Метка

К десятому дню боль перестала быть острой и превратилась в привычную тяжесть — как камень, который носишь за пазухой и уже не замечаешь, пока не пошевелишься резко. Юдзу научился двигаться осторожно. Садился теперь боком, плавно, — и каждый раз выдыхал, когда тело прощало ему это движение. Синяки на боках выцвели до болезненной желтизны, а укусы на ключицах покрылись сухими корками, которые он тайком отколупывал под одеялом. Но главное было не в коже. Главное было в груди. Дышалось легко. Впервые за долгое время — легко. Леон и Хэин выстроили вокруг его палаты невидимую стену. Все десять дней они буквально жили в лазарете, даря Юдзу то самое забытое чувство безопасности, в котором он так нуждался. Они дежурили у постели, следили, чтобы младший съедал всё до последней капли, и пресекали любые попытки встать раньше времени. Капельницы, графики, инъекции — они оберегали его с какой-то особенной чуткостью и заботой. Единственным связующим звеном с реальностью был Лукас. Визиты друга успокаивали лучше любых лекарств. А на одиннадцатый день всё изменилось. Юдзу только начал ощущать себя окрепшим, как утром в лазарет вошёл посыльный от Старейшин. Коротко, без эмоций сказал: — Сегодня в четырнадцать часов личный видеозвонок с Ковчегом. Готовьте пленника. И ушёл. Через час принесли робу. Чистую, отглаженную, пахнущую свежей тканью. Юдзу стоял перед ней и не мог пошевелиться. Сегодня. Личный созвон. Он сможет увидеть своих сограждан. Сможет рассказать. Всё расскажет. Уже представлял, как посмотрит в камеру, как произнесёт первые слова, как на том конце экрана побледнеют лица. Как начнётся скандал. Как Ковчег вмешается. Как его заберут. Юдзу одевался медленно, старательно, будто готовился к самому важному экзамену в жизни. И не замечал, как Леон нервно расхаживает по комнате. Мужчина топтался рядом, то подходил, то отходил, мял в руках край халата. Открывал рот — и снова закрывал. Юдзу увидел это только когда уже застегнул последнюю пуговицу. — Профессор? — он обернулся. — Что-то случилось? Тот вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным. — Нет! То есть… да… Юдзу, мне нужно тебе кое-что сказать. Юноша замер. Что-то в его голосе было не так. — Я говорил с Мирной, — выдохнул Леон. — Вчера. Она обещала… если Ковчег не узнает о… ну, о том, что произошло… она ускорит переговоры. Лично проследит, чтобы нас забрали в первую очередь. Всех. Юдзу смотрел на него, не понимая. Профессор говорил с Мирной? Но последние дни он совсем не покидал лазарет. — То есть… — Не говори им, — Леон шагнул ближе. Глаза у него были лихорадочные. — Не говори про Рэна. Скажи, что приступ астмы случился из-за пыли, из-за погоды, из-за чего угодно. Что тебя хорошо лечили. Что с тобой всё в порядке. — Но… — Юдзу попятился. — Но я должен… они должны знать… меня… — Знаю, — Леон вцепился в его руку. Ладонь была влажной и липкой от пота. — Знаю, Юдзу. Но если ты скажешь — начнётся такое… Старейшины закроют все переговоры, Ковчег будет требовать расследования, Пустошь упрётся, это затянется на месяцы. А Мирна обещала… она обещала, что если мы промолчим, нас вернут через две-три недели. Всех. Тебя, меня, Хэина, Лукаса. Всех. Юдзу смотрел в его глаза и видел там страх. — Вы уверены? — спросил он тихо. — Уверен, — выдохнул Леон. — Поверь мне, Юдзу. Я не хочу, чтобы ты молчал. Но так будет лучше для всех. Для тебя в первую очередь. Юдзу некоторое время оставался молчаливым. Потом перевёл взгляд на робу. На чистую, светлую ткань. Он так хотел рассказать. Так мечтал об этом моменте. Но если это задержит возвращение… если из-за этого все остальные застрянут здесь ещё на месяцы… — Хорошо, — сказал он наконец. — Я промолчу. Леон выдохнул. Так, будто сам только что избежал смерти. А Юдзу отвернулся к стене и зажмурился. Главное — вернуться. Ганц пришёл за ним за час до звонка. За все две недели, что Юдзу провёл в лазарете, тот ни разу не навестил его лично, хотя юноша знал: все эти фрукты, чистая одежда и редкие книги появлялись в палате не без его участия. Ганц передавал их через профессора, сам не заходя. Словно боялся переступить порог. Когда дверь открылась без стука — пустошевец замер на пороге. Он мялся, переминался с ноги на ногу, смотрел куда-то в сторону, на стеллажи с бинтами, на пол, на потолок — куда угодно, только не на пленника. Юдзу сидел на койке, одетый в чистую выданную одежду. Волосы подстригли — Хэин постарался, убрал отросшие, спутанные пряди, вернув ему аккуратный вид. Воротник робы был высоким, глухим — он скрывал всё, что должно было остаться скрытым. Пленник выглядел почти так же, как в день своего отъезда из Ковчега, если не считать потухшего взгляда. Ганц наконец поднял на него глаза и замер. На лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с горечью. — Хорошо выглядишь, — сказал он. И добавил, чуть помявшись: — Белый тебе к лицу. Идём. Нас ждут. Юдзу не знал, что ответить. Просто кивнул. Ганц вышел первым. Зал Старейшин удивлял своим масштабом. Юдзу никогда не был в этой части базы. Огромное сводчатое помещение с холодными каменными стенами, в центре которого стоял старый, но исправный кинопроектор. На противоположную стену отсвечивала картинка — зернистая, чуть дрожащая, но четкая. Когда связь установилась, на стене появилось изображение зала заседаний. В центре сидела Ирма Стоун — ведущий дипломат и политик, чьё лицо Юдзу часто видел в новостных сводках. Рядом с ней располагались члены Совета — строгие, в отглаженных мундирах и дорогих костюмах. Для Ковчега это была официальная проверка «ценного актива». Для Юдзу — пытка. Старейшины Псов расположились по бокам. Мирна, Варг, ещё несколько человек, чьих имён пленник не знал. Ганц стоял в стороне, у стены. Леон — рядом с ним, напряжённый, как струна. — Гражданин Юдзу, приветствую вас, — голос Ирмы звучал сухо и профессионально. — Мы проводим плановую инспекцию условий вашего содержания. Пожалуйста, ответьте: как вы оцениваете обращение с вами? Он на миг задумался. В голове всплыли не слова, а ощущения: хриплое дыхание прямо в ухо, липкая влага чужого пота, смешивающаяся с его собственными слезами, и этот едкий, ничем не вымываемый запах спермы, пропитавший, казалось, сами его кости. Тяжесть Рэна была такой реальной, что Юдзу едва не пошатнулся, чувствуя, как под чистой белой одеждой всё тело горит от фантомных прикосновений и грубого входа. — Гражданин Юдзу? Вы меня слышите? — голос женщины, прозвучавший чуть громче, заставил его вздрогнуть. Наваждение исчезло рывком. Ощущение тяжелых ладоней на бедрах исчезло так же внезапно, как и появилось. Юдзу судорожно вдохнул и заставил себя сфокусировать взгляд на экране. — Да, — его голос прозвучал глухо, но уверенно. — Простите. Задумался. Всё в порядке. Условия содержания... хорошие. Жалоб нет. — Уточните, пожалуйста, что стало причиной приступа астмы две недели назад? — Приступ был вызван моей собственной неосторожностью. Я зашёл в технические коридоры, где системы фильтрации работают хуже. Условия содержания... удовлетворительные. Профессор Леон и доктор Хэин постоянно следят за моим состоянием и обеспечивают необходимый медицинский уход. Претензий нет. Он говорил и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — Какие-либо жалобы имеются? — уточнила Ирма. Юдзу сделал паузу. Всего на секунду. За его спиной повисла тяжёлая, липкая тишина. Леон сцепил пальцы в замок, а Ганц едва заметно положил руку на рукоять ножа — привычный жест напряжения. — Нет, — ответил Юдзу. — Жалоб нет. Ирма кивнула, что-то пометила в своих бумагах. Затем подняла светлые глаза. — Среди членов совета сегодня присутствует ваш близкий родственник. Вам разрешено короткое личное обращение. Юдзу перестал дышать. Весь зал Старейшин перестал для него существовать — остался только зернистый прямоугольник света на стене. Из-за плеча Ирмы показалась фигура. Тётя Хана. Лицо тёти потеряло привычную мягкую белизну, осунулось. Строгий серый пиджак только подчеркивал, как сильно она похудела. Карие глаза, всегда светившиеся спокойствием, теперь блестели от слёз. Она смотрела на него сквозь тысячи миль, и Юдзу видел, как дрожат её губы. — Юдзу... мальчик мой, — выдохнула она, и её голос, такой родной и теплый, чуть не разрушил его самообладание. Вокруг них была толпа зрителей: Старейшины с любопытством наблюдали за реакцией «товара»; Совет Ковчега фиксировал каждое слово. — Тётя… — Как ты? — Хана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла мученической.— Ты так похудел... Тебя кормят? Ты не мерзнешь? Юдзу сглотнул ком в горле. Ему хотелось кричать, просить, чтобы его забрали прямо сейчас, но он помнил обещание профессору. Сейчас от его слов зависели жизни ребят и их общий шанс на возвращение. — Со мной всё в порядке, правда, — он выдавил подобие улыбки. — Недавно мне даже приготовили морковный суп. Представляешь? Точь-в-точь как ты всегда готовила. Здесь хорошие люди, они стараются... Внутри всё обожгло горечью. Он только что упомянул суп, который был приготовлен с его подачки. Рэн незримо стоял за плечом даже сейчас, вплетаясь в каждое сказанное слово. — Надо же… Я знала, что твоё доброе сердце везде найдет друзей. Держись, Юдзу. Мы все ждём вас. Совсем немного осталось. Юдзу кивнул. — Я вернусь, — сказал он. — Обязательно. Ирма деликатно кашлянула. Хана кивнула, бросила на племянника последний взгляд — полный любви, боли и надежды — и отошла назад, в тень зала совета. Когда экран погас, в зале Старейшин воцарилась удушливая тишина. Ожидаемое облегчение так и не пришло; вместо него в груди поселилась свинцовая, давящая тяжесть. Вернувшись в лазарет, он пытался занять себя привычными делами: поправлял склянки на полках, перекладывал инструменты, старался сосредоточиться на чём-то осязаемом. Но всё валилось из рук. Перед глазами стояло осунувшееся лицо тёти и её полные слёз глаза, которым он только что так нагло соврал. В конце концов Юдзу сдался. Он присел на край койки и взял в руки потрёпанную книгу по истории Старого Мира. Надеялся уйти с головой в рассказы о временах, когда люди не знали Пустоши, а города не превратились в руины. Но чтение не шло — буквы расплывались перед глазами. Юдзу замер, бесцельно глядя в страницу, и в этот момент покой взорвался. Удар двери о стену заставил его вздрогнуть, едва не выронив книгу из рук. — Док Ю! — этот визг он узнал бы из тысячи. Арно влетел в палату как вихрь — рыжие пряди торчали во все стороны, глаза горели, на лице сияла широченная улыбка, в которой всё ещё не хватало двух нижних зубов. Никакие запреты и правила лазарета не могли его сейчас остановить. С разбегу он прыгнул на койку, обхватив ковчежца так сильно, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Док Ю! Док Ю! Ты живой! А я думал… мне Натка сказала, что ты заболел, а я думал, ты помрёшь, как мамка, как Ярно, а ты живой! Юдзу обнял его в ответ и почувствовал, как к горлу подступает знакомый тёплый ком. Арно пах чем-то новым — чужим сектором, другой едой, другой жизнью. Но сам он был тот же. Его мальчик. Его рыжий, неугомонный, бесстрашный мальчик. — Я живой, — прошептал пленник, зарываясь лицом в его отросшие волосы. — Я здесь. Я никуда не делся. Арно сопел ему в плечо и, кажется, даже не стеснялся того, что глаза были на мокром месте. Юдзу чувствовал, как вздрагивают худые плечи, и гладил его по спине, шептал что-то бессвязное, утешительное. — Ну ты чего, — бормотал он. — Ну всё же хорошо. Я здесь. Мы вместе. — Ага, — шмыгнул носом Арно. — Вместе. Он отстранился, чтобы лучше видеть Юдзу, и радость в его глазах мгновенно сменилась тревогой. Мальчик нахмурился: — Док Ю, ты чего такой худой? Тебя тут не кормят, что ли? — Арно потрогал его за острые скулы своими маленькими ладонями. — У нас в Пятом поварихи — во! Добрые! Идём лучше к нам, там весело. Только эта… ну… бесит страшно, ходит за мной хвостом, проходу не даёт… Он не договорил. Дверь снова открылась. На пороге стояла маленькая Гретта. В смешных штанишках и курточке — видно, что с чужого плеча. Волосы — два светлых хвостика, такие нежные, что казались пуховыми, почти прозрачными в тусклом свете лампы. Но глаза. Глаза были серьёзными. Очень светлыми, почти прозрачно-голубыми. И шрам. Тонкая белая ниточка от виска до подбородка. Девочка смотрела на Юдзу в упор, не мигая, изучая его как диковинного зверька. Потом перевела взгляд на Арно и нахмурилась. — Ну вот опять, — простонал Арно. — Док, это она. Та самая. Которая за мной хвостом. Слышь ты, страшила, брысь отсюда! — Я не страшила, — серьёзно ответила Гретта. — Я хочу играть. В дверях неожиданно появился Ганц. Он только вошёл и, услышав слова подростка, внезапно рявкнул так, что тот подпрыгнул: — Совсем страх потерял, щенок?! — зам. навис над Арно, как грозовая туча. — Кого ты страшилой назвал?! На неё посмотри: порода! Кремень! Истинная пустошевская женщина! Да она через десять лет одним взглядом будет гарнизоны строить. А ну извинился! Мальчишка вжал голову в плечи и юркнул за спину Юдзу. Ганц перевел взгляд на ковчежца, и вся его напускная ярость мгновенно испарилась. Он неловко кашлянул, поправил портупею и коротко, почти виновато кивнул. В этом мимолётном взгляде Юдзу увидел не сурового зама, а обычного отца, который сам не знал, как сблизиться с дочкой. Следом зашла Натаррия. Массивная, суровая, с собранными в хвост волосами. — Что за шум? — спросила она вместо приветствия. — Аж в коридоре слышно, — охранница подошла к койке и бесцеремонно сунула Юдзу в руки свёрток. — Держи, док. Девки наши напекли. Велели передать, чтоб поправлялся. Юдзу развернул ткань и ахнул. Пирожки. Румяные, тёплые ещё, пахнущие сдобой и какой-то ягодой. Ната где-то раздобыла старый чайник, и они устроились прямо здесь, вокруг койки. Впятером. В воздухе поплыл пар от некрепкого чая, смешиваясь с ароматом выпечки, и на какое-то время стены лазарета раздвинулись, превращаясь в нечто похожее на настоящий дом. Ганц, чьи ладони были испещрены мозолями и шрамами, с поразительной нежностью пытался накормить дочь. — Ну, Грети, съешь хоть кусочек, — уговаривал он, поднося к её рту отломленный край теста. — Гляди, какой зажаристый. Но «истинная женщина Пустоши» была непреклонна. Она с серьезным видом отобрала у отца пирожок, хладнокровно расковыряла его и, выудив оттуда всю картошку, съела только её. Зато Арно в уговорах не нуждался. Пока Ганц сражался за единственный укус для дочки, мальчишка работал за троих: уплетал пирожки с такой скоростью, что только щеки ходили ходуном. Оставив обломки теста на коленях Ганца, девочка спрыгнула с табурета и отправилась исследовать комнату. С того дня это стало своего рода ритуалом: едва заканчивался обед, в лазарете появлялись дети. Арно носился по общему залу как угорелый, трогал всё подряд, задавал тысячу вопросов и постоянно шипел на Гретту, которая ходила за ним хвостом. Девочка была невероятно упрямой — на замечания не обижалась, на крики не реагировала, просто продолжала смотреть. Упрямо. Серьезно. Будто ставила галочку в списке дел на сегодня: „проследить за Арно“. Лукас, когда заходил, сразу оказывался в центре детской возни. Он сажал Гретту на колени и показывал ей свои рисунки, а Арно крутился рядом и критиковал: — Нос слишком длинный. И уши не такие. — Сам рисуй, — огрызался Лукас, но беззлобно. Он вообще удивительно легко находил общий язык с детьми. Часами мог сидеть с ними на полу за рисованием или рассказами о Ковчеге — а маленькие слушатели внимали ему, разинув рты. Ната приходила с ними. Садилась в углу, пила чай, смотрела на эту кутерьму с философским спокойствием. Даже Леон и Хэин, поначалу ворчавшие на «детсад», постепенно сдались. Юдзу не раз ловил профессора на том, что тот тайком подкладывает детворе конфеты, а Хэин перестал вздрагивать, когда они с грохотом сносили штатив. Эта суета вытесняла из головы холодные стены Зала Старейшин и вкус лжи, оставшийся после видеозвонка. Здесь, среди детского смеха и запаха пирожков, дышалось легче. *** Однажды Хэин зашёл к нему с неожиданным предложением: — Хочешь прогуляться? В Четвёртый сектор. Сефелиус пригласил. Юдзу удивился. — Можно? — Конечно, — Хэин улыбнулся. — Не бойся. Я буду рядом. Четвёртый сектор встретил его непривычной тишиной и влажным, напоённым ароматами зелени воздухом. Это место разительно отличалось от остальной базы. Здесь не было грубого железа и серого металла; всё казалось более утончённым, выверенным. Но жемчужиной сектора оказалась огромная оранжерея — личные владения Старейшины Седрика. Когда они вошли внутрь, Юдзу замер. Стеклянные своды удерживали густое тепло, а всё пространство вокруг было буквально затоплено красным. Розы были повсюду. Тяжёлые бутоны теснились в кадках и густо оплетали шпалеры, превращая оранжерею в бесконечный рубиновый лабиринт. — Красиво, правда? — раздался негромкий, бархатистый голос. Юдзу обернулся. К ним шёл Сефелиус. Лидер Четвёртого сектора выглядел… утончённо. Длинные тёмные волосы, аккуратная одежда, спокойные манеры. Он не походил на пустошевца — скорее на того, кого можно было встретить в Ковчеге на каком-нибудь светском приёме. — Очень, — честно ответил Юдзу. Мужчина улыбнулся, кивнул Хэину с какой-то особенной теплотой. Юдзу заметил, как коллега чуть расслабился рядом с ним, как изменился его голос — стал мягче, спокойнее. Они гуляли по теплице, слушали, как Сефелиус рассказывает о сортах роз, о том, как непросто их выращивать в условиях Пустоши. Говорил он легко, без напыщенности, и Юдзу поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему просто приятно находиться рядом с человеком. А потом среди роз мелькнула фигура. Старик. Высокий, с длинными седыми волосами, в тяжёлой, богато расшитой одежде. Он стоял неподвижно, глядя на один из кустов, и что-то тихо бормотал себе под нос. Старейшина Седрик. Юдзу видел его всего пару раз за все месяцы плена. Один из Старейшин, но почему-то всегда остававшийся в тени. На звонке с Ковчегом его не было, на советах он появлялся редко. — Отец, — мягко позвал Сефелиус. — Мы здесь. Седрик обернулся. Взгляд его был рассеянным, чуть потерянным. Он посмотрел на сына, потом на Хэина, потом на Юдзу — и в глазах мелькнуло недоумение. — А это кто? — спросил он тихо. — Новый садовник? Сефелиус вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения — только бесконечная усталость. — Это гости, отец. Мы просто гуляем. — А-а, — протянул Седрик. — Гуляйте, гуляйте. А я тут… розы смотрю. Он снова отвернулся к кусту и забормотал что-то неразборчивое. Юдзу в шоке перевёл взгляд на Хэина. Тот ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул. Деменция. Стало не по себе. Старейшина, один из столпов Стальных Псов, медленно угасал, теряясь в лабиринтах собственной памяти. Ужин накрыли здесь же, в саду, за длинным столом. Стеклянная крыша отражала свет ламп, создавая иллюзию звёздного неба. Они ели вчетвером под негромкий стрёкот сверчков. Еда была изысканной, беседа — вежливой, а старый Седрик иногда улыбался Юдзу, принимая его за кого-то из своего прошлого. В этот вечер юноша почти поверил, что Пустошь может быть милосердной. Он сидел среди роз, слушал тихий голос Сефелиуса и на мгновение забыл, что за порогом этой стеклянной сказки, в тенях Третьего сектора уже пульсировало чужое, тяжёлое ожидание. *** За всю жизнь к нему прикасались только с тремя целями. Ударить. Кулаки, приклады, ноги. В драках, в разборках, в рейдах. Тело запоминало это на уровне рефлексов — уклоняться, блокировать, бить в ответ. Убить. Ножи, осколки, чужие пальцы на горле. Эти прикосновения оставляли не только шрамы на коже, но и след в нервной системе — постоянную готовность к атаке. Заняться сексом. Редко. Быстро. Без имён и лиц. Никто не задерживался дольше, чем нужно. Касание без причины. Без выгоды. Без цели. Просто так. Этого в его жизни не существовало. А потом появился Он и начал делать вещи, которых Рэн не понимал, но которые тело регистрировало мгновенно. Перевязки. Тонкие пальцы касались ран, и это не причиняло боли. Осмотры. Прохладные подушечки нажимали на кожу там, где ныли старые травмы, и боль отступала. Массаж. Просто растирание мышц после тяжёлого рейда. Без подтекста, без скрытой угрозы, без ожидания. Тело запомнило. Тело захотело ещё. Рэн не анализировал это. Просто в какой-то момент обнаружил, что уже не может без этого. Зависимость сформировалась без его участия. Как дыхание. Теперь каждый день находил время, чтобы прийти в лазарет. Вставал в дверях, прислонялся к косяку и просто смотрел. На линию шеи, открытую воротом рубашки. На прядь волос, упавшую на лоб. На ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Просто смотрел. Ждал. Ждал, что Юдзу хотя бы поднимет глаза. Хотя бы скользнёт по нему взглядом — пусть испуганным, пусть ненавидящим, любым. Только бы признал его существование. Только бы дал эту крошечную привилегию — быть увиденным. Юдзу не поднимал глаз. Он знал, что Рэн здесь. Пустошевец видел это по тому, как напрягались его плечи, как пальцы сильнее сжимали ручку, как он замирал на секунду, когда тень падала на порог. Знал — и не смотрел. Упорно, демонстративно. Один раз Рэн сделал шаг внутрь. Всего один шаг. Юдзу вскинул голову. Их взгляды встретились на долю секунды — и в глазах плеснулся животный, беспросветный ужас. Он дёрнулся назад. Вжался в стену, вдавился в неё так, будто хотел провалиться сквозь металл. Заметался взглядом, ища спасения. Другой медик тут же вылетел из подсобки, встал рядом, сжав кулаки. Глаза чужака смотрели на Рэна с ненавистью и страхом. Но ему было плевать. Он смотрел туда, где за его спиной пряталось то единственное, что ему было нужно. Юдзу не выглядывал. Только край рукава виднелся из-за чужого плеча — и даже этот край мелко дрожал. Рэн мог бы пройти. Мог бы отшвырнуть другого медика, схватить Юдзу, утащить. Тело зудело от желания сделать это. Но он помнил. Синие губы, хрипы, безжизненное тело в простыне. Поэтому стоял. Смотрел. Уходил. В тот вечер он вернулся в спальню за полночь. Работал до изнеможения. Разобрал все накопившиеся вопросы, провёл три встречи, которые можно было отложить, проверил лично два дальних поста. Вколотил себя в состояние, когда тело должно было отключиться просто от усталости. Не отключилось. Стоял посреди комнаты и не знал, что делать дальше. В спальне было пусто. Разделся. Механически, как делал всегда. Бросил одежду на стул. Лёг на кровать. Сначала просто лежал, глядя в потолок. Потом комната начала звучать. Не вслух — внутри. В голове. Воспоминания, вплетённые в тишину, становились отчётливее реальных звуков. 06:00. Пробуждение. Вдох. Первый звук дня — не голос, не шаги. Просто вдох. Глубокий, носом, в его затылок. Рука уже лежит на талии. Тёплая, тяжёлая. Проверяет, что тело рядом. Что не исчезло за ночь. Шорох. Волосы под пальцами. Мягкие, тонкие. Пальцы перебирают пряди, скользят, опускаются на шею. Там бьётся пульс — ровно, спокойно. Вдох. Ещё один. Теперь в шею, под волосами. Запах — тёплый, сонный, свой. Рэн вдыхает и чувствует, как гул в голове затихает. Поцелуй. Долгий, в плечо. Юдзу вздыхает во сне, дёргает лопаткой. Рэн целует снова. В шею, в уголок губ, в закрытое веко. Кожа под губами тёплая. Юдзу мычит, пытается отвернуться. Рэн даёт ему отодвинуться и тут же придвигается сам. Дышит в затылок. Слушает. 06:30. Подъём. Шорох одеяла. Рэн садится на кровати. Шаги к двери. Щелчок замка в ванной. Шум воды — быстрый, энергичный, минута-две. Скрип двери обратно. Шаги к выходу из спальни. Голос в коридоре, обращённый к патрульному: — Завтрак. Лёгкий скрип подошв в коридоре. Чирк зажигалки. Запах дыма. Тишина. Только редкие затяжки и гул вентиляции. Через несколько минут — шаги. Глухой стук подноса о тумбу у двери. Боец уходит, не заходя. Рэн тушит сигарету. Возвращается. Идёт к кровати. Садится на край. Шёпот. — Вставай. Завтрак готов. Юдзу сопит, не двигается. Рэн касается его плеча. Легко трясёт. Целует в макушку. Коротко, сухо. Просто метка, просто подтверждение: я здесь, ты здесь, всё идёт как надо. Он открывает глаза. Мутные, сонные. Смотрит исподлобья. Рэн смотрит в ответ. Ни слова. Просто несколько секунд тишины. Потом садится. Свешивает ноги с кровати. Шаги босых ног к ванной. Щелчок замка. Шум воды — долгий, ровный. Рэн сидит на кровати. Ждёт. 07:00. Завтрак. Шум воды стихает. Щелчок замка. Шаги обратно. Юдзу выходит — влажные волосы, чистая кожа. Садится на кровать, заворачиваясь в халат. Рэн ставит поднос между ними. Звяк ложки о тарелку. Хруст хлеба. Глоток чая. Юдзу ест медленно. Рэн смотрит, как двигаются его челюсти. Сам ест быстро, просто закидывает в себя. Не чувствует вкуса, но еда кажется другой. Потому что рядом. — Сегодня рейд на западные выработки, — говорит он, не сводя глаз. — Вернусь к ужину. Юдзу кивает. Тишина. Только звуки еды. Рэн тянется, касается тонкого запястья. Проводит пальцем по косточке, по голубой вене под кожей. Чувствует пульс. Убирает руку. Доедают молча. 07:30. Уход. Шорох куртки. Звяк оружия на поясе. Скрип двери. Шаги удаляются. Стихают. Тишина. Теперь комната слышит гул вентиляции. Далекие шаги в коридоре — патрульные сменяют друг друга. Иногда — голоса, приглушённые стенами, неразборчивые. Солнце ползёт по стене. Пыль танцует в луче. Ничего не происходит. Комната ждёт. 20:00. Ужин. Звяк. Тарелка о стол. Лёгкий, чистый звон керамики. Рэн ест. Юдзу сидит напротив. Молчит. Передвигает еду по тарелке, изредка подносит ложку ко рту. А Рэн говорит. Низкий, ровный голос звучит в его памяти так же ясно, как если бы это происходило сейчас. — Завтра на северные склады. Старики в Совете опять скулят о пайках, придется всё разгребать. Он выгружает всё. Планы, проблемы, разборки. Говорит в тишину, которая не требует ответа, не оценивает, не перебивает. Паузы между фразами — не ожидание. Просто смена темы. Юдзу изредка кивает, если Рэн случайно встречается с ним взглядом. Иногда коротко отвечает, если вопрос о медицине или лазарете. И снова тишина. Потом — стук. Отодвинутый стул. — Идём. 21:00. Ритуал. Шум воды. Сначала быстрый, энергичный. Рэн моется всегда одинаково — залез, смыл грязь, вылез. Никаких излишеств. Потом — тихий, долгий, ровный. Юдзу моется иначе. Медленно, тщательно. Рэн сидит на краю кровати и слушает. В голове тихо. Впервые за день — тихо. Шорох. Полотенце. Встаёт, берёт сухую ткань и вытирает его сам. Спина, лопатки, влажные волосы. Чуть грубовато, но тщательно. Пальцы скользят по бледной коже — Юдзу вздрагивает. Каждый раз. Тихий вздох. Рэн проводит полотенцем ниже. Поясница. Копчик. Ещё ниже. Ткань скользит между ягодиц — и Юдзу выдыхает. Коротко. Сдавленно. Рэн замирает на секунду, впитывая этот звук. Потом продолжает. Медленно. Там, между. Иногда он не выдерживает. Глухой стук. Юдзу прижат лицом к кафелю. Рэн наваливается сзади. Руки сжимают, мнут. Причмокивания. Вздохи. Всхлипы. — Р-рэн… — сдавленный выдох, почти беззвучный. В ответ — только рык, прижатый к коже, и руки, раздвигающие ягодицы шире. Язык туда. Горячий. Настойчивый. Вылизывает до тех пор, пока Юдзу не начинает мелко дрожать и цепляться пальцами за кафель. — Тихо, — шепчет Рэн в самое чувствительное место, и от этого шёпота по телу идёт дрожь. Звуки громче. Влажнее. Всхлип. Стон. Рэн пьёт их. 21:40. Исследование. Тяжёлый глухой звук — тело Юдзу падает на кровать. Не бросок. Контролируемое, почти бережное укладывание. Рэн всегда следит, чтобы тот не ударился. Влажные, долгие причмокивания. Поцелуи. Глубокие. С языком. Не только в губы. Всюду. Веки, шея, ключицы, внутренняя сторона запястий, бедер, сгибы локтей, колени. Он целует его везде, изучая, запоминая, оставляя метки. Звук присасывания и лёгкого чавканья — кожа втягивается в рот, багровеет. — Мой, — шепчет он, отрываясь на секунду. — Всё моё. Не вопросы. Утверждения. Ровное, тяжёлое дыхание Рэна и прерывистое, поверхностное — Юдзу. Иногда — рвотные позывы, тихие, сдерживаемые. Рэн шипит сквозь зубы: — Глотай. Всё моё должно остаться внутри. Скрип кровати. Ритмичный, жёсткий, но не быстрый. Он растягивает процесс. Стоны Рэна — низкие, гортанные, похожие на рык облегчения. Стоны Юдзу — заглушённые в подушку или в ладонь. Потом — тишина. Минут на пять, на десять. Только тяжёлое дыхание двоих. Шум воды в раковине. Рэн приносит влажную тряпку и вытирает Юдзу сам. Медленно, методично, как завершающий штрих. 23:30. Монолог. Рэн лежит на спине. Юдзу рядом — неподвижный тёплый комок, прижавшийся к боку. Не обнимает в ответ. Не ищет близости. Просто есть. И этого хватает. Голос Рэна, хриплый, уставший, говорит в потолок. — Завтра оборудование, что ты просил, привезут. Я обещал. Будущее, в котором Юдзу неотъемлемая, подразумеваемая деталь. Последние слова перед сном: — Спи. Или просто — тяжёлая рука на тонкой талии. Печать. Сейчас рука Рэна лежала на пустой подушке. Холодной. Мятой. Без запаха. Он сжал пальцами ткань, пытаясь удержать хотя бы это. Хотя бы призрак. В голове начинал нарастать гул. Тот самый, который исчез семь месяцев назад и теперь возвращался — глухой, давящий, бесконечный. Рэн зажмурился. Комната молчала. Но её молчание было громче любого звука. *** Рэн не появлялся в лазарете, но знал всё. Уши были везде. Патрульные, техники, повара, носившие еду, даже пациенты — каждый докладывал. Кто приходит, сколько сидит, о чём говорят. Рэн сидел в своём кабинете, слушал сухие отчёты и чувствовал, как внутри закипает медленная, тягучая ярость. Лукас. Это имя всплывало слишком часто. Приходил каждый день. Сидел рядом. Смеялся. Рисовал какие-то грёбаные картинки. Рэн сжимал подлокотник кресла так, что дерево начинало потрескивать. Руки зудели от потребности найти это отродье и переломать ему кости одну за другой. Медленно. Чтобы больше не смел тянуться. Убью, — мелькало в голове. — Просто приду и убью. Но он помнил. Синие губы. Хрипы. Безжизненное тело, завёрнутое в простыню. Поэтому терпел. Сжимал кулаки до хруста и терпел. Потом пришла весть о звонке. Рэн знал, что Юдзу будет говорить с Ковчегом. Знал, что тот может рассказать всё. И когда ему передали, что он не выдал его, внутри что-то дрогнуло. Не облегчение — странное, болезненное тепло. Его Юдзу врал. Его Юдзу мог уничтожить его — одним словом, одной правдой. И не уничтожил. Но тепло быстро сменилось новым приступом бешенства, когда донесли об ужине в Четвёртом секторе. Сефелиус. Этот ублюдок с его манерами и розами. Сидел с Юдзу за одним столом. Дышал рядом с ним. Разговаривал. Улыбался. Соблазнял слащавыми речами — тем, чего Рэн дать не мог. Тем, что Рэн презирал. Нить терпения оборвалась. *** Леон вышел в коридор перекурить. День выдался тяжёлый, мысли путались, руки дрожали от недосыпа. Он прислонился к стене, чиркнул зажигалкой, затянулся… И подпрыгнул, едва не выронив сигарету. В двух шагах от него стоял Лидер Третьего. Как он подошёл так бесшумно — оставалось только гадать. Рэн возвышался над профессором, и от него веяло такой тяжёлой, давящей угрозой, что Леон почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки. — Лидер… — выдохнул он. — Я… что вы здесь делаете? — Выпиши его, — без предисловий сказал тот. Голос был ровным, но в нём чувствовалось что-то такое, от чего профессору захотелось провалиться сквозь землю. — Что? Но он ещё не… — Сегодня. Леон попытался возразить: — Ему нужно время. Я не могу просто взять и… Рэн шагнул ближе. Теперь между ними было всего пару сантиметров. Профессор физически ощущал исходящую от него волну холодной, едва сдерживаемой злости. — Ты выписываешь его сегодня, — тихо произнёс Рэн. — Или я приду за ним сам. И ты пожалеешь. Леон сглотнул. Колени предательски задрожали. — Я… хорошо. Хорошо, я понял. Рэн постоял ещё секунду, прожигая его взглядом и ушёл так же бесшумно, как появился. Леон ещё долго стоял, прижавшись спиной к стене. Пытался отдышаться. *** Этим же вечером Леон заглянул в палату. Юдзу только вернулся из Четвёртого сектора, и его было не узнать: в глазах теплилось непривычное воодушевление, а на бледных щеках проступил мягкий румянец. Он принёс сад с собой — в складках его одежды и в волосах всё ещё путался густой, дурманящий аромат роз. Увидев Леона, он улыбнулся. — Профессор! Вы не представляете, какие там розы… Хэин обещал, что мы ещё… — Юдзу, — перебил Леон. Голос у него был чужой, надтреснутый. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Юноша замер. — Ты возвращаешься в Третий сектор. Сначала он подумал, что ослышался. — Что? — Тебя выписывают, — Леон не смотрел ему в глаза. Мир ушёл из-под ног, когда он услышал приговор. Пленник схватился за край койки, чтобы не упасть. — Нет… нет, вы не можете… профессор, вы же обещали… вы говорили, что я здесь в безопасности… В голосе зазвучали истерические нотки. Юдзу смотрел на Леона, и в его глазах было столько ужаса, что профессору захотелось провалиться сквозь землю. — Я пытался, Юдзу, — заговорил Леон, хватая его за руку. — Я ходил к Старейшинам. Но они сказали… ты по документам приписан к Третьему сектору. Ты под его ответственностью. Они не могут просто взять и… Он говорил, и каждое слово было ложью. Чистой, трусливой ложью. Никуда не ходил. Испугался Рэна. Испугался за свою шкуру. — Я не могу. Профессор, я не могу к нему… вы знаете, что он… — Знаю, — Леон сжал его пальцы. Руки его дрожали. — Послушай меня. Из Ковчега скоро прибудет конвой для обмена. Это вопрос нескольких недель. Тебе нужно просто затаиться. Вернись к нему. Не провоцируй. Веди себя тихо. Юдзу смотрел на него и не верил своим ушам. — Если он что-то попытается сделать — сразу говори нам. Мы вмешаемся. Он не будет тебя трогать, Юдзу. Все мы за ним следим. Это единственный способ дожить до спасения. Понимаешь? Юдзу молчал. Внутри всё горело, разрывалось, кричало. Но слёз не было. Только пустота. — Понимаю, — выдохнул он наконец. — Я… я вернусь. Но при одном условии… Он замолчал, собираясь с мыслями. — Пусть у меня будет отдельная комната. Я не буду с ним… я не могу с ним. Передайте это. Леон кивнул. — Хорошо. Я передам. *** Ганц пришёл за ним поздно ночью. Юдзу сидел на койке, одетый, с сумкой в руках. В ней было немного вещей — книги, которые подарил Лукас, рисунки Арно, засушенный цветок из оранжереи Сефелиуса. Всё, что осталось от этих двух недель. Ганц мялся в дверях. — Ну что… пойдём? Юдзу кивнул. Встал. Ноги были ватными, но держали. Они шли по пустым коридорам. Лазарет остался позади. Потом — переход в Третий сектор. Знакомые стены, знакомый запах масла и металла. Ганц остановился у двери в бывшую каморку Юдзу. — Твоя комната, — сказал он, открывая дверь. Юдзу заглянул внутрь. Маленькое помещение, которое раньше использовали как склад, теперь было чисто выметено. Диван, тумбочка, стул. На тумбочке — лампа и графин с водой. — Босс распорядился, — тихо добавил Ганц. — Всё убрали, как ты просил. Юдзу не ответил. Просто вошёл, поставил сумку на стул и сел на диван. Ганц постоял в дверях, словно хотел что-то добавить, но не решился. Потом вышел и закрыл за собой дверь. Замок не щёлкнул. Юдзу уставился на дверную ручку. Замка не было. Он сидел, сжимая в пальцах край рубашки, и внутри всё начало сворачиваться в тугой, болезненный узел. Руки задрожали. Дыхание сбилось. Вскочил. Подбежал к двери. Заглянул в щель — с той стороны не было засова. Только ручка. Тонкая, хлипкая ручка, которую можно повернуть снаружи в любой момент. Сердце забилось где-то в горле. Юдзу рванул диван. Тот противно заскрипел ножками по полу, но он тащил, не обращая внимания, пока не прижал спинкой вплотную к двери. Проверил — шатается. Пододвинул ещё. Ещё. Пока диван не встал намертво, подперев ручку. Только тогда он выдохнул. Опустился на пол, прижался спиной к дивану, обхватил колени руками и замер. Вся радость от ужина, от роз, от тихих разговоров с Хэином — всё исчезло. Растворилось. Остался только этот дурацкий диван, подпирающий дверь, и сердце, колотящееся где-то в горле. Он снова здесь. В Третьем секторе. Рядом с ним. *** Через несколько часов петля захлопнулась. Он слышал их шаги в коридоре. Он чувствовал этот ритм суставами. Щелчок замка в соседней каморке отозвался в теле Рэна глубоким, почти болезненным спазмом облегчения. Наконец-то. Гул в ушах, терзавший его две недели, начал медленно затихать. За стеной, в трех метрах, дышал Он. Его тишина. Закрыл глаза. В висках больше не колотило. Пустошь за порогом могла гореть синим пламенем, Старейшины могли дохнуть от деменции, Ковчег мог слать свои конвои — всё это не имело значения. Юдзу был за стеной. Рэн наконец-то мог дышать.