Метка

Вечер в Главном секторе тянулся вязко, пропитанный атмосферой сонной, почти музейной тишины. Леон устало протирал очки, стараясь сосредоточиться на теме. Он сидел за столом в своей комнате, разложив перед Айрин несколько пробирок и старые схемы. Вот уже второй час объяснял внучке Старейшины принципы антисептиков — чем обрабатывать раны, почему спирт убивает бактерии, а грязная ткань сводит на нет любую обработку. Девушка не слушала. Она сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на него не отрываясь. В её раскосых глазах было что-то тёплое, тягучее, от чего профессору становилось не по себе. — Айрин, — он постарался придать голосу строгости. — Не отвлекайся. Твоя бабушка уже предъявила мне претензию, что не видит результатов от наших занятий. Девушка обиженно поджала пухлые губки и уткнулась в тетрадь. Леон покосился через стол — в её тетради, там, где должны были громоздиться лекционные записи, распускались нелепые сердечки и пышные бутоны цветов. Он тяжело вздохнул. В этот момент за дверью послышался шум. Тяжёлые шаги, мужские голоса. Айрин насторожилась, но Леон жестом велел ей сидеть на месте. В коридор его вызвали через минуту. Старейшина Мирна стояла, поджав губы. Рядом с ней — патрульный в форме Третьего сектора, запыхавшийся, явно бежавший. — Медику Юдзу стало плохо, — отрезала она без предисловий. — Приступ астмы. Иди осмотри его. Возьми всё необходимое. Леон не побежал — он полетел. Легкие горели, тяжелый медицинский чемодан больно бил по бедру, вытягивая жилы. На середине пути ковчежец едва не рухнул, хватая ртом пыльный воздух, но боец из Третьего, не говоря ни слова, выхватил у него ящик и рванул вперед. Когда они ворвались в жилой блок, Хэин уже был на месте. Он стоял, привалившись к стене, его грудь ходила ходуном — он примчался сюда всего за пару минут до профессора. Сам Лидер Рэн встретил их у самого порога спальни. Он выглядел пугающе — застывший, с потемневшим взглядом. Без лишних слов распахнул перед ними дверь и коротким, резким кивком приказал войти. Медики шагнули внутрь, ведомые лишь жутким, захлёбывающимся свистом, который заполнял тишину комнаты. Сначала кровать показалась пустой — просто измятое белое одеяло, какой-то бесформенный сверток ткани, лежащий посреди огромного матраса. Леон на мгновение замер, растерянно оглядывая спальню в поисках пациента, но «сверток» вдруг конвульсивно дернулся. И только тогда до них дошло: это не ворох белья. Это Юдзу. — Давай! — рявкнул Леон, уже раскрывая аптечку. Действовал на автомате. Адреналин. Нашарил ампулу, сбил горлышко, набрал в шприц. Хэин уже приподнимал юношу, освобождая плечо для инъекции. Укол. Секунда. Две. Три. Дыхание чуть выровнялось. Хрипы стали реже, но не ушли полностью. — Ещё, — выдохнул Хэин. — Давайте ещё! Они действовали механически, на одних рефлексах. Леон быстро ввел дозу эпинефрина в предплечье, пока подопечный старался приподнять голову Юдзу, чтобы обеспечить приток кислорода. Но когда начали разворачивать простыню, чтобы освободить грудную клетку… время застыло. Шок был такой силы, что у Леона потемнело в глазах. Вся шея студента, ключицы, бледные плечи и спина были покрыты багровыми пятнами засосов, следами зубов и синяками от пальцев. А когда мужчина попытался помочь ему сесть, ткань соскользнула ниже, обнажая на белоснежной простыне разводы крови и мутные пятна спермы, медленно вытекающей между бедер. Тишина оглушила. Тяжёлая, как могильная плита, она придавила их к полу. Четыре месяца. Сто двадцать дней их слепоты. А они… они ничего не видели. Ничего не знали. Жили в своём углу, верили в «особую защиту», в «прагматизм» Лидера, который якобы оберегал ценный актив. Сефелиус твердил Хэину: Рэн — асексуален. Ему никто никогда не был нужен. Он отказывался от красивейших любовниц, от юношей, от златокудрых рабов. Хэин верил. Успокаивал себя этой верой, когда просил о встрече с младшим и получал отказ. Леон был занят. Айрин, операции, обучение местных. Мирна говорила, что Рэн — самый надёжный из Лидеров, что мальчик в безопасности. Леон верил. Старый дурак, он верил. Какими же идиотами они были. Хэина трясло. Он обрабатывал ссадины на спине Юдзу, и его руки дрожали. В глазах стояла злость — глухая, бессильная, от которой хотелось выть. Леон помогал молча. Лицо его было каменным. — Как он? — раздался голос за спиной. Они обернулись. В дверях стоял Лидер Третьего. Одетый. Смотрел на Юдзу. Профессор почувствовал, как внутри вскипает горячая, ослепляющая ярость. Хотелось вцепиться в его глотку, кричать, требовать ответа за то, что этот монстр сделал с его подопечным. Но крик застрял в горле, превратившись в ледяной ком. Хэин тоже рванулся вперед, но мгновенно остыл под ледяным взглядом пустошевца. В этот момент оба отчетливо поняли: их звания и дипломы здесь ничего не значат. Они — никто. Слабые ковчежцы в лапах стаи дикарей. — Ему необходима госпитализация. Минимум на две недели. — Оставь его тут, — отрезал Рэн. — Я присмотрю. — Вы уже присмотрели. Юдзу необходимо экстренное лечение. Леон не повысил голос. Но слово упало в тишину как камень. Рэн дёрнул желваками. — Здесь он погибнет. Последнее слово подействовало. Мужчина нехотя отступил. Его взгляд скользнул по лицу Юдзу, задержался. На дне серых глаз мелькнуло что-то — Леон не успел понять что, потому что оно тут же исчезло. На носилках больного увезли в общий лазарет спустя пару минут. *** Ганц работал всю ночь. Разогнал бойцов, объявив ложную тревогу. Тем, кто помогал вызывать медиков и тащить носилки, приказал молчать — жёстко, без вариантов. Зам. привык подтирать хвосты за Рэном. Слухи об одержимости лидера Третьего он подавлял месяцами, но этой ночью масштабы были другие. Сегодня пришлось работать особенно тщательно. А потом, словно сама Пустошь решила помочь, на границу напали. Враждующая группировка сунулась на территорию Псов и успела положить несколько командиров из Первого сектора Барки, отвечающего за защиту. Внимание мгновенно переключилось. Ганц отправил в карательный отряд тех самых бойцов, которые видели слишком много. Знал — скорее всего, не вернутся. Лишние глаза и языки приходилось отсекать без сожалений. Такой была цена стабильности. Рэна сразу вызвали Старейшины. Там он сухо доложил, что у пленника случился приступ астмы. Старики только кивнули: значит, правильно сделал, что не взял его на звонок. Фасад держался. Но Ганц чувствовал — скоро треснет. *** В лазарете было тихо. Юдзу спал под капельницей, вымытый и обработанный. Ковчежские медики работали молча, в их движениях сквозила подавленная ярость. Они уже всё решили: как только ему станет лучше, они пойдут к Мирне. А потом расскажут всё остальным пленникам. Поднимется скандал. Совет вмешается. Это единственный шанс. Хэин ушел в подсобку за физраствором. Леон поправлял систему, когда дверь скрипнула. Рэн вошел бесшумно. Подошел к постели и замер, глядя на бледное лицо. Протянул руку, коснулся лба Юдзу — осторожно, почти невесомо. — Пациенту нужен покой. — Леон постарался, чтобы голос звучал твёрдо. — Выйдите. Рэн не убрал руку. Смотрел на почти прозрачную, мертвенно-белую кожу, и в этом взгляде было что-то, от чего у Леона похолодело внутри. Ничего, — подумал профессор. — Сейчас Хэин вернётся, и мы пойдём к Мирне. Всё расскажем. Он же бешеный, это не лидерство, это девиация. Чистое, первобытное безумие. Его нельзя подпускать к Юдзу. Рэн заговорил. Не оборачиваясь. — К Мирне сейчас идти бесполезно. Она занята границей. Леон замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Пустошевец будто прочитал его мысли. Рэн наконец убрал руку с лица Юдзу. Повернулся. Посмотрел на Леона в упор — так, что у профессора подкосились колени. — Иди. Рассказывай, — ровно произнес он. — Тогда она узнает, кто трахает её внучку. Мир вокруг Леона пошатнулся. Воздуха стало мало. Он едва не выронил лоток с инструментами. — Айрин… по меркам Пустоши она взрослая… Я не нарушал ваших законов. — Законов? — Рэн усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Я знаю ваши порядки. Там она малолетка. Земля ушла из-под ног. Леон вцепился в спинку кровати, чтобы не упасть. Мысли заметались, как крысы в горящем сарае. — Я всё равно… расскажу о Юдзу, — прошептал он в отчаянии. Рэн наклонился к нему. Не для того, чтобы напугать, а просто чтобы его голос звучал максимально отчетливо. — Рассказывай. И все узнают, что ты вытравил плод. Леон перестал дышать. — Юдзу мне простят, — ровно произнес Рэн. — А с тебя Мирна шкуру живьем спустит. Ковчегу ты такой тоже не нужен. Сгниешь на пиках. Ковчежец чувствовал, как по лбу градом катится холодный пот. Колени задрожали так сильно, что он вынужден был опереться о стол. Рэн отошел на шаг, давая ему пространство для осознания катастрофы. — Сделка простая. Молчишь о Юдзу — я молчу об Айрин. Ускорю обмен, вернетесь домой. Решай. Леон перевел взгляд на Юдзу. Тот лежал неподвижно, почти неразличимый на фоне белых простыней, если бы не страшные, багрово-красные пятна на шее. В голове профессора, как заевшая пластинка, билась одна и та же мысль: «Нельзя. Так нельзя. Ты старший. Ты врач. Ты должен встать между ними». Но к горлу подступила тошнота. Он представил гнев Мирны. Представил, как Псы волокут его к воротам. Представил, как жену и сына в Ковчеге вызывают в службу безопасности, чтобы сообщить: ваш муж и отец — растлитель. Внутренний голос, подлый и липкий, зашептал оправдания. «Юдзу молодой. Он сильный. В Ковчеге лучшие реабилитологи, его подлечат, он забудет это как страшный сон. Время лечит. А мне — конец. Смерть здесь, в пыли, позор там, дома». Он вспомнил теплое, пахнущее домом письмо от жены, которое прятал во внутреннем кармане халата. Она ждет его. Сын ждет. Они не должны узнать. Они не заслужили этой грязи. «Я попрошу прощения у Юдзу. Позже. Не в этом аду. Когда мы перейдем границу, я упаду перед ним на колени, я сделаю для него всё... Но сейчас...» Не поднимая глаз на Рэна, Леон коротко, судорожно кивнул. Этот кивок стоил ему остатков человеческого достоинства. — Хорошо. Никто не узнает. Сдержите обещание. Рэн тут же потерял к нему интерес. Снова повернулся к кровати. Подошёл и поправил одеяло на груди спящего пленника. — Строите из себя чистых, — бросил он не оборачиваясь, — а своих же выскребаете. Коснулся нежной щеки, и в его голосе прорезалось нечто такое, от чего Леону стало не по себе. — Если бы он только мог понести… — тихо произнес Рэн. — Я бы заделал ему ребенка в тот же день. Привязал бы к себе намертво. Чтобы моё из него никакой Ковчег не вытравил. Леон замер. Его прошиб ледяной пот. В словах Рэна было что-то настолько неправильное, настолько жуткое, что воздух в комнате стал казаться ядовитым. Этот человек бредил невозможным. Он хотел, чтобы Юдзу — биологически мужчина — родил от него. Это было безумие. Дикое, животное желание пометить свою территорию, создав нерушимую связь. — Лидер Рэн... — голос профессора дрогнул. — Пожалуйста. Покиньте палату. Если он очнётся и увидит вас... приступ повторится. Дайте мне спасти его. Рэн задержал взгляд на лице Юдзу. Секунда. Две. Развернулся и вышел, не проронив больше ни слова. Дверь закрылась с негромким, сухим щелчком. Леон остался стоять в тишине. Стыд не жёг — он оседал внутри горьким, тяжёлым осадком. За молчание. За слабость. За то, что цена его собственной жизни и благополучия его семьи оказалась так высока. Хэин влетел в палату через пару минут. В руках он сжимал несколько пакетов с физраствором и пластиковые трубки капельниц. Он явно видел Рэна в коридоре, потому что его лицо дышало яростью, а руки заметно дрожали. — Почему вы позволили этому ублюдку подойти к нему?! — зашипел он, едва не швырнув пакеты на стол. — Нужно немедленно доложить Старейшинам. Я сейчас же пойду к Сефелиусу! Мы не можем это так оставить, Леон! Профессор не шевелился. Всё так же стоял у кровати, глядя, как ритмично вздрагивает грудная клетка Юдзу под простыней. — Сядь, Хэин, — глухо произнес он. В его голосе больше не было жизни — только сухой, надтреснутый звук, будто говорил не человек, а изношенный механизм. — Что? — Хэин замер, не веря своим ушам. — Какое «сядь»? Вы видели, что он с ним сделал? Вы видели эти следы?! Леон молчал долго. Потом кивнул на стул у двери. Парень нехотя сел, не сводя с него глаз. И Леон рассказал. Слова падали в тишину тяжёлые, как камни. Хэин слушал, и его карие глаза становились всё больше, застывая в каком-то лихорадочном, немом ужасе Сначала не верил. Потом побелел так, что стал одного цвета с больничными простынями. — Что? — переспросил он. Ему показалось, что он ослышался. Леон молчал, глядя в пол. В тусклом свете лампы его лицо казалось серым, изрезанным морщинами, которых подопечный раньше не замечал. — Ты слышал, — глухо ответил профессор. — Нет. — Хэин мотнул головой, отступая на шаг. — Не может быть. Айрин? Ей же всего семнадцать… Она несовершеннолетняя! — По меркам Пустоши она взрослая! — выдохнул Леон беспомощно, и в этом выдохе было отчаяние. — Здесь другие законы, другие понятия. Здесь в пятнадцать уже замуж выдают, в шестнадцать — рожают. Я не нарушал их правил! — В Ковчеге вас бы посадили. Слова прозвучали как приговор. Леон дёрнулся, будто от пощёчины. — Поэтому никто не должен знать, — зашептал он лихорадочно. — Ни Мирна, ни Ковчег. Если в Ноевом Ковчеге узнают… они не заступятся за меня. Пойми, Хэин, они не станут рисковать репутацией университета, репутацией Совета перед Капитолием. Они оставят меня здесь. Выставят всё так, будто я сам выбрал эту жизнь. Или будто я умер. Спишут, и всё. Леон вдруг сполз с кровати на колени. Тяжело, по-стариковски, схватившись за край матраса. Поднял на Хэина мокрые глаза. — Она сама, — он схватил парня за руку, и пальцы у него были холодные, как лёд. — Она сама соблазняла. Я не заставлял. Я говорил ей, что нельзя, что опасно, что… она не слушала. А когда поняла, что беременна… она испугалась. Реакции Мирны. И я испугался. Я только помог, — голос Леона сорвался на хрип. — Дал травы. Объяснил, как. Это не аборт в нашем понимании, это просто… очищение. Здесь все так делают! — «Очищение»? — Хэин выдернул руку так, будто обжёгся о что-то скверное. — Вы просто воспользовались девчонкой, Леон. А теперь сдали Юдзу, чтобы спасти свою шкуру. Знаете, чем вы отличаетесь от Рэна? Ничем. Только он хотя бы не прикрывается моралью. — Не ходи, — прошептал Леон, закрыв лицо руками . — Молчи. Прошу тебя. Если они узнают про Айрин... меня не отпустят. Убьют. Жена... сын... они ждут. Я не могу. Человек, чей голос когда-то решал его судьбу в аудиториях Ковчега, перед кем он трепетал на экзаменах и чьим спокойствием восхищался в операционных, теперь буквально разваливался на части. Профессор не просто просил — он скулил, сгорбившись и мелко вздрагивая всем телом. Кумир не просто упал с пьедестала — он рухнул в грязь, утягивая Хэина за собой. Теперь это предательство Юдзу стало их общим секретом. Общей гнилью. В палате воцарилась стерильная, мертвая тишина. Только капельница мерно отсчитывала секунды, вливая раствор в вены того, чью жизнь они только что обменяли на своё право вернуться домой. — Прости нас, Юдзу… — еле слышно, одними губами выдохнул Хэин. *** В кабинете Рэна было темно. Ганц вошёл без стука — он всегда так делал, когда остальные не видели. Лидер сидел за столом, уставившись в одну точку на стене. Пепельница была забита окурками. Воздух — сизый, тяжёлый. — Радуйся, — сказал зам., останавливаясь у порога. Голос был сухой, без эмоций. — Пацаны, что были свидетелями твоего срама, подохли в стычке на границе. Никто не вернулся. Рэн не шелохнулся. Ганц не сводил с него глаз. Молча. В этом немом укоре было больше веса, чем в любых словах. Он просто стоял и смотрел, как смотрят на того, кто перешёл черту. Того, кто всегда был машиной, а оказался — просто человеком. Слабым. Глупым. Рэн молчал долго. Потом, не поднимая головы, произнёс: — Я просчитался. Поддался эмоциям. Голос был хриплым, чужим. Он не оправдывался — просто констатировал факт. Как всегда. Ганц не ответил. Вышел, плотно закрыв дверь. Лидер остался один. Он сидел неподвижно, но внутри всё кипело. Из головы не уходил образ — белый свёрток простыни, бледное лицо, синие губы. И эти хрипы. Проклятые хрипы, которые въелись в память, как клеймо. Он попытался лечь на пару часов — просто чтобы отключиться. Не получилось. Стоило закрыть глаза — Юдзу хрипел ему прямо в ухо. Так отчётливо, будто стоял рядом. Пришлось встать. Ходил по кабинету, курил одну за другой, смотрел в стену. — Просчитался, — прошипел он в пустоту. — Исправлю. Он не умел винить себя. Не умел корить. В Пустоши это было бесполезно — вина не воскрешает мёртвых и не лечит раненых. Здесь только дела имели значение. Только выводы. Он сделал вывод. — Всё исправлю. *** Первые двое суток Юдзу не существовало. Была только палата, наполненная ритмичным шипением кислородного концентратора и тяжелым, липким запахом антисептиков. Леон и Хэин дежурили посменно. Они почти не разговаривали. Каждый раз, когда нужно было поправить капельницу или перестелить простыни под неподвижным телом, врачи старались не смотреть на его кожу. Синяки на бедрах из багровых стали иссиня-черными, а следы зубов на шее подсохли, превратившись в уродливые корки. Рэн приходил по ночам. Он не спрашивал разрешения и не обращал внимания на застывших в углу медиков. Ганц стоял в тени коридора и сквозь приоткрытую дверь лазарета наблюдал, как Лидер сидит у кровати Юдзу. Рэн не шевелился — взгляд был прикован к бледному лицу. Со стороны это даже могло сойти за сопереживание. Но Ганц не обманывался, он знал — Рэн не был способен на эмпатию. Понял это, когда тому было четырнадцать. Рэн уже год состоял в его банде. Пацан был пугающе эффективным: цепкий, живучий и совершенно лишенный того, что обычные люди называют страхом. В тот день в рейд его впервые взяли наравне со взрослыми. Влипли они тогда в свалку на нейтральных землях. Кто-то не поделил границы, кто-то перехватил чужой груз — в Пустоши причины для бойни рождались быстрее, чем оседала пыль от выстрелов. Ганц уже и не помнил, за что они тогда проливали кровь. Помнил только, что отходили тяжело. Их временная база — пара ржавых вагончиков, вкопанных в склон оврага — попала под удар. Не прицельно, просто зацепило, когда одна группировка решила выкурить другую. Взрыв выбил стены, и несколько человек оказались в огне. Среди них затесался один мужик — Ганц даже имени его не помнил. Обычный сезонник, каких сотни. Он единственный лез к Рэну с какой-то неуместной заботой: то хлебом поделится, то байку расскажет. Иногда хлопал по плечу, по-отечески так. Рэн не дергался, не отвечал — просто замирал и смотрел на него своим ледяным взглядом. Мужик только смеялся, принимая это за детскую угрюмость. Когда рвануло, мужик оказался прямо в эпицентре. Горел он страшно, орал так, что у парней потом несколько дней звенело в ушах. Пока Ганц метался вокруг, понимая, что потушить пламя нечем и человек обречён, Рэн спокойно проверял свой нож. Вытирал кровь с лезвия, глядя куда-то в сторону выхода, словно за его спиной не заживо сгорал человек, а просто трещал хворост. Ганц не выдержал. Вскинул ствол и оборвал мучения одной пулей в затылок мужика. Больше он ничем ему помочь не мог. В наступившей тишине Ганц резко обернулся к Рэн, схватил его за грудки и встряхнул так, что у того клацнули зубы. Его трясло — то ли от запаха палёного мяса, то ли от того, как равнодушен был подросток. — Ты что, совсем отбитый?! — прорычал он, и голос дрожал от ярости. — Он к тебе как к сыну относился, уёбок ты мелкий! Хоть бы пристрелил его, чтобы он так не мучился! Подросток вырвал футболку из рук Ганца и медленно убрал нож в чехол. Поднял абсолютно ясные, спокойные глаза. — Зачем? — тихо спросил он тогда. — Огонь всё равно бы закончил работу. А пуля — это ресурс. Это была просто холодная, кристальная логика: если человека не спасти, не надо тратить силы. За все последующие годы Ганц так и не увидел у Рэна ничего, что можно было бы назвать привязанностью. Ни друзей — Рэн ни с кем не сближался. Ни любовников — к нему подкатывали и девчонки, и парни, смазливые и опытные, готовые на всё ради места под боком Верхнего. Рэн пользовался, если надо было сбросить напряжение, но никогда не задерживал взгляд, не запоминал имён, не позволял оставаться рядом дольше, чем требовалось. Единственным, кто держался возле него все годы, был сам Ганц. Но прекрасно понимал — стоит завтра перейти Лидеру дорогу или перестать быть полезным, и тот избавится от него без колебаний. Но с Юдзу всё пошло не по правилам. Это было иррационально. — Почему он плачет о ней? — глухо спросил Рэн. Ганц вздрогнул. Он не заметил, что Лидер знает о его присутствии. Рэн не обернулся. Сидел у кровати, глядя в стену, и голос его был сухим, как песок. — Она не может его защитить. Теперь у него есть я. Ганц промолчал. Он смотрел на затылок Рэна и думал: он ведь правда не понимает. Для него «семья» была лишь пустым звуком. У него никогда не было матери, которая гладила бы по голове, когда он плакал. Не было отца, который учил бы держать нож. Никого. Только Ганц — и то не семья, а тот, кто подобрал его, когда другие прошли мимо. Поэтому он не понимал и Юдзу. Не мог взять в толк, почему тот плачет о какой-то женщине, которая осталась за стенами. В глазах Рэна тётка была лишь отработанным ресурсом: стареющая, слабая, она больше не могла защитить своего подопечного. Всё. Цикл завершён. Роль выполнена. Теперь Юдзу вырос, но не затвердел. В Пустоши таких не оставляют одних — их убивают или берут. Рэн взял. Ганц перевёл взгляд на свои руки — мозолистые, привыкшие к рукояти ножа и оружию. Семь месяцев Юдзу лечил их — и плечо, нывшее годами, замолчало. Мальчишка принёс сюда то, чего в Пустоши не водится. С ним можно было сидеть и не ждать ножа. Просто сидеть. Просто молчать. Он напоминал о старых книгах, о матери, о бункере — о том, что Ганц почти забыл. Зам. сжал кулаки. Он хотел защитить этот свет. По-настоящему. Увести, спрятать, сделать так, чтобы чужие руки больше никогда не касались его с силой. Но он не мог. Пойти к Старейшинам? Юдзу заберут. Вернут в Ковчег раньше срока — пакт о сохранности ценных пленных. Рэн не отдаст. Никогда. Поднимет бунт — и база захлебнётся в крови. За ним пойдут. За ним всегда идут. И Варра. Она уже на стороне Рэна. Ганц знал: один неверный шаг — и она ударит не по нему. По дочери. Он стоял в тёмном коридоре и чувствовал, как груз давит на плечи — тяжелее, чем старая рана. — Прости, Юдзу, — сказал он одними губами. И ушёл, не оглядываясь. *** На второй день он начал метаться. Сон перестал быть спасительным омутом и превратился в лихорадочный бред. Юдзу что-то шептал, срывая голос в хрип, его пальцы судорожно царапали простыни. Леон вколол успокоительное, и парень снова провалился в небытие еще на двенадцать часов. Пробуждение наступило на исходе вторых суток — серое, холодное и бесконечно болезненное. Сначала вернулись звуки. Далекий гул генераторов базы и тихий, вибрирующий шепот совсем рядом: — Прости нас… прости… Этот голос казался ангельским, доносящимся из другого мира. Юдзу не хотел открывать глаза. Ему казалось, что если он останется в этой темноте, то боль не сможет его найти. Но свет — тусклый, янтарный свет лампы — настойчиво пробивался сквозь веки. Когда он наконец разомкнул их, мир качнулся. Хэин тут же оказался рядом. Его лицо, осунувшееся и серое от бессонницы, расплывалось перед глазами. — Как ты? Слышишь меня? Юдзу? — Хэин засуетился, его руки дрожали. Он привычным движением поправил маску на лице больного, проверил иглу в вене и чуть приподнял изголовье кровати. Каждое движение коллеги было подчеркнуто бережным, почти сакральным. Юдзу попытался вдохнуть полной грудью, но легкие отозвались тупой, режущей болью. Он хотел спросить: «Где я?», но из горла вырвался лишь жалкий, надтреснутый сип. Тело ниже пояса горело, а спина казалась одним сплошным кровоподтеком. — Тише, тише… не пытайся говорить, — Хэин приложил влажную салфетку к его губам. — Ты в лазарете. Всё позади. Ты в безопасности. «Безопасность» — это слово прозвучало как горькая шутка. Юдзу смотрел в потолок, и в его затуманенном сознании всплывали обрывки той ужасной ночи. *** Восстановление шло медленно, шаг за шагом, сквозь густой туман слабости и звенящую пустоту в груди. Лазарет стал для него своего рода коконом. Здесь не было давящего гула генераторов Третьего сектора, не пахло раскаленным металлом и тяжелым мужским потом. Здесь пахло Ковчегом — спиртом, хлоркой и новыми бинтами. Этот стерильный уют убаюкивал, даря иллюзию того, что последние месяцы были лишь затянувшимся кошмарным сном. Он среди своих. Среди ковчежцев. Вечерами, когда пациенты расходились и в лазарете оставались только свои, Леон и Хэин садились рядом. Иногда молчали, иногда говорили о пустяках. А в один из вечеров — они вдруг оба уставились в стол и замолчали. — Юдзу, — начал Леон. Голос у него был странный, надтреснутый. — Мы хотим… попросить прощения. Юноша поднял глаза. Хэин сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Леон смотрел куда-то в сторону, на стену, и было видно, как дрожит его нижняя губа. — За что? — тихо спросил Юдзу. — За то, что не уберегли, — выдохнул Хэин. — За то, что позволили этому случиться. Мы… мы должны были заметить. Должны были понять. Леон вдруг всхлипнул. Коротко, сдавленно, как ребёнок. Хэин дёрнулся, положил руку ему на плечо, но профессор уже не мог остановиться — слёзы текли по морщинистому лицу, падали на стол, на старые бумаги. — Прости нас, мальчик, — прошептал он. — Прости, что не смогли защитить. Юдзу смотрел на них и чувствовал, как пустота внутри начинает понемногу заполняться. Не болью — чем-то другим. Тёплым. — Вы не виноваты, — сказал он тихо. — Никто не виноват, кроме него. Они обещали, что всё расскажут Старейшинам, как только уляжется пыль после нападения на границы. Юдзу кивал, слушая их сбивчивые клятвы, и верил. *** В один из будних дней лазарет ввалилась целая делегация. Инженеры Хан и Роко. Охранник Нилл. Они втиснулись в палату, заполнили её своими голосами, своими запахами, своей живой энергией. Когда в дверях показался Лукас, Юдзу на мгновение задохнулся от горькой, несправедливой обиды. Друг выглядел почти так же, как в день их отъезда: крепкий, широкоплечий, с тем же упрямым разворотом головы. Но стоило Юдзу заглянуть в его теплые ореховые глаза, как обида испарилась. В них плескалась такая острая, невыносимая боль и тревога, что Юдзу стало стыдно. Лицо друга осунулось, а под глазами залегли тени. Ему тоже не было здесь хорошо. Никому из них не было. — Юдзу, — выдохнул Лукас. И всё. Больше ничего не нужно было говорить. Он позволил обнять себя. Сам вцепился в него, словно от этого зависела вся его жизнь. И сидел так, уткнувшись лицом в плечо Лукаса, ощущая, как тот гладит его по голове, как шепчет что-то бессвязное, утешительное. Ковчежские пленники приносили скромные подарки: кто-то раздобыл лишний паек, кто-то — чистую футболку. Но самым ценным стали книги. Лукас откуда-то выудил потрепанные тома по истории Старого Мира. Страницы желтели, края были объедены сыростью, но Юдзу лихорадочно вчитывался в них, спасаясь от реальности. В один из вечеров Лукас принёс альбом. Обычный, в твёрдой обложке, потрёпанный по углам. Он протянул его и сел рядом, затаив дыхание. Юдзу открыл первую страницу — и ахнул. Альбом был полон рисунков. Люди, лица, силуэты. Псы-охранники, суровые лица пустошевцев, контуры базы... Но на каждой второй странице был изображен он. На первых страницах черты лица было трудно различить — рука ещё не набила твёрдость. Но с каждым месяцем, с каждой страницей рисунки становились лучше, точнее, живее. И на каждом — дата. И подпись: «Юдзу». Юноша перелистывал страницы и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Лукас, — выдохнул он. — Ты… ты рисовал меня почти каждый день? Так красиво… Лукас смущённо кивнул. Друг всегда был физически одарённым — лучший в спорте, в атлетике, в боевых искусствах. Никто и предположить не мог, что за этой крепкой оболочкой скрывается такой дар. — Мы сами были в шоке! — Нилл, как обычно, сидел рядом на табуретке, с хрустом вгрызаясь в яблоко. — Он в бараке только и делал, что шуршал карандашом. А мой портрет видел? Мужчина с гордостью выудил помятый листок. На рисунке он выглядел комично: нос казался в два раза больше, а уши торчали, как у пустынного тушканчика. — Только тебя он рисует идеально, каждую ресничку выводит, а нас — так, для массовки! — возмутился Нилл. — Я вообще как страшилище вышел! — Ты и в жизни страшилище, — парировал Лукас. Нилл запустил в него огрызком. Все засмеялись. Юдзу смеялся вместе со всеми — и сам удивлялся этому звуку. Он думал, что разучился смеяться. — На самом деле я рисовал тебя, чтобы не забыть, — негромко признался Лукас, когда они остались наедине. — За нами следили очень строго, Юдзу. После бунта в соседних секторах нас вообще не выпускали. Я думал, с ума сойду от тоски. — Я тоже скучал... — шепнул Юдзу. — Знаешь... я решил, — Лукас придвинулся ближе, его голос стал серьезным. — Когда вернемся, я уйду из армии. Поступлю на художественный. Буду рисовать. К черту оружие. Юдзу удивленно поднял глаза. Лукас, гордость военного конвоя, решил бросить всё ради кисти? Но посмотрев на свои руки — бледные, исколотые иглами, — Юдзу глухо произнес: — И я... я тоже больше не буду медиком. — Как? — Лукас замер. — Юдзу, ладно я — пушечное мясо, таких полно. Но ты... у тебя дар. Ты врач от бога. — Нет, — Юдзу мотнул головой. — Не хочу больше. Я не достоин. Ты не знаешь, что я творил там… Стыд жег изнутри. Он снова посмотрев на свои руки — те самые руки, которыми он когда-то гордился — и замолчал. Они больше не казались ему инструментами исцеления. Они казались ему... грязными. Теперь, в тишине и относительной безопасности лазарета, когда боль временно отступила, память начала подбрасывать ему образы той последней недели перед обвалом в бездну. Он видел себя со стороны: бледного, с лихорадочным блеском в глазах, подсыпающего слабительное в общий чан с отваром. Вспоминал мальчишку из патруля… Юдзу ведь почти решился. Хотел зашить ему рану так, чтобы она загноилась. Лира и Тарк... его верные помощники. Стыд за заваленный, намеренно разбитый автоклав тоже не отпускал его. Теперь они, наверное, часами кипятят инструменты вручную, обжигая пальцы в горячем пару. Тогда это казалось маленьким актом сопротивления, его личной войной против Рэна. Но сейчас, глядя назад, Юдзу видел лишь предательство своего призвания. Он использовал свои знания не для того, чтобы облегчить боль, а чтобы причинить дискомфорт, сорвать планы, ударить исподтишка. Он — врач — сломался. Предал клятву, которую давал в светлых залах университета. Из-за одного отказа. Из-за того, что Рэн не пустил его на видеозвонок. Из-за собственной слабости он был готов калечить невинных людей. Слезы всё-таки брызнули из глаз, и он быстро вытер их рукавом. Лукас смотрел на него. Молча. Потом медленно, осторожно приобнял за плечи и уложил голову друга себе на плечо. — Всё, — тихо сказал он. — Понял. Юдзу всхлипывал, уткнувшись в его плечо. Лукас гладил его по тёмным волосам. — Если ты решил — я приму, — сказал он наконец. — Кем захочешь быть, тем и будешь. Я всегда буду рядом. *** После этого разговора на душе стало легче и у пленника впервые за долгое время разыгрался аппетит. На ужин принесли суп. Морковный. Он был точь-в-точь как у тети Ханы — тот же набор пряностей, та же густота. За окном начиналась песчаная буря. Небо заволакивало жёлтой мглой, песок бился в стёкла, но здесь, в палате, было тепло и уютно. Как дома. Юдзу ел медленно, с наслаждением. Заедал мягким хлебом. — Очень вкусно! — выдохнул юноша, доев всё. Хэин улыбнулся. — Повара Третьего сектора постарались. Юдзу замер. Атмосфера в палате рухнула. Тёплое, уютное настроение исчезло, сменившись ледяной тишиной. — Это они делали? Хэин побледнел. Леон застыл с кружкой в руке. Юдзу смотрел на остатки супа и чувствовал, как внутри закипает знакомая горечь. Рэн. Опять Рэн. Выяснил рецепт, достал продукты, приказал сварить. Сжал кулаки. Первый порыв — сбежать в уборную и вылюнуть всё. Пусть знает, что его подачки не нужны. Но он заставил себя дышать. Повара не виноваты. Простые кухарки, которые старались, готовили, вкладывали душу. Они не заслуживали, чтобы их труд выплёвывали в унитаз из-за какого-то насильника. Медленно выдохнул. Разжал кулаки. — Спасибо, — сказал он тихо. — Передайте им, что очень вкусно. Хэин и Леон переглянулись. — Хорошо. Обязательно передадим. *** Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, юноша начал помогать в лазарете. Поначалу Леон отнекивался — говорил, что пациенту нужен покой. Но Юдзу настоял. — Мне нужно чем-то заниматься, — сказал он. — Иначе я сойду с ума. Ему дали простую работу: стерилизовать инструменты, сортировать поступившие лекарства, вести учёт. Ничего сложного, ничего, что требовало бы настоящего врачебного мастерства. Но даже это отвлекало. Он сидел за столом, пересчитывая ампулы, сверяя списки с тетрадью, и чувствовал, как мысли успокаиваются. Работа помогала не думать. Не вспоминать. В этот момент он и услышал шаги. — Хэин, тут не хватает шприцов, — сказал он, не оборачиваясь. — В списке двадцать, а по факту… Обернулся. В дверях стоял Он. Юдзу застыл. Паника ударила в голову мгновенно. Тело отозвалось фантомной болью — шея и спина будто снова горели от укусов и засосов. Он попятился, вжимаясь в стеллаж. Рэн стоял в двух метрах. В руках у него была какая-то коробка. Юдзу даже не смотрел — всё внимание было приковано к серым глазам, которые смотрели на него в упор. Из подсобки вышел Хэин. — Юдзу, звал? — начал он и осекся, увидев гостя. Лицо Хэина исказилось ненавистью. Рэн постоял секунду. Молча развернулся и вышел. На столике у двери осталась коробка. В ней оказалась клубника. Крупная, алая, невозможная для этих бесплодных земель. Такая, какую Юдзу любил. Но пленник даже не прикоснулся к ней. Зато гости, заглянувшие вечером, с радостью умяли половину. — Слушай, ну клубника-то! Даже лучше нашей ковчежской! — выдыхал Нилл с набитым ртом. — Где они её берут? — Очень вкусно, — согласился Лукас, который вообще не особо любил ягоды, но тут не мог скрыть восторга. — Юдзу, а ты чего не ешь? Тот только покачал головой. Ужас снова стал обыденностью. Рэн приходил почти каждый день. Он не приближался, просто стоял в дверях и смотрел — тяжело, цепко, собственнически. Юдзу каждый раз прятался за спинами Леона или Хэина, не желая даже на секунду пересекаться с ним взглядами. А на столе неизменно появлялись подношения: шоколад, варенье, ягоды. Юдзу отдавал их другим пленным. Даже Леон и Хэин, которые относились к лидеру Третьего с отторжением, пару раз не удержались — попробовали шоколад за вечерним чаем. Юдзу не осуждал. За семь месяцев в Пустоши они забыли вкус нормальной еды. Психика просила сладкого, просила хоть какого-то утешения. *** Однажды Он всё же подловил момент. Юдзу остался один. Леона вызвали в Первый сектор — там открывался новый лазарет, и профессора попросили провести лекцию для молодых Псов. Хэин был в операционной, ставил гипс бойцу. В общем зале лазарета было пусто. — Один? — раздался голос за спиной. Юдзу дёрнулся. Рэн стоял в дверях. Не помня себя от страха, пленник юркнул в свою палату. Замка не было, подпереть дверь было нечем. Он просто сел на койку, подтянув колени к подбородку, и задрожал. Молился, чтобы Рэн не зашёл. Но Рэн зашёл. Дверь медленно отворилась. Шаги — мерные, спокойные — приблизились. Юдзу не смотрел. Уткнулся лицом в колени, вжался в стену, пытаясь стать маленьким, невидимым, незаметным. — Как ты? — спросил Рэн. Голос был хриплым, тихим. Юдзу молчал. Страх перевешивал гордость. Он помнил, что бывает, когда показываешь характер этому человеку. Теперь выбрал тактику камня — не видеть, не слышать, не существовать. Рэн поставил на край койки коробку — очередные сладости. Постоял минуту, глядя на сжавшегося в комок пленника. — Юдзу, — сказал он. Пауза. — Тот вечер...Больше не повторится. Обещаю. Юдзу затрясло. Внутри всё вскипело от ядовитой, жгучей несправедливости. Не прости. Не «мне жаль». А «больше не повторится». Словно они — пара, у которой был неудачный секс. Словно можно просто пообещать быть аккуратнее — и всё наладится. Пустошевец не умел извиняться. Юдзу знал это. Никогда, ни за что, ни перед кем. И сейчас он не извинялся. Он просто констатировал: ошибка совершена, вывод сделан, можно продолжать. Юдзу молчал. Сидел, вжавшись в стену, и молчал. Рэн постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел. Коробка с дорогими конфетами осталась лежать на койке.