Метка

Ночью Юдзу почти не спал. Это не было сном — так, забытьё, которое то и дело рвалось обратно в явь. Стоило закрыть глаза — и он снова чувствовал. Тёплое, тяжёлое дыхание на шее. Пальцы скользящие между ног. Губы, прижимающиеся к затылку. И ритмичные, грубые толчки, вгоняющие в матрас, от которых каждая мышца до сих пор гудела фантомной, унизительной болью. Он выныривал из этого морока несколько раз за ночь — задыхаясь, весь в ледяном поту, с колотящимся о самые рёбра сердцем. Судорожно цеплялся побелевшими пальцами в край одеяла, до рези в глазах всматривался в непроглядную темень и слушал гудящую тишину за дверью. В эти секунды он не мог понять: ему всё это мерещится, или Он действительно стоит сейчас прямо над ним во мраке? Взгляд лихорадочно выхватывал силуэт дивана. Нет. Диван стоял на месте, надёжно подпирая дверную ручку. Никто не входил. Но отвратительное, въевшееся под корку ощущение его рук на своей коже не отпускало его до самого рассвета, заставляя мелко дрожать. Когда сквозь зарешоченное окошко пробился первый тусклый свет, Юдзу лежал неподвижно, не желая ничего делать. Вставать? Зачем? Идти куда-то? Куда? Он снова здесь — в Третьем секторе. Совсем рядом с Ним. И ничего хорошего это не сулило. Через некоторое время в дверь постучали. Звук был негромким, но в тишине каморки он прозвучал как выстрел. Юдзу дёрнулся и резко сел. Сердце мгновенно подскочило к самому горлу, перекрывая дыхание. — Это я, — раздался из-за двери приглушенный голос Ганца. — Еду принёс. Можно? Пленник молчал. Смотрел на глухую дверь, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Юдзу? Ты там живой? Открой, а? Руки заняты, поднос уроню. Он заставил себя разжать пальцы. Медленно, на деревянных ногах поднялся и подошёл к двери. Навалившись всем телом, с надсадным скрипом отодвинул тяжёлый диван ровно настолько, чтобы можно было приоткрыть створку. Ганц вошёл боком, держа поднос. — Завтрак, — бросил он, ставя тарелку на тумбочку. — Ешь давай. А то остынет. Юдзу послушно сел на край дивана. Еду жевал механически, глядя в одну точку на полу и совершенно не чувствуя вкуса. — Не хочешь в лазарет сходить? — зам. присел на шаткий стул. Юдзу медленно поднял глаза. Во взгляде плескалась такая густая, безжизненная пустота, что Ганцу стало не по себе. — Я теперь не медик, — тихо, почти беззвучно ответил пленник. — Я больше не пойду туда работать. — А кто тебя заставляет работать? — Ганц хмыкнул, качая головой. — Неужели со своими поболтать не хочешь? Сидишь тут в четырёх стенах, сам себя заживо ешь. Сходи, развейся. Юдзу смотрел на него, отчаянно пытаясь понять подвох. — Уже обед скоро, — продолжал зам, как ни в чём не бывало. — А потом, как обычно, детвора прибежит. Гретти всё утро спрашивала, выйдет ли сегодня «док Ю». — М-можно? — голос Юдзу жалобно дрогнул. — Нужно! — Ганц тяжело поднялся и хлопнул себя по коленям. — Айда, провожу! Только завтрак доешь. Ты на себя в зеркало-то смотрел? Прозрачный стал. Ваши ковчежские увидят — решат, что мы тут тебя на воде и сухарях держим, и платить откажутся. Давай, не заставляй меня с ложечки тебя кормить. Юдзу посмотрел на тарелку. Потом снова на ожидающего его зама. В груди, скованной льдом, вдруг слабо, едва заметно дрогнуло что-то тёплое. Он взялся за ложку. И доел всё — быстро, но старательно. *** В общем лазарете его встретили так, будто он с того света вернулся. Леон замер с бинтами в руках, уставившись на него. Хэин подлетел мгновенно, схватил за плечи. — Юдзу! — голос у него дрожал. — Ты как? Они… с тобой ничего не сделали? Фигура Ганца шевельнулась в дверном проёме. — Эй, эй, — он предупреждающе нахмурился. — Я вообще-то всё слышу. Никто с ним ничего не делал. Между прочим, я лично привёл. В целости и сохранности. Хэин вскинул на него взгляд, полный острого недоверия, но промолчал. — Дай ему умыться, — буркнул пустошевец. — Щётку там какую-нибудь. А то он у нас с утра не мылся. Юдзу ещё ниже опустил голову. Ему было невыносимо стыдно, но там, в каморке, у него просто не было ни моральных, ни физических сил на себя. Хэин мгновенно считал его состояние. Мягко, оберегающе взяв младшего под локоть, он повёл его вглубь помещения — к свежей пристройке из металлических листов. Это был санузел. В начале плена его не существовало, но за те дни, что Юдзу был изолирован в Третьем секторе, инженеры Ковчега чудом провели сюда воду и собрали душевую. — Иди, — тихо сказал Хэин. — Вода тёплая. Я полотенце дам. Юдзу зашёл внутрь, закрыл дверь и долго стоял, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Потом включил воду и просто стоял под струями, чувствуя, как тепло понемногу возвращает тело к жизни. Весь день он провёл в лазарете. К полудню заглянул Лукас. Раскрасневшийся, пахнущий потом и горячей кожей. Оказалось, последние месяцы друг повадился ходить в местный зал — тягал там железо и даже понемногу спарринговал с Псами-охранниками. Теперь после тренировок неизменно заваливался в лазарет: ополоснуться в их новенькой душевой и проведать Юдзу. Чуть позже, ближе к обеду, ворвалась детвора. Арно влетел как ураган, тут же начал что-то с жаром рассказывать, размахивая руками и постоянно споря с крошечной Греттой, которая, как всегда, семенила за ним хвостиком. Шум стоял невообразимый. Они носились между коек, пока пациент-старик в углу, на которого мальчишка то и дело натыкался, не выдержал: — Да угомонись ты, рыжий! У меня от тебя уже голова трещит! Юдзу не делал ничего. Он просто сидел, крепко сжимая большую, мозолистую руку Лукаса в своих ладонях, и слушал. Смотрел на детей, на ворчащего старика. И ему так не хотелось возвращаться назад в Третий сектор. Но подобным мечтам здесь сбываться не полагалось. Вечером за ним пришёл Ганц. В каморке Юдзу замер на пороге. Там пахло горячим морковным супом, а на двери появился новый металлический замок. — Ешь давай, — привычно проворчал Ганц на его тихое «спасибо». Он кивнул на дверь. — И вон, закрываться теперь изнутри сможешь. Не надо диван таскать, надорвёшься ещё. Юдзу нахмурился, посмотрев на диван. Мебель тоже была другой. Намного шире и явно дороже. — Босс велел из своих личных запасов выделить, — предвосхитил его вопрос Ганц. Шагнув вперёд, он потянул за ремешок, раскладывая диван в полноценную кровать. — Видал? Удобнее будет. Отдыхай. Когда тяжёлые шаги зама стихли за дверью, Юдзу повернул задвижку. Один раз. И для верности — второй. Он не понимал, зачем Рэн всё это делает, и не хотел понимать. *** Утром Юдзу проснулся рано. В туалет хотелось так нестерпимо, что игнорировать это было уже физически больно. На цыпочках подошёл к двери. Металлический щелчок новенькой задвижки прозвучал в тишине оглушительно громко. Он выглянул наружу: коридор был абсолютно пустым. Выскользнув из каморки, Юдзу быстро, почти бегом добрался до уборной. Сделав свои дела, он толкнул дверь, собираясь так же быстро вернуться в спасительное укрытие. И замер. Воздух мгновенно выбило из лёгких. В нескольких метрах от него, прямо на пути к комнате, ждал Рэн. Он не двигался. Просто стоял посреди тускло освещённого коридора, сунув руки в карманы брюк. Юдзу прирос к полу. Коридор был узким. Бежать было некуда. Рэн полностью перекрывал ему дорогу назад. Секунды повисли в воздухе тяжёлым, свинцовым ожиданием. Мужчина молчал, не сводя с него глаз. А затем… Медленно сделал шаг назад, освобождая проход. Юдзу сглотнул. На деревянных, негнущихся ногах рванул вперёд, прошмыгнув мимо Рэна так быстро, как только мог. Влетев в каморку, трясущимися руками вбил задвижку в паз. Прижался спиной к двери и медленно сполз по ней на пол, судорожно хватая ртом воздух. Колени ходили ходуном. Всё утро он так и просидел на полу, обхватив себя руками, дожидаясь, пока за дверью не раздадутся тяжёлые, безопасные шаги Ганца. В следующие несколько дней Рэн не попадался ему на глаза. Ганц приходил утром, отводил в лазарет, забирал вечером. Юдзу проводил дни среди своих: помогал по мелочи, болтал с Лукасом, играл с детьми. Иногда ловил себя на мысли, что почти забывает, где находится. Почти. Потому что где-то за стенами он всё равно чувствовал это — тяжёлое, тёмное, неотступное внимание. Оно не исчезло, просто стало тише. Спряталось в тень. *** Однажды, в середине дня, Ганц задержался в лазарете дольше обычного. Он присел на табурет у входа, сделал вид, что зашнуровывает берцы, а сам прислушался. В дальнем углу Юдзу сидел с Лукасом. И он говорил. Не отвечал короткими, тихими фразами. Не кивал покорно головой. Он рассказывал — увлечённо, с горящими глазами, подавшись вперёд, отчего на его бледных щеках даже проступил едва заметный румянец. Таким зам. видел его впервые. — …в Старом Мире люди могли определять время по звёздам. И не только время — путь. Они смотрели на небо и знали, куда плыть. Представляешь, Лукас? И у каждой звезды было имя. У каждой! Ганц замер. Рука медленно опустилась на колено. Он смотрел на то, как Юдзу жестикулирует, каким теплом светятся его глаза, и вдруг почувствовал внутри едкий, металлический привкус вины. Семь месяцев. Юдзу провёл на этой проклятой базе больше двухсот дней. И за всё это время ни Ганц, ни тем более Рэн так и не узнали его. Они видели в нём кого угодно. Профессионального медика. Слабого пленника. Тихую, тёплую гавань, куда можно было прийти после кровавого рейда. Но никто из них — ни разу за семь месяцев — не задал ему простого вопроса: «О чём ты думаешь, Юдзу? Что ты любишь? Кем ты был там, до того, как мы запихнули тебя в эту стальную клетку?» Оказалось, у этого тихого мальчика, который покорно штопал им раны и сносил их тяжёлые взгляды, были свои страсти. Свои интересы. Своя, недосягаемая для них глубина. Вечером, когда Ганц забирал его в Третий сектор, он спросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно обыденнее: — Ты что, малец, у нас оказывается не только историк-культуролог, но и астроном? Юдзу запнулся. Вспышка оживления тут же погасла, он привычно смутился, пряча руки в карманы: — Ну… да. Просто интересно очень. — А ты откуда всё это знаешь? Юдзу робко посмотрел на него. — У меня дома вся комната была увешана плакатами созвездий. И телескоп был. Маленький, но настоящий. И книги… много книг про астрономию и культуры. Он на секунду замолчал. Взгляд его расфокусировался, словно пленник заново вырисовывал в памяти свою комнату. Вдруг он заговорил быстрее, словно боясь, что его перебьют, что это воспоминание сейчас отберут. — Я же в университете состоял в клубе астрономии. «Звездочёты»! Был там помощником старосты. Чтобы клуб жил, нужно было хотя бы четыре человека, а нам вечно не хватало. Кому нужны настоящие звёзды, если над головой голограмма? На его лице появилась тихая, щемящая улыбка — тень того, прежнего Юдзу. — Мы ночами рисовали яркие плакаты. Я носился с ними по всему кампусу, развешивал на каждой стене, зазывал первокурсников на наши встречи... Всё что угодно, лишь бы клуб продолжал жить. — Звёзды, значит, любишь? — задумчиво переспросил Ганц. Голос прозвучал хрипло. — Очень, — Юдзу кивнул, глядя куда-то под ноги. Зам. ничего не ответил. *** После ужина Юдзу сидел в каморке, читал при свете лампы одну из книг, что дал Лукас. За окном давно стемнело. И вдруг — стук в дверь. Он подпрыгнул. Книга выпала из рук. — Юдзу, это я, — голос Ганца. — Не бойся. Открой. Он отодвинул задвижку, приоткрыл дверь. Мужчина стоял на пороге, и в полутьме коридора его лицо казалось мягче, чем обычно. — Мальчик мой, — сказал он негромко. — Не хочешь на звёзды посмотреть? После песчаных бурь небо у нас обычно чистое. Сейчас как раз такое время. Юдзу смотрел на него и не верил. — Можно? — Идём. Они поднялись на крышу. Ночь встретила их тихой, колючей прохладой. Юдзу сделал шаг к краю, поднял голову и... забыл, как дышать. Небо над Пустошью не имело ничего общего с идеальной, стерильной голограммой Ковчега. Это был не плоский красивый потолок. Над ним разверзлась первобытная, пугающе огромная бездна, имеющая немыслимый объём. Она была настолько глубокой, что в неё, казалось, можно было упасть, просто запрокинув голову. Чернильная темнота пульсировала. Миллионы живых, настоящих звёзд мерцали, дышали, пульсировали холодным белым и синеватым огнём в темноте. Пленник смотрел на них, и чувствовал, как по его телу, щекоча кожу, медленно ползут мурашки. Впервые в жизни видел, как светит настоящая вечность. — Ничего себе, — выдохнул он. — Красиво, да? — Ганц встал рядом. — Мы тут привыкли уже. А для вас, ковчежских, наверное, диковинка. — У нас небо… ненастоящее, — тихо сказал Юдзу. — Я никогда не видел такого. Он смотрел вверх, и внутри что-то разворачивалось, расправлялось. Там, над головой, была бесконечность. Та самая, о которой он читал в пыльных книгах. Но ни один учебник не мог передать красоту Млечного Пути, рассекающего горизонт. — Вон та, яркая, — Ганц показал пальцем. — У нас её Путеводной зовут. Говорят, если заблудился в пустыне, иди на неё — выведет к воде. — Это Вега, — автоматически поправил Юдзу и тут же смутился. — То есть в Старом Мире её так называли. Она в созвездии Лиры. А рядом с ней… Он начал рассказывать. Сначала робко, потом всё увереннее. Про Лиру, про Лебедя, про Орла. Про то, как народ под названием древние греки из Старого мира видели на небе богов и героев. Ганц слушал молча, изредка кивая. Потом, когда Юдзу замолчал, сказал: — А видишь вон те три звезды, одна над другой? — Пояс Ориона. — Может, и Ориона, — усмехнулся Ганц. — А мы их Тремя Сестрами зовём. Говорят, давным-давно жили три сестры, такие красивые, что даже пустыня завидовала. И вот однажды пришёл злой дух, хотел их забрать. А они взяли и убежали на небо. Так и горят там, друг за дружку держатся. Никто их больше не разлучит. Они простояли на крыше несколько часов. Ганц травил пустошевские байки, а Юдзу с горящими глазами сыпал фактами о сверхновых и туманностях. Иногда они просто замолкали, вдвоём запрокинув головы к пульсирующей вечности. Под конец пленник, сам того не замечая, начал зябко ёжиться. Ганц прервал рассказ, молча стянул с себя тяжёлую куртку и набросил её на худые плечи. — Всё, звездочёт, сворачиваемся, — ворчливо, но по-отцовски тепло скомандовал он. — А то нос уже синий. Не переживай, никуда твои звёзды не денутся. Приколотим гвоздями, чтоб висели до завтра. Юдзу тихо рассмеялся, кутаясь в большую, пахнущую табаком куртку. Когда он вернулся в каморку и щёлкнул задвижкой, привычного липкого страха не было. В ту ночь юноша впервые не свернулся в защитный комок. Он уснул почти сразу, едва коснувшись подушки, и до самого утра на его расслабленном лице светилась тихая, безмятежная улыбка — словно под сомкнутыми веками всё ещё мерцал настоящий Млечный Путь. *** Утром Юдзу проснулся с удивительным ощущением легкости. Впервые стены каморки не давили, а за дверью не чудились монстры. Умывшись и приведя себя в порядок, он принялся ждать Ганца, но усидеть на месте не смог — энергия ночного неба всё еще искрилась в венах. Ему отчаянно захотелось размять ноги, вдохнуть воздуха, пока база не зашумела в рабочем ритме. Он осторожно выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Выскользнув наружу, пленник прошелся туда-сюда, наслаждаясь тем, как слушаются мышцы. Он остановился у окна в торце коридора, подставив лицо тусклому свету. И тут за спиной раздались шаги. Ровные, тяжелые. Юдзу обернулся, и сердце мгновенно рухнуло вниз. Рэн. Мужчина стоял неподвижно, глядя на него своими тяжелыми серыми глазами, затем сделал шаг вперед. Один. Юдзу дернулся, вжавшись спиной в холодный подоконник так сильно, что заныли лопатки. Его затрясло. Рэн тут же замер, словно наткнулся на невидимую стену. — Как ты? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. Юдзу не ответил. Не смог. Он сорвался с места и тенью юркнул обратно в каморку, захлопнув дверь и до упора вбив задвижку. Дышал так, будто пробежал марафон, вслушиваясь в затихающие шаги. Когда всё стихло, он, борясь с собой, снова приоткрыл дверь. На ручке висел простой бумажный пакет. Внутри оказалась небольшая коробочка, а в ней — клубника. Ягоды были такими красными, что казались ненастоящими, а их сладкий, густой аромат мгновенно заполнил всю комнату. *** В этот же день за полуденным чаем в лазарете собрались все пленные Ковчега. Сидели тесной компанией на кухоньке. Инженер Хан откусил половину пирожка с мясом, задумчиво прожевал и удивлённо приподнял брови, глядя на начинку: — А вкусно. Сочные такие. Кто пёк? — Ната из Пятого сектора, — отозвался Юдзу, пододвигая тарелку ближе к инженерам. — Она часто заглядывает, приносит. Мужчина понимающе кивнул, слизывая сок с загрубевших пальцев, и тут же потянулся за вторым. Несмотря на мирный чай, атмосфера за столом была наэлектризована до предела. Инженеры переглядывались с таким видом, будто за пазухой у них была припрятана как минимум ядерная кнопка. — Вы чего такие загадочные? — не выдержал Лукас, отставляя кружку. — Опять спирт из антисептика выгнали? Хан воровато оглянулся на дверь и, подавшись вперед, зашептал: — Бери выше. Мы письмо передали. Настоящий шифрованный пакет прямо в штаб Ирмы. — Как?! — Леон даже дышать перестал. — Связь же под полным контролем Мирны. — Под полным, да не абсолютным, — довольно хмыкнул Роко. — Когда мы настраивали им систему водоочистки, мы зашили наш пакет данных в автоматический лог ошибок. Система Мирны каждый день отправляет наружу технические отчёты о состоянии фильтров. Для их безопасников это просто скучный столбик цифр, мусорный трафик. А вот в Ковчеге знают, как этот «мусор» расшифровать. — Расписали всё в красках, — Хан азартно потер бороду. — Про то, что мы тут не просто сидим, а фактически перестроили им всю инфраструктуру. Про интернет, про новые фильтры, про работу медиков. Но главное — мы приложили медицинские карты. Юдзу нахмурился, не понимая, к чему он клонит. — Мы слили данные о каждой травме, — пояснил Роко, понизив голос. — Про ранение Лукаса, и про сотрясение Хэина, и про то, как я месяц назад свалился от переутомления. И про тебя, Юдзу, тоже. Упомянули, что тебя месяцами не выпускали из Третьего сектора, заставляя работать в их лазарете. И что недавний приступ астмы — прямой результат этого изнурительного графика. — И что теперь? — севшим голосом спросил Хэин. — А то, — Хан улыбнулся. — Теперь Ирма на переговорах просто рвёт и мечет. Она давит на Совет Старейшин, требуя ответа за эксплуатацию специалистов. Цену выкупа сбивает так стремительно, что пустошевцы уже скрипят от жадности. А Мирна, которая раньше на переговорах любого могла съесть, против разъяренной Ирмы — как школьница. — Вы понимаете, что это значит? — Роко обвел всех сияющим взглядом. — Ещё немного — и старикам надоест. Уступят. И нас просто вернут. Потому что мы, конечно, пользу приносим, но и на содержание наше уходит столько, что проще отдать. В кухоньке повис взволнованный гул. У каждого в глазах загорелась робкая, почти забытая надежда. Домой. Неужели это правда? Юдзу сидел, оглушенный этой новостью. В голове не укладывалось: свобода была так близко? Он сам не заметил, как потянулся к принесенному утром свертку. Достал одну ягоду — крупную, пахнущую настоящим летом. Клубника была сладкой и сочной. Юдзу жевал её, чувствуя, как по телу разливается странное тепло. Он думал о доме, о тёте... и вдруг поймал себя на нелепой мысли, что эта ягода — подарок человека, от которого он так отчаянно хотел сбежать — была самым вкусным, что он пробовал в жизни. *** Вечером Юдзу сидел в каморке, не сводя глаз с двери. Он ждал Ганца. Впервые за долгое время это ожидание не было тягостным — в кармане халата лежал листок с заметками, которые он набросал днём в лазарете. Юдзу нашёл в старых справочниках несколько фактов о туманностях и теперь, как школьник, предвкушал момент, когда сможет поделиться этим. Когда в коридоре раздались тяжёлые шаги и замок щёлкнул, Юдзу вскочил почти сразу. Ганц зашёл, коротко кивнул и повёл его наверх. Они поднимались по узкой железной лестнице. Каждый шаг отзывался в груди ковчежца радостным волнением. Он уже представлял, как прохладный воздух коснётся лица и над головой снова распахнётся бездонная бездна. Но стоило ему подняться на последнюю ступеньку и выйти на крышу, как всё предвкушение рассыпалось в прах. Там, у края парапета уже стоял Рэн. Юдзу замер так резко, словно наткнулся на невидимую стену. Пальцы в кармане судорожно сжали листок с заметками, сминая бумагу. Он инстинктивно качнулся назад, готовый броситься вниз по лестнице, спрятаться, исчезнуть... но Ганц, шедший следом, не дал ему отступить. Он мягко, но очень ощутимо положил ладонь на лопатки и слегка подтолкнул его вперёд. — Иди, — негромко пробасил зам., — смотри, какой подарок тебе раздобыли! Юдзу шёл вперёд на негнущихся ногах, не сводя затравленного взгляда с силуэта Лидера Третьего. Тот ничего не делал, но само его присутствие высасывало весь воздух из лёгких. Только когда Ганц широким шагом обошёл его и буквально вклинился между ним и Рэном, становясь живым щитом, Юдзу смог перевести дыхание. И тогда он увидел подарок. На массивной подставке, стоял телескоп. Старый, с потёртым корпусом, но настоящий. Солидный. — Это... мне? — едва слышно выдохнул Юдзу. Он подошёл ближе, почти не осознавая своих действий. Ганц стоял так, что пленник видел только край плеча Рэна, и от этого становилось капельку легче. — Орион... — ахнул он, и голос его, до этого дрожавший, вдруг обрёл силу. — Я смотрю прямо под пояс... Ганц, там Туманность! Она как живое, светящееся облако... Боже, а вон там, левее, Сириус! Видишь, как он пульсирует? Почти синим... Он говорил о звёздных колыбелях и о том, как свет, который они видят сейчас, летел к ним тысячи лет — ещё до того, как мир превратился в пепел. Ганц слушал, вставлял свои истории — про пустошевские легенды, про то, как по звёздам определяют путь караваны, про старые поверья. А Рэн стоял в стороне. Он не проронил ни слова, оставаясь неподвижной тенью в нескольких метрах от них. Но Юдзу чувствовал его взгляд. Тяжёлый, странно притихший, он словно ощупывал каждое его слово. Юдзу изо всех сил делал вид, что за спиной — пустота. Что есть только окуляр, ледяной металл под пальцами и тёплый, надёжный голос Ганца. В ту ночь магия звёзд оказалась сильнее. Со временем ночные посиделки на крыше стали привычкой. Рэн по-прежнему стоял в тени, не пересекая невидимую черту. Он ни разу не прикоснулся к нему за все эти дни. Когда они стояли на крыше втроём, Рэн в основном молчал, смотрел в небо или на него. Ганц рассказывал очередную байку про караваны. Юдзу смотрел в телескоп и ловил себя на странном чувстве. Вот так бы и всегда. Без страха. Без прикосновений, от которых хочется провалиться сквозь землю. Без тяжелого дыхания в затылок по ночам. Просто — звёзды, тишина и уютные разговоры. Иногда, очень редко, Рэн задавал вопрос. Короткий, по делу. Про звезду какую-нибудь или про созвездие. Юдзу отвечал — тоже коротко, глядя куда-то в сторону. И в эти моменты ему казалось, что между ними натягивается тонкая, хрупкая ниточка чего-то почти нормального. А потом он вспоминал. Руки на своём теле. Засосы на шее. Боль. Унижение. Тот вечер, когда он посинел и перестал дышать. И ниточка лопалась. В такие моменты его накрывала странная, тягучая меланхолия. Зачем? — думал он, глядя на пустошевца. — Зачем ты сделал это? Мы могли бы просто… быть. Друзьями. Просто стоять здесь и смотреть на звёзды. Почему обязательно нужно было превращать меня в вещь? Ответа не было. Рэн молчал, смотрел в небо, и лицо у него было непроницаемым. Как-то вечером Юдзу заговорил о руинах. — Я читал, что в Пустоши остались города Старого Мира, — сказал он, глядя в телескоп. — Настоящие, из бетона и стекла. Высотки. Дороги. Целые кварталы. Ганц хмыкнул. — Есть такое. Только от тех городов мало что осталось. Войны, пожары, песок. Всё сожрал. — Всё равно хотел бы увидеть, — тихо сказал Юдзу. — Я только на картинках видел. В книгах. Рэн, стоявший в стороне, замер. Посмотрел на Юдзу долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и ушёл, даже не попрощавшись. Юдзу проводил его взглядом и пожал плечами. Через два дня Ганц подошёл к нему с загадочным видом. — Собирайся, малой. Прогуляемся. — Куда? — Увидишь. Только никому ни слова. Леону там, Хэину — молчок. Это тайна. Юдзу не понял, но послушался. Они вышли через чёрный вход на задний двор. Там уже урчал бронемобиль — старый, обшарпанный, но на вид крепкий. За рулём сидел мужик средних лет, рядом с ним — ещё один, покрепче, но совсем молоденький с автоматом наперевес. — Садись, — Ганц кивнул на заднее сиденье. Юдзу сел. Машина тронулась. Он впервые выехал за пределы базы с того самого дня, когда их захватили в плен. Тогда он был в ужасе, трясся в кузове и ничего не запоминал. Сейчас он смотрел в окно во все глаза. Пустошь оказалась именно такой, как он себе представлял, и одновременно совсем другой. Бесконечные пески, жёлто-серые, уходящие за горизонт. Изредка — покосившиеся столбы, остатки заборов, ржавый остов какой-то техники. Иногда проезжали мимо поселений — жалких лачуг, сколоченных из чего попало. Люди в лохмотьях копошились у своих жилищ, провожая машину тупыми, равнодушными взглядами. В одном месте Юдзу увидел рынок. Грязный, шумный, полный оборванных торговцев, ярких тканей. И то, от чего у него похолодело внутри — люди, выставленные на продажу. Мужчины, женщины, подростки. Они сидели на земле в пыли, скованные одной короткой цепью. Их нагота и позор были выставлены на продажу вместе с ржавыми запчастями. — Ганц… — начал он. — Не смотри, — оборвал зам. — Гони резче! — рявкнул он на водителя, ударив по спинке сиденья. Двигатель взвыл, колёса взметнули тучу песка, и бронемобиль рывком сорвался с места, подпрыгивая на ухабах. Юдзу сидел, вцепившись в край сиденья, а перед глазами всё ещё стоял блеск ржавой цепи на солнце. После рынка бронемобиль ещё пару часов ехал, углубляясь в пустое чрево пустыни. — Мы вообще тайно выехали, — уже спокойнее объяснил Ганц. — Вывозить пленных с базы по пакту строжайше запрещено. Но... ты ведь скоро уедешь. Вряд ли ещё когда-нибудь такое увидишь. Юдзу сглотнул. Он знал, чьих рук это дело. Ганц бы никогда не рискнул нарушить пакт сам. Пленник сидел неподвижно, глядя в одну точку. Перед глазами всё ещё стояли те люди на цепи — особенно дети. Ганц долго молчал, изредка поглядывая на побледневшего паренька, а потом тяжело вздохнул и потянулся за флягой. — Лицо такое, будто тебя самого на ту цепь посадили, — Ганц отхлебнул воды и вытер рот рукавом. — Слушай сюда. В Пустоши свои законы, не такие, как в вашем стерильном Ковчеге. В рабство здесь просто так не попадают. Это… ну, вроде наказания. За преступления. Кражи, долги, предательство. Так что не изводи себя. Юдзу медленно повернул голову. — За преступления? — тихо переспросил он. — А те подростки? Почти дети. Что они могли совершить такого, чтобы их выставили на продажу рядом с ржавыми шестерёнками? Ганц нахмурился, в его взгляде промелькнула тень — то ли вины, то ли простого понимания, что правды ковчежец не вынесет. — Жизнь — штука сложная, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Иногда грехи родителей падают на детей. Не мы это придумали, не нам и менять. Юдзу промолчал. — Думаешь, Рэн по-другому начинал? Тоже ошейник носил ребёнком. Продали за то, что пришил кого-то из старших и склад обчистил. Юдзу замер. Воздух в лёгких будто заледенел. Рэн? В ошейнике? — Да, — Ганц криво усмехнулся, заметив его шок. — Ходил в связке, как эти бедолаги пару месяцев. Но судьба у него другая. Пустошь его любит. Владельца каравана свои же зарезали в пьяной драке, Рэн смог сбежать. Клеймо раба поставить не успели — на детей их редко лепят. Шкура растёт, рисунок плывёт, только товар портить. Ждали, когда подрастёт, да не дождались. Остаток пути они ехали в глухом, звенящем молчании. Дорога тянулась бесконечно, убаюкивая монотонным гулом мотора, пока линия горизонта вдруг не сломалась. Руины выплыли из-за гигантского бархана внезапно, словно мираж. Юдзу вынырнул из своих мрачных мыслей, резко подался вперёд и прижался лбом к нагретому стеклу. Это были не просто обломки. Огромные бетонные конструкции, серые и изъеденные ветрами, вздымались к самому небу. Это был город Старого Мира. Настоящий. После приевшихся стальных стен базы Псов эти руины казались невозможным, величественным призраком. Машина затормозила, подняв облако пыли. — Выходи, — Ганц толкнул дверь. — Только под ноги смотри, там арматура везде. И далеко не отходи — если провалишься в какой-нибудь подвал, я тебя до вечера искать буду. Юдзу вышел и замер. Воздух здесь был другим — неподвижным, пахнущим раскалённым камнем и вековой пылью. Он подошёл к ближайшей стене и осторожно коснулся шершавого бетона. Холодный в тени, обжигающий на солнце. — Ганц, это невероятно... — прошептал он, и его голос эхом отразился от пустых стен. Он почти бежал. Исследователь внутри него проснулся и вытеснил страх. Юдзу заглядывал в тёмные проёмы, трогал остатки перил, ведущих в никуда. — Смотри! — воскликнул он, указывая на странное углубление в стене с остатками железных дверок. — Это же подъезд! Здесь люди жили, понимаешь? Целыми семьями. А это… это почтовые ящики! Сюда письма приносили! Ганц шёл следом, тяжело отдуваясь и то и дело прикладываясь к фляге. — Да вижу я, вижу, — ворчал он, хотя в глазах светилось редкое для него одобрение. — Почтовые ящики… На кой чёрт они были нужны, если можно было просто крикнуть в окно? Уморил ты меня, историк. Энергии в тебе — как в ядерном реакторе. Он присел на обломок колонны и наблюдал, как Юдзу носится по руинам, словно ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Через час ковчежец вернулся к нему, раскрасневшийся, счастливый. — Там, — выдохнул он, показывая куда-то вглубь. — Там целый квартал! И даже стена одна целая осталась, с мозаикой! Представляешь? — Представляю, — усмехнулся Ганц. — Насмотрелся? — Ага… В какой-то момент, заглянув под обвалившееся перекрытие, Юдзу отшатнулся. Там, в пыли, белели старые человеческие кости. Ганц, подошедший следом, помрачнел и быстро, привычным жестом перекрестился, отдавая дань уважения мёртвому миру. Обратно ехали молча. Уже в сумерках. Когда подъезжали к базе, зам. повернулся к нему. — Слушай сюда, малец. Чтобы ни одна живая душа в лазарете не знала про эту прогулку. Ни Леон, ни Хэин, ни этот твой кучерявый Лукас. Вообще никто. Официально про неё знаем только трое: я, ты и Босс. Юдзу кивнул, потом посмотрел на переднее сиденье — на водителя и бойца. — А они? Ганц хмыкнул. — А этих мы за базой пристрелим. В машине воцарилась гробовая тишина. Прыщавый охранник громко сглотнул и вцепился в автомат. Юдзу побледнел как полотно. — Командир… — жалобно пискнул паренёк, медленно поворачивая голову. — У меня же это… мать в Пятом секторе… и Жужа. — Какая ещё Жужа? — нахмурился Ганц. — Собака моя, — чуть не плача, выдал охранник. — Вчера пятерых щенят принесла. Один вообще слабенький, пузатый, я его лично из пипетки выкармливаю… Они ж без меня там все перемрут, командир! Ганц расхохотался, хлопнув себя по колену: — Да пошутил я, ей-богу! Как дети, честное слово. Расслабьтесь. Но если кто-то проболтается — Мирна выпишет такие штрафы, что до конца жизни не расплатитесь, а то и плетей всыплет. А тебя, — он ткнул пальцем в пленника, — запрут до конца плена и гулять больше не выпустят. Ясно? Юдзу судорожно кивнул. Молодой пёс-охранник выдохнул и вытер пот со лба. Заезжали тайно, через чёрный ход. Ганц проводил до самой каморки. — Это было… невероятно, — сказал Юдзу уже в дверях. Ганц улыбнулся — тепло, по-отечески. — Ладно, иди отдыхай. И знаешь… — он понизил голос. — За молчание я тебя в следующий раз в место получше свожу. Долина Звездопадов называется. Там метеоритные дожди такие, что закачаешься. В конце недели как раз должны быть. — Правда? — Правда. Глаза Юдзу загорелись. Он горячо поблагодарил зама и весь остаток недели жил только этой мыслью. Звездопад! Настоящий! К субботе он подготовился основательно, втайне от Лукаса и Леона. Выпросил на кухне фруктов, сварил сладкий отвар, слив его во флягу. Наделал бутербродов из сухарей и вяленого мяса. Нашёл в прачечной чистый, плотный плед. Он представлял, как они с Ганцем расстелют его на песке, будут пить чай и смотреть на падающие звёзды. Ровно в семь вечера за ним пришли. Но это был не Ганц, а тот самый прыщавый боец. — Машина ждёт у задних ворот, — коротко бросил он. Юдзу, прижимая к груди плед и сумку с припасами, радостно поспешил следом. Он вышел на задний двор и замер. Вместо старого, дребезжащего броневика, на котором они ездили к руинам, у ворот глухо рычал тяжёлый, матово-чёрный внедорожник. Машина с усиленной бронёй и наглухо тонированными стёклами. А у открытой задней двери стоял Рэн. Вся кровь мгновенно отхлынула от лица юноши. Паника стальным обручем сдавила грудь, выбивая воздух из лёгких. Инстинкт вопил только об одном: развернуться и бежать обратно, в безопасную тесноту лазарета. Пальцы так впились в аккуратно сложенный плед, что побелели костяшки. — А где Ганц? — его голос прозвучал сухо и напряжённо. Рэн смотрел на него ровно, засунув руки в карманы брюк. — Уехал сегодня, — спокойно ответил он. — Не сможет. Юдзу попятился, инстинктивно прижимая к животу сумку с припасами, словно щит. — Тогда я не поеду. Рэн медленно кивнул на водителя, который курил у капота, а затем на бойца, державшего дверь. — Люди сюда ехали. Собирались. Зря, получается? Юдзу вспыхнул. Рэн не кричал, не приказывал. Он бил в самое больное — в совесть. Пленник посмотрел на водителя и бойца. Те сидели молча, смотрели прямо перед собой, но Юдзу догадывался, что они думают. Нижний босса капризничает. Изнеженная ковчежская цаца. Юдзу стало невыносимо стыдно. Он ненавидел привлекать внимание, ненавидел выглядеть высокомерным снобом, ни во что не ставящим чужой труд. И Рэн это прекрасно понимал. Если бы они были только вдвоём, Юдзу, возможно, сорвался бы. Швырнул бы этот дурацкий плед на пол, закричал, убежал прочь. Но устроить истерику здесь, на глазах у подчинённых Лидера? Показаться жалким? Гордость жителя Ковчега, его воспитание — всё это сейчас сыграло против него, захлопнув ловушку. Не поднимая глаз, Юдзу деревянным шагом подошёл к внедорожнику и нырнул в прохладный, пахнущий дорогой кожей салон. Он забился в самый дальний угол заднего сиденья, вжавшись плечом в дверцу. Рэн сел следом, и дверь с тяжёлым щелчком закрылась, отрезая пути к отступлению. Машина плавно, без единого рывка тронулась с места. Юдзу отвернулся к тонированному окну. Мимо проплывали вечерние пески, а внутри у него всё сводило от горькой, удушливой обиды. На коленях лежал заботливо собранный плед и термофляга со сладким чаем, приготовленным для Ганца. Где-то там, далеко впереди, его ждала Долина Звездопадов. Но радости уже не было.