели какие-то цветы. Типичное нытье. — Рэн, мы всё равно должны показать им Юдзу. К чему вся эта клоунада? Почему не показал сегодня? — Через десять дней, — сказал Лидер серьёзно, — нас не будет. База почти готова. — В смысле?! Там же ещё столько всего чинить! — Варра прикроет нам тыл. Ганц замер, оглушённый. Рэн и Варра — союзники? Это не укладывалось в голове. Он помнил, как пять лет назад они с Варрой ещё были собутыльниками, и уже тогда она признавалась, что метит в Старейшины. Она ненавидела систему Псов, а Третий сектор, отвечающий за дальние рейды и ресурсы, был её заветной мечтой. Но Старейшины привели Рэна, перечеркнув её планы. Понятно, почему кобра так старательно помогала с переездом. Она готовила себе почву для переворота, убирая самого опасного противника с доски. Ганц долго молчал, глядя на то, как Рэн вертит в пальцах листок. Шутка судьбы. Лидер Третьего сектора, человек, которого опасались караваны от гор до самого побережья, добровольно отдавал власть, территорию и людей просто ради того, чтобы запереть одного ковчежца в более надежной клетке. — Ты совершаешь ошибку, — тихо сказал Ганц, и в его голосе не было вызова, только бесконечная усталость. — Самую большую ошибку в своей жизни. Он кивнул на письмо, которое Рэн всё ещё сжимал в руке. — И отдай ему это. Не дожидаясь ответа, заместитель развернулся и пошел по темному коридору, оставляя Лидера наедине с письмом и той ценой, которую он согласился заплатить. *** Рэн вернулся поздно. В отсеках Третьего сектора уже давно царила сонная тишина, прерываемая лишь редким гулом вентиляции. Когда он вошёл в спальню бесшумно, Юдзу спал. Голый. Даже не укрывшись. Лидер не стал будить его. Подошёл к тумбе и коротким движением включил лампу, выкрутив фитиль так, чтобы свет был тусклым, янтарным. Сел на край матраса. Долго любовался пленником, изучая каждую линию его лица, словно проверяя, не изменилось ли что-то за те часы, что он провёл на Совете. Медленно, почти благоговейно, протянул руку. Пальцы коснулись щеки, затем прошлись вдоль скулы, чувствуя прохладу кожи. Наконец склонился, коснувшись губами закрытого века. Юдзу даже не вздрогнул. Рэн выпрямился. Рука скользнула во внутренний карман куртки и извлекла сложенный листок. Письмо по его приказу заранее упаковали в конверт и запечатали. Отдавать его он не собирался. Не сводя глаз со спящего, убрал конверт в ящик тумбы и запер на ключ. Притянув Юдзу к себе, Рэн укрылся тяжёлым одеялом, окончательно отрезая их от всего мира. *** Следующим утром привычный ритм их совместных пробуждений окончательно надломился. Обычно Юдзу просыпался рано, вместе с Рэном — он сонно посапывал, утыкаясь носом в подушку, и вяло просил не целовать его, пытаясь отстраниться от колючей щетины. Но сегодня лежал неподвижно. На ласки и поцелуи не реагировал, словно сознание его всё ещё блуждало где-то в серых лабиринтах беспамятства. Рэн решил не будить. У двери, как обычно, заступил патруль. В обычные дни звук льющейся в душе воды был сигналом: медик встал, команда на кухню, чтобы несли завтрак. Но часы шли, а за дверью не раздавались ни шум воды, ни звук шагов. Когда к обеду Лидер понял, что еду так и не подавали, явился сам. Юдзу лежал в той же позе, что и на рассвете. Беспокойство остро кольнуло где-то под рёбрами. Рэн приказал немедленно подать обед и принялся будить парня. Тот реагировал слабо: тело казалось налитым свинцом, веки едва приподнимались. Он словно провалился в летаргию, из которой его пришлось вытаскивать силой. — Ешь, — коротко бросил Рэн, поставив перед ним тарелку с пюре и котлетами. Юдзу сел на кровати, абсолютно нагой, и уставился в пространство тупым, невидящим взором. Не сказав ни слова, медленно встал. В тишине спальни отчетливо послышались его шаги, а затем — звуки из уборной. Журчание воды и сухой щелчок слива. Затем плеск — ополоснул руки. Через минуту Юдзу вернулся. Всё так же молча прошел мимо, лег на матрас и закрыл глаза. Напряжение в спальне стало почти осязаемым. Рэн рывком поднял его за локоть и усадил. Принялся насильно, ложка за ложкой, вталкивать в него пюре и котлеты. Юдзу не сопротивлялся. Даже не пережёвывал — просто глотал, послушный и пустой, как сломанная кукла. — Жуй. — в голосе прорезались стальные нотки. Юдзу послушно задвигал челюстями. Пюре скатывалось по подбородку. Заставив его доесть порцию и выпить чай, пустошевец вытер его влажным полотенцем и ушел. Как только щелкнул замок, Юдзу выждал пару минут. Встал, дошел до туалета и беззвучно выблевал всё, что в него впихнули. Затем снова лег. Вечером Рэн вернулся в комнату, Юдзу спал. Почувствовал резкий запах рвоты. Увидев в унитазе несмытые последствия обеда, Рэн ощутил, как внутри закипает бешенство. На ужин он не оставил ему шанса. Насильно влил тарелку супа и сидел рядом, строго следя за каждым движением горла. После кормежки в спальне наконец воцарилась тишина, прерываемая только икающими, рваными вздохами Юдзу. Он лежал на боку, подтянув колени к животу. Лицо его опухло, веки отяжелели, но слёз по-прежнему не было. Рэн вернулся с тазом теплой воды. Матрас ощутимо просел, когда он сел на край. — Сядь, — приказал он. Тот не шелохнулся. Пришлось самому просунуть руку ему под спину и рывком усадить. Он продолжал заваливаться назад, пришлось прижать его к своей груди, чтобы не упал. Рэн взял юношу за подбородок, заставляя поднять голову. — Глаза красные. Весь в соли. Начал протирать лицо мокрым полотенцем. Теплая ткань скользила по лбу и вискам, задерживаясь на губах. Юдзу лишь слабо морщился, пытаясь отвернуться, но хватка на челюсти была стальной. На шее и груди остались пятна от пролитого супа — кормил его слишком спешно. Рэн вновь окунул полотенце в таз. Выжал ткань, и теперь не просто промакивал кожу, а медленно, с тяжелым нажимом растирал её, пока бледная грудь не пошла яркими пятнами. Влажная ткань намеренно задевала розовые соски, заставляя их сжиматься в тугие узлы. Пальцы задержались на них чуть дольше необходимого, а затем спустились ниже. Заставил Юдзу развести колени и прошелся полотенцем по внутренней стороне бедер. — Всё, — Рэн отбросил полотенце и внезапно притянул его к себе. Обхватил за шею, вжимаясь лицом в гладкую щеку. — Чистый. Мой. Юдзу ничего не ответил. Просто бессильно уронил голову на его плечо, сдаваясь этой душащей заботе. *** И на следующий день круг замкнулся. Юдзу лежал, позволяя вливать в себя еду, как безжизненный сосуд; он послушно пользовался уборной, но больше не делал ни шага. Не умывался, не расчесывался — его волосы, некогда чистые и мягкие, теперь спутанными прядями лежали на подушке. Он перестал спрашивать о лазарете, перестал следить за временем. Внутри Рэна что-то натягивалось с пугающим звоном. Это была не та победа, которой он жаждал. — Зайди к нему, — бросил утром, не глядя в глаза Ганца. — Растормоши. Делай что хочешь, но вытащи его из этого состояния. Когда зам. вошел в спальню, его сердце болезненно екнуло. Юдзу лежал на боку в своей светлой пижаме, умытый Рэном, но взгляд его был мертвым. Ганц видел его разным: испуганным, тихим, дрожащим, но в нём всегда теплилась искра жизни. Сейчас же казалось, что свет в этом нежном ковчежце окончательно погас, скрывшись за пыльным, непроницаемым стеклом апатии. — Мальчик мой, — Ганц аккуратно опустился на край матраса. — Не хочешь в лазарет заглянуть? Тарк с Лирой там совсем с ног валятся, пациентов тьма, все спрашивают, где наш драгоценный док. Юдзу не ответил. Даже не моргнул. Ганц заговорил о книгах, о новых томиках, которые привезли с рейдов, но слова падали в пустоту, не оставляя и следа. Тогда зам. решился на последний козырь: — Кстати… твоя тётя Хана. Она письмо передала. Лично тебе. Ковчег просил вручить в руки. — Где? — одними губами прошептал юноша. Остекленевшие зрачки едва заметно расширились. Рэн стоял в тени, прислонившись к косяку. Он молчал, но Ганц кожей почувствовал, как пространство позади него наливается тяжестью. Взгляд серых глаз упёрся ему в затылок — жёсткий, собственнический, прожигающий. Ганц посмотрел на него в упор. Твёрдо. Немигающе. «Это ему нужно. Ты сам меня послал». Рэн молчал. Челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Пальцы, сжимавшие косяк, побелели. Воздух между ними наэлектризовался до такой степени, что, казалось, ещё секунда — и проскочит искра, способная поджечь всё вокруг. Медленно, с явным усилием, он запустил руку во внутренний карман куртки. Движения были такими, словно он вытаскивал не ключ, а собственное сердце. Металл звякнул в воздухе. Ганц поймал его на лету, не разрывая зрительного контакта. Ещё одна пауза. Зам. медленно отвернулся. Отпер тумбочку у изголовья, достал конверт. — Смотри, Юдзу. Вот оно. Тот резко, с пугающей для его истощённого состояния скоростью, сел на кровати. Руки дрожали, когда он выхватывал бумагу. Письмо было запечатано. Конверт цел. Рэн у двери не шевелился. Только смотрел. И в этом взгляде было всё: ярость, ревность, и что-то ещё — то, что сам он ни за что не признал бы вслух. Пленник прижал его к груди, и на секунду его глаза — впервые за несколько дней — обрели осмысленность. Юдзу рванул штамп неаккуратно, небрежно, сминая края, лишь бы скорее коснуться слов. Сначала буквы плыли, превращаясь в бессмысленные черные каракули. Он так отвык от чистоты ковчежской речи, от этого витиеватого, аккуратного почерка тети, с её фирменными засечками.

«Юдзу, мой дорогой, мой единственный мальчик... Я пишу это, а сердце моё обливается кровью. Не было ни дня, когда бы я не пролила слёз, глядя на твою пустую комнату. Я даже втайне от всех начала молиться Богу — тому самому, из старых книг, — чтобы Он сберег тебя. Никто не обижает тебя там, Юдзу? Ты ведь у меня такой добрый, такой хороший... Каждый день, по привычке, я готовлю твои любимые блинчики с вареньем и тот самый морковный суп, который ты всегда просил в дождливые дни. Я всё жду, когда дверь отворится. Совет обещает, что переговоры идут успешно, что вы скоро вернетесь. Лукас и профессор Леон рядом с тобой — и это единственное, что дает мне силы дышать. Они ведь защищают тебя, правда? Они не дают тебя в обиду? Мой мальчик, держись. Все соседи заходят каждый день, соседки из нашего блока плачут вместе со мной. Мать Лукаса не отходит от меня ни на шаг, мы стали как сестры в этом горе. Твои одногруппники из университета принесли мне цветы и помогли прибраться в саду. Весь Ковчег ждет вас. Пожалуйста, вернись ко мне, Юдзу. Мы все надеемся, что ты в безопасности». Юноша не заметил, как по щекам потекли слёзы. Горячие, солёные, первые за эти дни. Они капали на бумагу, расплывая чернила, и Юдзу испуганно отодвинул письмо, боясь испортить единственное, что у него осталось от дома. Ганц, увидев это, резко встал. Схватил Рэна за локоть и буквально вытолкал в коридор, захлопнув дверь. — Пусть побудет один, — бросил он коротко. Лидер дёрнулся было обратно, но зам. перегородил проход. — Не ходи. Это… не для чужих глаз. — Я не чужой, — процедил Рэн. В его голосе промелькнула опасная, ревнивая нотка. — Для него — чужой. — Ганц смотрел жёстко. — Дай ему время. Юдзу лежал в спальне несколько часов, прижав измятое, пропитанное слезами письмо к своей груди. Чуть позже он медленно встал. Впервые за пару дней сам оделся в свою медицинскую форму. Когда вышел в коридор, Рэн и Ганц испытали почти физическое облегчение. Ожил, — читалось на их лицах. Когда он пришел в лазарет, Лира и Тарк встретили его с радостными возгласами, пациенты-бойцы кивали с уважением. Но медик смотрел на них сквозь туман. Двигался по лазарету как призрак — тихий, бледный, с абсолютно пустыми глазами. На столе в больших чанах остывал утренний отвар. Тот самый, за которым бойцы Третьего сектора заходили перед рейдами. Юдзу смотрел, как пар поднимается к низкому потолку, и его рука, зажав пузырек с сильным слабительным, едва заметно дрогнула. Он не хотел убивать. Он просто хотел стать… ошибкой. Неудачей, которую проще выбросить, чем хранить под замком. Белый порошок бесследно растворился в темной жидкости. Результат проявился через пару часов. Ганц, уже готовый возглавить разведывательный отряд, в ярости хлопал дверями кабинетов. Пятеро его лучших бойцов не смогли выйти за ворота, согнувшись от резких спазмов. Рейд отложили. — Как это вышло? — гремел бас зама в коридоре. — Лира делала отвар вчера — все были как огурцы! А сегодня что? — Ковчежец готовил… — шепнул кто-то из патрульных. Ганц резко замолчал.

Чуть позже в лазарет привели раненого. Парень, совсем молодой, с рваным краем кожи на плече. Юдзу взял иглу. Красная, живая плоть пульсировала перед ним, и в этот момент внутри что-то надломилось. «Они все — враги. Они ломают жизни, так почему я должен их чинить?» — пронеслось в голове. Он на мгновение замер, представляя, как делает шов намеренно неправильно. Как оставляет глубоко внутри карман для гнили, как незаметно инфицирует рану. Он почти чувствовал этот триумф: парень вернётся через неделю с запахом разложения, и Рэн поймет, что Юдзу больше не умеет исцелять. Это была бы его маленькая, тихая месть этой проклятой Пустоши. Игла дрогнула, уже готовая войти в кожу под неверным углом. Парень зашипел от боли, дернулся, и Юдзу невольно встретился с ним взглядом. У мальчишки были светло-зеленые, удивительно теплые глаза. В них не было злобы — только испуг и безграничное доверие к тому, кто держит иглу. Тому, кто должен спасти, а не покалечить. Мир вокруг на секунду замер. Холодная дрожь пробила до костей. Перед ним сидел не «враг» и не «пустошевец». Перед ним сидел чей-то сын. Чей-то племянник. Возможно, где-то в поселениях его ждала мать или тетка — такая же, как его Хана, — которая пекла ему хлеб и считала дни до его возвращения. Стало невыносимо стыдно, так противно от себя, что к горлу подступила тошнота. Дрожащими руками наложил несколько стежков, просто чтобы стянуть края раны и не дать ей кровоточить. — Лира, — его голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Закончи здесь. Закрепи повязку и обработай края. Я... я не могу. Юдзу резко встал, едва не опрокинув стул, и быстрым шагом вышел из операционной, даже не взглянув на пациента. Лира подошла к столу и на мгновение замерла, глядя на плечо бойца. Она знала «руку» своего наставника. Обычно Юдзу шил так, словно творил магию: стежки ложились тончайшим, идеально ровным узором, почти не оставляя следов на коже. Это была красота, которой она безуспешно пыталась подражать. А здесь… нитка шла вкривь, края были стянуты грубо, кое-как. Лира медленно подняла глаза на закрытую дверь. Внутри заскреблось тревожное чувство. *** После обеда тишину лазарета внезапно разорвал грохот. Тарк ворвался в операционную, едва не поскользнувшись на повороте. Посреди комнаты, среди осколков и пролитых реактивов, лежал перевёрнутый автоклав — тяжёлая, похожая на ржавый сейф машина для стерилизации инструментов паром. Эту громоздкую махину Лидер Рэн недавно выменял у северных караванщиков. Без неё обработка скальпелей и зажимов превращалась в многочасовую пытку кипячением. Юдзу стоял рядом. Руки безвольно висели вдоль туловища, плечи опущены. — Наставник, что случилось?! — Тарк подскочил к машине, пытаясь её приподнять. — Она же… она же работала! Как вы её уронили? Юдзу медленно поднял на него пустой взгляд. — Упал, — безжизненно произнёс он. — Вещи здесь часто ломаются. Тарк замер, глядя то на перевёрнутый автоклав, то на наставника. В голове не укладывалось. Чтобы опрокинуть эту махину, нужно было приложить усилие — сознательное, направленное. А Юдзу… за все месяцы, что Тарк работал с ним, наставник никогда ничего не ломал. Он был до маниакальности аккуратным, каждую склянку ставил с какой-то особой бережностью. Учил их, что порядок и чистота инструментов — самое главное. И теперь этот человек стоял над руинами дорогого инструмента и говорил «он упал» таким тоном, будто речь шла о пустой банке. Тарк доложил Ганцу сразу, как только понял, что что-то не так. Слишком много совпадений. Отвары, от которых у некоторых прихватило животы. Автоклав, который «случайно» упал. Ганц выслушал, помрачнел и молча направился к Рэну. *** Через полчаса Юдзу стоял в кабинете. Лидер сидел за столом, неподвижный и холодный. Юдзу не поднимал головы, сверля взглядом одну точку на полу. Пустошевец смотрел на пленника в упор. — Отвары, — наконец произнёс он. Юдзу промолчал, продолжая изучать узор на металлическом покрытии. — Аппарат. Пауза. — Что дальше? Рэн поднялся. Медленно обошёл стол и остановился в паре шагов. — Думаешь, я накажу тебя? — он говорил ровно, без эмоций, но от этого становилось ещё страшнее. — За своё глупое поведение пострадаешь не ты, а твои дружки. Лукас. Леон. Юдзу вздрогнул. Знакомые имена подействовали как разряд тока. Он медленно поднял голову, и впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза. В этот момент в нём что-то окончательно перегорело. Лукас. Тот, кто рванул за ним, обещая защищать. Тот, кто должен был стать опорой. Но где он был все эти семь месяцев? Он просто существовал в этом плену, пока Юдзу платил за его жизнь своим телом и душой. Лукас не был защитником — он стал кандалами. Именно из-за страха за него юноша терпел всё. А профессор Леон? Это он выдумал историю про влиятельную тётку. Именно эта ложь заставила Рэна выделить Юдзу из толпы в первый же день. Если бы не она — его бы пустили по кругу в первую же ночь, и Ковчег бы вмешался сразу. Скандал, расследование, возвращение домой. А не семь месяцев ада в золотой клетке. Тётя Хана... Она написала такое тёплое письмо, думает, что племянник под защитой. Что Лукас и Леон — его ангелы-хранители. А они… просто были. Существовали где-то рядом, но не с ним. Никто его не защищал. Никогда. Все эти месяцы, пока он терпел, прогибался, позволял делать с собой всё это — ради них. Ради того, чтобы с ними ничего не случилось. А они даже не знали. Они даже не догадывались, какой ценой он платит за их спокойствие. Почему он? Почему никто не сделал для него того же? Юдзу больше не отводил взора. — Делай, — сказал он. Рэн замер. — Что? — Убей их, — повторил Юдзу. — Лукаса. Профессора. Мне плевать. Делай что хочешь. Рэн смотрел на него. Вглядывался в это осунувшееся, бледное лицо, в глаза, из которых ушло всё живое. И в какой-то момент что-то в его собственном взгляде неуловимо изменилось. Он коротко кивнул, будто что-то решил для себя. Шагнул вперёд. Схватил за тонкое запястье — железной хваткой, от которой, казалось, кости сейчас хрустнут. Дёрнул к двери. Юдзу не сопротивлялся. Сил не было. В спальне мужчина просто швырнул его на кровать и вышел. Замок щёлкнул. Юдзу остался один. *** Ночью Рэн вернулся поздно. Юдзу не спал. Лежал, глядя в стену, и чувствовал, как за спиной прогибается матрас. Пахло алкоголем — терпко, тяжело. Рэн придвинулся, прижался к нему со спины, уткнулся лицом в шею. Губы коснулись кожи — медленно, почти нежно. Рэн целовал его плечо, зарывался носом в волосы, дышал тяжело, прерывисто. Рука скользнула на талию, притягивая ближе. Юдзу не реагировал. Через какое-то время пустошевец замер. Потом просто обнял крепче и затих. Утром, когда бледный свет заполз в комнату, он спросил: — Будешь ещё так делать? Юдзу не повернулся. — Буду. Тишина. Рэн смотрел на него. — Тогда сиди здесь. Молча поднялся, оделся и вышел, захлопнув дверь. *** Дни снова потекли вязкой, серой массой. Рэн приходил по ночам, ложился рядом, прижимался, целовал в затылок, в плечи, лицо. Юдзу не отвечал. Лежал неподвижно, глядя в стену, перечитывая в голове письмо тёти снова и снова, пока слова не стёрлись в бессмысленный набор звуков. Мужчина не настаивал. Просто был рядом. Но Юдзу чувствовал, как его ломает от этой тишины. Как Рэн жаждет хоть какой-то реакции, привычного отклика, любого прикосновения. Руки, которые обычно брали жёстко, теперь лишь едва касались его кожи. *** На четвёртый или пятый день — Юдзу давно сбился со счёта — Рэн пришёл вечером с банкой в руках. Малиновое варенье. Он поставил её на тумбочку, сел на край кровати. В его движениях не было обычной уверенности — скорее настороженность, которую он пытался скрыть. — Поешь, — голос звучал непривычно мягко. — Ты же любишь ягоды. Юдзу застыл, глядя на яркое красное содержимое сквозь стекло. А когда Лидер добавил: «Завтра тебе приготовят морковный суп», — внутри что-то с треском лопнуло. Он читал. Этот человек своими грубыми, испачканными в крови руками касался сокровенных строк. Он залез в единственный уцелевший уголок души Юдзу, выкрал слова тёти Ханы и теперь произносил их вслух, превращая чистое воспоминание в яд. Это было не просто вторжение — это было сакральное осквернение. Рэн украл у него дом, лишил его свободы, а теперь пытался подделать саму любовь, подсовывая жалкую пародию на тепло. Юдзу медленно сел. Руки дрожали, когда он обхватил холодное стекло. Пахло малиной — так же, как в маленькой кухне Ковчега, где не было решёток, не было насилия и контроля. Но теперь этот запах вызывал только тошноту. — Не хочешь? — спросил Рэн. В этом вопросе было столько притворной заботы, что Юдзу захлебнулся собственной яростью. Его затрясло от осознания: этот человек думает, что баночкой варенья можно заменить разрушенную жизнь. Что он имеет право произносить эти слова. — НЕ ХОЧУ! — этот крик не был голосом, это был надрыв самого сердца. Юдзу со всей силы швырнул банку в стену. Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Варенье потекло по обоям густыми, алыми ручьями, напоминая кровь. Рэн застыл. Секунда. Две. Три. Затем поднялся. Медленно. Очень медленно. — Подойди, — произнёс он. Юдзу не пошевелился. Стоило Рэну сделать первый шаг, как он сорвался с места, рванул в ванную. Дверь захлопнулась с гулким эхом, пальцы судорожно провернули замок. Щелчок. — Не трогай меня! — закричал он, и этот крик уже срывался на истерический хрип. — Слышишь?! Просто убери от меня свои руки! Не смей ко мне прикасаться! Рэн не ответил. Он подошёл вплотную и остановился. — Открой. — Нет! — Открой, я сказал. — Уйди! Отстань от меня! Удар. Глухой, в металл. Дверь содрогнулась в пазах. Юдзу метнулся под раковину, вжался в кафель, зажал уши. Удары пошли один за другим — размеренные, тяжелые. Снова удар. Хруст железа. Замок вылетел. Дверь распахнулась — резко, с протяжным скрипом, ударилась о стену. Юдзу вжался в кафель так, что позвоночник затрещал. Холод плитки обжёг спину. Он хотел исчезнуть. Провалиться. Перестать существовать. Рэн стоял на пороге. Грудная клетка ходила ходуном. Лицо красное, глаза — чёрные, бешеные. Он тяжело дышал. Смотрел вниз.  Юдзу попытался уползти. Дёрнулся вбок, к унитазу, к чему угодно — подальше. Рэн перехватил его сразу — жесткая хватка за щиколотку. Рывок. Юдзу проволокло по кафелю. Рэн наклонился. Схватил за волосы на затылке — жёстко, без жалости. Пальцы намотали пряди в кулак. Юдзу взвизгнул, когда его голову запрокинули назад, заставляя смотреть в лицо над собой. — Смотри на меня, — голос Рэна низкий, хриплый, сдавленный яростью. — Смотри, блядь, на меня. — Пусти! Больно! Юдзу заскулил, зацарапался, впился ногтями в его запястье. Рэн даже не моргнул. Свободной рукой подхватил его под ягодицы и вздёрнул вверх, прижимая к своей груди. Юдзу повис на нём, дрожа всем телом, всё ещё пытаясь вырываться — слабо, бестолково. Рэн вынес его из ванной. Швырнул его на кровать — так что, воздух выбило из лёгких. Юдзу попытался отползти к изголовью, но Рэн уже навалился сверху. Коленом раздвинул бёдра. Резко рванул штаны. Ткань и белье с треском сорвались в одно движение, обнажая бледную задницу. Рэн не ждал ни секунды. Плюнул на пальцы, коротким, резким движением вогнал один внутрь. Юдзу выгнулся дугой, и из его горла вырвался истошный, захлебывающийся крик. — Закрой рот! — рявкнул Рэн прямо в затылок, еще сильнее вдавливая его лицом в подушку, чтобы заглушить этот звук. Он не давал времени привыкнуть. Двигал пальцем жестко и глубоко, буквально пробивая сопротивление сжатых мышц, пока юноша не перестал биться под ним и просто мелко, судорожно затрясся. Только тогда выдернул пальцы. Расстегнул свои брюки и вошел сразу на всю длину. От резкого удара в позвоночник у Юдзу потемнело в глазах. Боль была такой, будто в него вбили раскаленный штырь. Рэн вбивался в него ритмично, с тяжелым, глухим стуком тел об матрас. Каждый толчок выбивал из легких остатки воздуха. Он пытался кричать, но голос сорвался, превратившись в невнятное бульканье. Никогда он не брал его так жестко. Вбивался снова и снова, не давая передышки, будто пытался вбить в него что-то важное, что Юдзу никак не хотел принимать. Кусал шею, спину, плечи, оставляя на коже багровые отметины, почти до крови. Не давая опомниться, Рэн перехватил его поудобнее и пошёл на второй заход. Снова вошёл — так же резко, без капли жалости, вбивая Юдзу в матрас. Именно в этот момент из горла вырвался первый странный звук — не крик, а тонкий, сухой хрип, похожий на свист ветра в щели. Рэн только сильнее сжал плечи, вдавливая их в кровать, и прибавил темп. Он слышал, как свист становится громче, как Юдзу начинает судорожно дёргаться, но списал на обычную истерику. — Успокойся. Резко дернул его за плечо, переворачивая на спину. Рэн замер. Рот Юдзу был широко открыт, он судорожно ловил воздух, но грудная клетка была словно заперта. Губы на глазах становились сине-серыми, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок. Пальцы скребли по простыне, ногти цеплялись за ткань в бессильной попытке сделать хоть один вдох. Рэн сильно встряхнул его, потом ударил по щекам, но парень только закатил глаза, и изо рта вырвался еще один мучительный, свистящий хрип. Ярость сменилась осознанием. Приступ астмы. Паника ударила в голову чистым адреналином. Рэн тут же сорвал с кровати простыню, наспех обмотал ею обмякшее тело и схватил на руки. Юдзу был пугающе легким. Выбив дверь плечом, вломился в коридор. Патрульные у стены отшатнулись. Их командир — полуодетый, с безумным лицом и диким взглядом — нес на руках белый сверток простыней, из которого доносился жуткий свист. — КОВЧЕЖСКИХ МЕДИКОВ СЮДА! — крик перешел в надрывный, звериный рык. — ЖИВО! Бойцы рванули по коридору, сбивая друг друга с ног. Сорванные, яростные приказы Рэна продолжали греметь под сводами, пока сам он оставался в эпицентре созданного им хаоса — нагой, растрепанный и абсолютно беспомощный перед тишиной, которая медленно затапливала Юдзу.