Метка

Юдзу проснулся от стука. Тихого, но настойчивого. — Мальчик мой, подъём! Завтрак! Он сел, моргая спросонья. За окном было серо — солнце только начинало подниматься. Ганц не дал ему даже толком протереть глаза. Ввалился в каморку, бесцеремонно сдёрнул одеяло и вытолкал сонного пленника в коридор, прямиком к умывальникам. — Давай-давай, сполосни лицо и идём. На кухне поедим. Юноша быстро умылся, сбивая остатки сна, и хмуро поплёлся следом за широкой спиной. На кухне его ждал сюрприз. Стопка румяных, тонких блинов. Рядом — плошка с малиновым вареньем. Такая же, как у тёти Ханы. Такая же, как та, что он когда-то разбил о стену в приступе ярости. — Садись, чего встал, — сказал Ганц, устраиваясь напротив с лепёшкой и куском вяленого мяса. Перед ним стояла кружка с травяным отваром. Юдзу сел, скрестив руки на груди. Еда пахла одуряюще вкусно, но он собирался высказать Заместителю всё, что думает о его дешёвых своднических трюках. О том, как Ганц обманул его, просто передав Рэну из рук в руки, как посылку. Он только набрал в грудь воздуха для претензии, когда мужчина вдруг достал из кармана куртки и положил на стол два тяжелых кожаных мешочка. Внутри глухо звякнул металл. Слова застряли в горле. — Слышал, вы сегодня на ярмарку едете, — бодро начал Ганц, откусывая половину лепёшки за раз. — С радостью бы присоединился, да дел невпроворот! — Это что? Ганц пододвинул один мешочек поближе. — Вот тут монеты. Купи от меня Гретти какую-нибудь игрушку. А мне — книги, если попадутся толковые. Понял? Юдзу непонимающе моргнул, переводя взгляд с собеседника на стол. — А… второй? — он кивнул на оставшийся мешочек. Пустошевец усмехнулся, вытирая руки о штаны, и щелчком пальцев придвинул его прямо к тарелке с блинами. — А это твоё. Жалование. Не всегда же тебе за еду спины нам штопать. Юдзу ошарашенно похлопал глазами. Осторожно, кончиками пальцев потянул за кожаный шнурок и заглянул внутрь. Там тускло блестели разномастные монеты: медные, серебряные, пара золотых. Настоящие. Горло сдавило. Его собственные деньги. Обида на Ганца за ту поездку вдруг показалась мелкой и нелепой. Юдзу впервые за долгое время почувствовал себя не просто пленником и вещью Рэна, а человеком. Полезным. Заработавшим свой кусок хлеба. Ганц мастерски сгладил все углы одним простым жестом. Остаток завтрака прошел на удивление спокойно. Они пили горячий отвар и обсуждали, какие именно книги нужны заму, и где на Ярмарке искать торговцев игрушками. Напряжение последних дней ненадолго отступило. Пока он медленно жевал сладкое тесто, собираясь с мыслями, Ганц умял свою порцию первым. Одним глотком допил отвар, с грохотом опустил кружку на стол и поднялся. — Ладно, бывай. Удачи вам там, — он хлопнул его по плечу и вышел в коридор, оставив наедине с недоеденными блинами. В коридоре послышались шаги, потом приглушённый голос Рэна: — Поел? — Поел, — ответил Ганц. Юдзу поднялся, сунул оба мешочка в карман и пошёл готовиться. *** Яр проводил его до заднего двора. Ковчежец даже не успел сообразить, что нужно взять с собой, но паренёк отмахнулся, мол, Лидер обо всем позаботился. У ворот их уже ждал тяжелый внедорожник. Водитель курил у капота, рядом переминался с ноги на ногу сонный Арно. Увидев Юдзу, мальчишка радостно взвизгнул и бросился к нему, но тут же осекся, заметив Рэна, стоящего чуть поодаль. Тот скользнул по подростку напряжённым взглядом, полный немого предостережения. Арно мгновенно притих и тут же юркнул на заднее сиденье. Юдзу молча забрался следом. Рэн сел впереди. Позади внедорожника взревел мотор бронемашины — охрана Лидера. Конвой тронулся. Раннее утро в Пустоши было обманчиво свежим, но солнце уже начинало набирать силу, обещая адское пекло. Юдзу и Арно прильнули к окнам. Для ковчежца этот мир всё ещё был чужим. В какой-то момент мальчик ткнул пальцем в стекло. — Вон там! Это мой дом! Юдзу посмотрел и почувствовал, как внутри всё сжимается. На фоне бескрайнего песка лепился десяток кривых лачуг из ржавого железа и гнилых досок. Нищая, мертвая дыра. И этот ребенок выживал там годами. Внедорожник подпрыгивал на ухабах, оставляя шлейф рыжей пыли. Спустя час сквозь марево раскаленного воздуха проступили очертания. Великий Шелковый путь. Водитель заглушил мотор — и только теперь рынок обрушился на них настоящим, живым гулом, в котором переплеталось всё сразу: крики торговцев на незнакомых языках, смех, рёв какого-то животного, удары молота. Рэн молча протянул назад плотно свёрнутый рулон ткани. — Надень, — отрезал он. — Чтобы ни одного лоскута кожи не было видно. Юдзу развернул. Плащ-накидка песочного оттенка, лёгкая, с глубоким капюшоном. Сверху — мягкий шемаг. — Рэн, я не хочу это надевать, — он попытался возразить. — Там же жара невыносимая. Я задохнусь… — Юдзу. Это не просьба. В голосе лязгнула сталь. Иллюзия мягкости, к которой он начал привыкать последние недели, испарилась. Арно на соседнем сиденье торопливо дернул Юдзу за рукав и жалобно зашептал: — Док Ю… Лучше и вправду надеть… ты ж весь такой… за версту видно. Подойди и возьми, он не укусит. Арно сглотнул, бросив быстрый взгляд на затылок Лидера, и прошептал ещё тише, почти одними губами: — Мне Ярно говорил, шо на рынках работорговцы всюду снуют. Они на смазливых как псы на кость бросаются. Вдруг мы отвернемся, а тебя в мешок и поминай как звали… В машине повисла тяжелая тишина. Юдзу покорно накинул плащ. Натянул мягкий шемаг до самых глаз, скрывая нос и рот. Рэн критически окинул его взглядом. Бесформенный песочный балахон надежно скрыл хрупкую фигуру пленника, но мужчина всё равно нахмурился. Дотянулся до бардачка и бросил на колени пару тонких, темных перчаток. — Руки выдадут быстрее лица. Когда Юдзу ступил на песок, воздух ударил в лицо раскалённой сковородой, и он уже приготовился задохнуться. Но плотная волна зноя, едва коснувшись светлого льна плаща, странным образом раскололась, потекла мимо. Ткань дышала — по-настоящему, словно вторая кожа, и внутри балахона оказалось прохладнее, чем в душном салоне вездехода. Ковчежец моргнул. Ничего себе. Великий Шёлковый Путь открылся перед ним сразу и целиком — как удар под дых. Лабиринт из сотен фургонов, палаток и навесов тянулся до самого горизонта, где воздух дрожал и плавился. Порядка не было и в помине — только живая, дышащая, орущая масса людей и товаров, которая росла, пульсировала и перетекала сама в себя. Полотнища ковров— алые, шафрановые, индиго, золотые — свисали меж столбов и фургонов. Под ними громоздились пирамиды специй: охра куркумы, красный огонь паприки, бурый мускат — воздух был пропитан их запахом так густо, что першило в горле, а на языке оседала горьковатая пряность. Люди здесь были отовсюду. Смуглые торговцы в длинных одеждах, степные кочевники в тонких безрукавках, открывающих жилистые руки, женщины в ярких монистах. Языки мешались в воздухе — гортанные, певучие, резкие, незнакомые — и все вместе они создавали тот особый, ни на что не похожий гул, в котором тонули отдельные слова. Юдзу шёл и не мог остановить взгляд ни на чём — он цеплялся за всё сразу. На лотке у самого входа лежали пёстрые рулоны шёлка — настоящего, с живым блеском, такого Юдзу не видел никогда. Рядом — ящики с фруктами, которые он знал только по книгам. Дальше — стеклянные флаконы с маслами, пучки сушёных трав, потёртые монеты Старого Мира под стеклянным колпаком... И главное — никто на него не смотрел. Под бесформенным балахоном он был никем. Просто ещё одна фигура в толпе таких же закутанных людей, ещё одна тень среди сотен теней. Это чувство — невидимости, безымянности, полной растворённости в чужой, живой толпе — ударило в голову почти как опьянение. Никто не косился на него с подозрением, не оценивал взглядом, не считал чужим. Впервые за много месяцев он просто был. Юдзу шёл неторопливо, впитывая этот новый мир, и внезапно поймал себя на мысли, что с сочувствием смотрит на своих спутников. Арно то и дело вытирал рукавом взмокший лоб, и тонкая ткань намокла насквозь. На висках Рэна уже блестели капли пота — Лидер шёл, привычно сощурившись. У одной из палаток Лидер вдруг остановился. Молча бросил торговцу пару монет, сдернул с веревки широкий кусок плотной пыльной ткани и тут же бросил его на голову Арно. Вторым куском, темным и длинным, Рэн привычным жестом замотал собственную шею и затылок, прячась от безжалостного солнца. Юдзу стоял чуть в стороне, глядя на него из-под своего спасительного, прохладного капюшона. В груди шевельнулось странное, теплое чувство… А раздражение, с которым он выходил из машины, окончательно испарилось. Едва ткань легла на голову, Арно словно очнулся от спячки. Тут же встряхнулся, поправил импровизированный капюшон — и понеслось. Мальчишка не шёл — летел. Он врывался в каждый проход, тыкал пальцем во всё подряд, забегал вперёд и тут же возвращался, хватая Юдзу за рукав, чтобы потащить к очередному прилавку. Его лицо раскраснелось, глаза блестели, а хромота вдруг стала почти незаметной — подросток словно забыл о ней. У лотка с засахаренными орехами он намертво вкопался в землю. Смотрел на блестящие от мёда горки с таким лицом, что Юдзу не выдержал — внутри что-то перевернулось. Полез за монетами, чувствуя, как губы сами собой складываются в улыбку. — Сколько? — спросил он торговца. Рэн уже тянулся к поясу. Ковчежец мягко, но уверенно перехватил его руку. — Я сам. У меня есть свои. Рэн остановился. Посмотрел на него — секунду, не больше — и убрал руку. Орехи оказались тягучими, с хрустящей корочкой, и мёд лип к пальцам. Арно жевал их с самозабвенным наслаждением и не замечал никого. Весь мир для него сейчас умещался в горсть золотистых комочков. Нож Юдзу нашёл случайно — в узком проходе между двумя фургонами, где немолодой торговец разложил на куске брезента всякую всячину. Среди ржавых инструментов и мотков проволоки лежал клинок. Небольшой, с рукоятью из тёмного дерева, перехваченной медными кольцами. Лезвие было старым, но ухоженным. Арно увидел его в ту же секунду — и буквально завис. — Это тебе, — сказал Юдзу. Мальчишка поднял на него глаза. — Серьёзно? — Серьёзно. Но носить аккуратно. Арно взял нож обеими руками — бережно, как что-то живое и хрупкое. Повертел, поймал луч солнца на лезвии, посмотрел на свет. Беззубая улыбка растянулась до ушей. — Лучший подарок в жизни! — выдал он с полной серьёзностью. Книги для Ганца нашлись в глубине рынка, у сутулого старика, торговавшего из недр огромного фургона. Внутри пахло пылью и старой бумагой — Юдзу остановился на пороге и просто вдохнул. Полки от пола до потолка, стопки на полу, связки на верёвках. Романы с потёртыми корешками, атласы, технические справочники, чьи-то дневники в кожаных обложках. Он выбирал долго и с удовольствием. Взял Ганцу два тома — один про экспедиции в горы Старого Мира, второй — толстый классический роман с ярчайшими гравюрами. Оба были потрёпаны временем, но живы. Гретте нашли на соседнем лотке — тряпичную куклу в пёстром сарафане и горсть атласных лент всех цветов. Арно смотрел на это с нескрываемым страданием. — Ну зачем ей столько бантов… — пробормотал он. — Затем, — отрезал Юдзу. Рэн всё это время ходил рядом. Не помогал, не комментировал. Просто был — чуть позади, чуть в стороне. Юдзу несколько раз ловил себя на том, что оборачивается. Просто чтобы убедиться, что тот здесь. У лотка с кожаными изделиями он остановился сам — без всякой цели, просто взгляд зацепился. Ремни лежали в несколько рядов: широкие рабочие, узкие щегольские, армейские с двойной пряжкой. Один из них — черный, с серебрянной пряжкой простой формы, прошитый по краю двойным швом — был добротным и некрикливым. Такой носят долго. Юдзу покосился на Рэна. На его поясе как обычно висел старый ремень — потёртый, с трещинами у пряжки. — Сколько? — спросил он торговца. Продавец, молодой парень что-то ответил на незнакомом языке, но, заметив, что его не понимают, перешёл на ломаный всеобщий: — Одна златая, господин. Качества самый высокий. Из Тосканских земель. Он кивнул, и продавец, довольно улыбнувшись, завернул покупку — бережно, в мягкую ткань. Юдзу забрал свёрток, чувствуя под пальцами добротную тяжесть, и пошёл к Рэну. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу. Ждал. Юноша робко протянул ему свёрток. — Это… тебе. Рэн посмотрел на свёрток. Потом на него. — Зачем? Пленник пожал плечами, не глядя ему в глаза. — Старый у тебя. Потёртый. А этот… — он запнулся. — Ну, просто. Возьми. Рэн молчал. Юдзу чувствовал его взгляд на своей макушке. — На последние купил? — спросил Рэн тихо. Юдзу дёрнул плечом. — Неважно. Рэн развернул свёрток. Провёл пальцем по тёмной коже, по новой пряжке. — Качественный, — сказал он. Юдзу уже отходил к Арно, который махал ему из-за угла. Лицо под капюшоном горело, и он был искренне рад, что его не видно. Он не видел, как Рэн ещё раз провёл пальцем по гладкой коже. Как бережно убрал ремень во внутренний карман куртки. Затем Юдзу вдруг вспомнил, что где-то в глубине рынка мелькал лоток с картами. Старыми, настоящими — он заметил краем глаза и прошёл мимо, но мысль зацепилась. — Туда, — сказал он и свернул в боковой проход. Рынок в этой части был тише. Навесы из выцветшей мешковины, керамика, медные украшения, стопки пожелтевших бумаг. Пахло сандалом и горячим металлом. Где-то невидимый музыкант перебирал струны — что-то медленное, незнакомое, из другого мира. Юдзу шёл и думал, что давно не чувствовал себя так. Просто человеком на рынке. Без страха, без стен, без чужих правил. Лоток с картами нашёлся у женщины в синем платке. Она торговала молча, не зазывала — просто сидела и смотрела, как люди сами находят то, что ищут. Карты были разложены под стеклом и прижаты камнями по углам, чтобы не унёс ветер. Юдзу наклонился над ними — и забыл про всё. Карты Старого Мира. Настоящие. С границами давно исчезнувших государств, названиями городов, которых больше не существует, морскими путями, горными хребтами. Тонкие линии, аккуратные подписи, расчерченные маршруты по углам. Он уже пригляделся к одной из них — небольшой, потрёпанной по краям, с половиной Евразии на одном листе. — Беру вот эту, — сказал Юдзу торговке. — Сколько? И в этот момент в него кто-то врезался. Удар пришёлся в бок — не сильный, скорее скользящий, но неожиданный. Юдзу качнулся, выпустил карту, и та, шелестя, упала на стекло. Рядом, сбив с лотка какую-то безделушку, растянулась на земле девочка. Лет семи. Чумазая, в рубахе, перепачканной грязью. Тёмные волосы сбились в колтуны. Она сидела на песке, растерянно моргая, и пыталась подняться, но путалась в собственном подоле. — Осторожно, — сказал Юдзу, машинально наклоняясь и протягивая руку. Девочка вцепилась в его ладонь — пальцы холодные, цепкие, как у зверька. Он потянул, помогая встать, и только тогда увидел её лицо. Ангельское. Совсем не подходящее к этой грязи, к этим лохмотьям. Большие глаза цвета тёмного мёда, веснушки на щеках. — Простите, господин, — голос тонкий, певучий. — Я не хотела… Она улыбнулась. Так открыто, так солнечно, что Юдзу невольно улыбнулся в ответ. Поправил сползший капюшон, чтобы лучше видеть. — Ничего страшного. Ты не ушиблась? — Нет-нет, — она уже пятилась назад, всё ещё улыбаясь, всё ещё глядя ему в глаза. — Спасибо, господин. Вы добрый. И — исчезла. Растворилась в толпе так же внезапно, как появилась. Только мелькнули за спинами торговцев лохмотья и сбившиеся волосы. Юдзу ещё мгновение смотрел ей вслед, чувствуя странное, щемящее сожаление. Такая маленькая. И уже одна. Он повернулся обратно к лотку, чтобы взять карту — и замер. Рука метнулась вниз, прошлась по ткани плаща, нащупала пустоту. Там, где ещё минуту назад висел увесистый кожаный мешочек, сейчас болтался обрезанный шнурок — ровно, аккуратно, одним движением острого ножа. Юдзу стоял посреди рынка и смотрел на этот обрывок. — Украли, — выдохнул он. Арно замер. — Всё? Ковчежец кивнул. Медленно поднял глаза на Рэна. Тот стоял в трёх шагах. Прислонившись к столбу, руки скрещены на груди. Спокойный. Невозмутимый. На лице — ни тени удивления. Он видел. Точно всё видел. Юдзу открыл рот — и закрыл. Слов не было. Был только жгучий, тупой стыд. Только что с таким достоинством отводил его руку у лотка с орехами. А теперь стоял с пустыми карманами посреди рынка как последний олух. Рэн смотрел на него. Выжидающе. В глазах — ни насмешки, ни жалости. Только то бесконечное, тягучее спокойствие человека, который всё предвидел и позволил этому случиться. — Что ты хотел? — спросил он ровно, кивнув на карты. И, не дожидаясь ответа, бросил торговке золотую монету. — Я оплачу. — Я сам… — голос сел. Юдзу сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. — Бери что хочешь. Не насмешливо. Просто — факт. Арно дёрнул его за рукав и сделал лицо: ну возьми уже, Док Ю, ну пожалуйста. Юдзу выбрал карту. Ту самую — с половиной Евразии. — Спасибо, — выдавил он. Рэн уже шёл к соседнему лотку. Обернулся. — Идём. Там ещё книги были. Те, на которые ты смотрел. Юдзу пошёл следом, прижимая карту к груди. Внутри было странно. Да, стыд — горячий, колкий. И одновременно что-то другое, тёплое чувство, которое он старательно не называл никак. *** К полудню усталость взяла своё. Ноги гудели, плечи отвыкли от непривычной свободы движений, а солнце поднялось в зенит и принялось жарить так, что даже под прохладным балахоном становилось душно. Они вышли к крытым рядам — там пахло жареным мясом, специями и чем-то сладким, тягучим, как карамель. Юдзу думал, они сядут за общие столы — липкие, засаленные, сколоченные из грубых досок. Но Рэн нахмурился, окинул взглядом заведение, затем резко перехватил пробегающего мимо хозяина и что-то шепнул ему. Мужик ответил. Язык был незнакомый — гортанный, с резкими согласными и неожиданно певучими окончаниями. Рэн отвечал скупо, в два-три слова, но уверенно — без паузы, без подбора, как на родном. Юдзу стоял и смотрел. Он слышал пустошевское наречие — грубоватое, рубленое, на нём Лидер говорил с бойцами. Но это было другое. Совсем другое. Хозяин взглянул на Рэна — быстро, оценивающе — и что-то в его лице изменилось. Он выпрямился, кивнул — уважительно — и сделал приглашающий жест. Повёл их в сторону — туда, где у дальней стены стояло несколько деревянных конструкций, обтянутых лёгкой тюлью. Внутри каждой — низкий стол, мягкие ковры, горы подушек, полумрак после ослепительного солнца. У входа сняли обувь. Арно нырнул внутрь первым и немедленно утонул в подушках с тихим счастливым вздохом. Юдзу вошёл следом, задержавшись на пороге, чтобы глаза привыкли к прохладе и сумраку. — Снимай, — сказал Рэн, опускаясь на ковёр. — Здесь безопасно. Юдзу стянул балахон, размотал шемаг, стащил перчатки. Провёл ладонью по лицу — по мокрому лбу, по щекам, которые горели от жары — и выдохнул. Как же хорошо. Кожа, наконец, дышала. Хозяин принёс листок — написанный от руки, красивым витиеватым почерком, с завитушками и вытянутыми хвостиками букв. Меню. Блюда были незнакомые, но названия звучали как из книг про Старый Мир. — Бери всё, что хочешь, — сказал Рэн, не глядя в листок. Откинулся на подушки, прикрыл глаза. Видимо, знал и без него. Арно ткнул пальцем в несколько пунктов сразу, чуть не порвав бумагу. Юдзу заказал осторожнее, но глаза разбегались — хотелось попробовать всё. Еда пришла быстро. Так быстро, что они не успели обменяться и парой фраз. Хозяин принёс большой поднос — и вмиг накрыл им весь стол. Глубокие миски, плоские тарелки, горячие лепёшки прямо с огня, присыпанные кунжутом и чем-то ароматным. Кебаб на деревянных шпажках, истекающий соком, — мясо было мягким, таяло на языке. Плов с изюмом и шафраном — янтарный, рассыпчатый, каждое зёрнышко отдельно. Суп — тёмный, густой, с плавающими кольцами лука. Ели молча. С наслаждением, какое бывает только когда по-настоящему голоден. Юдзу положил Арно кусок кебаба, тот схомячил его в два укуса и немедленно потянулся за добавкой сам. Рэн ел неторопливо. В какой-то момент, не говоря ни слова, он переложил со своей тарелки лучший кусок мяса прямо в миску Юдзу. Пленник поднял глаза. Мужчина уже смотрел в другую сторону — на вход, где колыхалась тюль, на пробегающие мимо тени. Будто ничего не произошло. Щёки потеплели. Юдзу опустил взгляд и съел всё. Арно, набив живот до состояния круглого шарика, заерзал на подушках, не в силах больше сидеть на месте. — Лидер, а там дальше лимонад есть! Можно мне? Рэн не глядя кинул ему пару монет — монеты сверкнули в воздухе и звякнули в цепких ладонях. Мальчишка пулей вылетел за тюль, на ходу поправляя сползающие штаны. Юдзу испуганно дёрнулся следом: — Он же один— Рэн схватил его. Жёсткие пальцы сомкнулись на запястье, усаживая обратно на подушки. Хватка была уверенной — не больно, но не оставляющей сомнений. — Мои люди вокруг всего периметра, — спокойно сказал пустошевец, не отпуская его руку. — Не пропадёт. Арно уже исчез в толпе — мелькнул рыжий затылок, лямка рюкзака, и всё. Юдзу смотрел ему вслед, чувствуя прикосновение горячих пальцев. Сел обратно. Они остались вдвоём. Пространство тапчана внезапно сжалось, стало крошечным. Рэн не спускал с него потемневшего взгляда. — Вкусно? — Вкусно, — кивнул Юдзу. Голос прозвучал глухо, не так, как хотелось. — Тогда ешь. Он попытался прожевать мясо, но кусок не лез в горло. Под этим пристальным взглядом было невозможно что-либо делать. Жара стояла удушающая. Мужчина молча стянул с себя куртку, затем плотную рубашку, оставшись с голым торсом, покрытым шрамами. На коже блестели капли пота. Он откинулся на гору подушек, подперев голову рукой, и закрыл глаза. — Жарко, — выдохнул он, даже не открывая глаз. — Сними верхнее. Подождём, пока спадёт пекло. Юдзу замер. Пальцы сами собой вцепились в ворот рубашки — не стягивая, а наоборот, придерживая. Рэн приоткрыл глаза. Взгляд лениво скользнул по его лицу, задержался на побелевших костяшках. — Боишься? Вопрос повис в воздухе. Юдзу сглотнул. Внутри всё смешалось — страх, благодарность, что-то ещё, горячее, что он отказывался называть. — Нет, — сказал он. И сам не понял, было ли это правдой. Рубашку всё же стянул, оставшись в легкой майке. Немного расслабившись, лёг по другую сторону низкого стола, уставился в деревянный потолок. Тюль едва шевелилась от горячего ветра, пропуская внутрь полоски света. Где-то за тонкой тканью размеренно гудел рынок, но здесь, внутри, звуки теряли остроту, превращаясь в ровный, сонный шум. — Рэн, — голос прозвучал негромко. — Ты знаешь языки? Пустошевец повернул голову. На лицо упала полоса света, высветив жёсткие скулы, внимательные глаза. — Несколько. — Тот, на котором ты говорил с хозяином… я не слышал такого раньше. — Торговый. Здесь на нём почти все говорят. Юдзу кивнул. Задумчиво повёл взглядом по потолочным балкам, где в пыльном сумраке прятались тени. В Ковчеге все говорили только на Всеобщем. Один язык, единый стандарт, никаких исключений. Он никогда не задумывался, что это может быть иначе. Что где-то люди переходят с одного на другой так же легко, как дышат. — Покажи, что купил, — сказал Рэн. Юдзу потянулся к рюкзаку. Выкладывал на ковёр не спеша, называя каждую вещь: — Ганцу — это… про экспедиции, он любит такое. И роман, с гравюрами. Рэн взял книгу в руки, полистал. Гравюры мелькнули тёмными пятнами — горные пики, караваны, паруса. — Гретте — ленты, — Юдзу высыпал на ладонь горсть разноцветных атласных полосок, они переливались на свету. — И игрушка. Кукла лежала отдельно — тряпичная, в пёстром сарафане, с чёрными глазами-бусинами. Рэн взял её, повертел в крупных пальцах и положил обратно. Юдзу достал карту — большую, сложенную в несколько раз. Развернул осторожно, придерживая края, чтобы не порвалась по сгибам. На тёмном фоне золотыми нитями уходили вдаль караванные пути, города лежали звёздочками, моря синели там, где сейчас была только выжженная земля. — Весь Путь, — сказал Юдзу тихо. — От Китая до Средиземного моря. Рэн посмотрел на карту. Затем на Юдзу. Ничего не сказал — просто слушал. Его взгляд скользнул по изогнутым линиям, по названиям, которые больше ничего не значили для этого мира, и задержался на тонких пальцах, прижимающих бумагу к ковру. Юдзу свернул карту, убрал обратно в рюкзак, стянул резинкой. Лёг на спину, заложив руки за голову. За тюлью всё так же гудел рынок — ровно, приглушённо, почти убаюкивающе. Горячий ветер изредка приподнимал лёгкую ткань, и тогда внутрь вползала волна нагретого воздуха, пропитанная специями, жареным мясом и пылью. Еда тяжелела в животе, разливаясь по телу сытой, ленивой теплотой. Веки наливались свинцом. Где-то на границе слуха хлопнула дверь, послышался топот, Арно что-то говорил — быстро, взахлёб, — бухнулся рядом с охапкой конфет, зашуршал бумагой. Потом снова топот, и тишина. Юдзу уже не понял, ушёл он или остался. Сон накатывал мягко, как тёплая вода, поднимаясь всё выше, пока не сомкнулась над головой. Не было ни мыслей, ни картинок — только тепло, только мерный гул рынка где-то далеко-далеко, и чьё-то присутствие рядом. Такое же спокойное, как этот полуденный сумрак. Он провалился. *** Он не понял, что разбудило его. Сначала просто что-то изменилось. Тюль, ещё минуту назад лёгкая и подвижная, обвисла. Воздух стал тяжёлым. Густым. Каким-то неправильным. И тишина. Рынок, который всё утро гудел, шумел, кричал, — замолк. Юдзу открыл глаза. Рэн уже не спал. Сидел, насторожённо глядя в щель между пологами. Напряжённый, как зверь, учуявший опасность. — Что… — Вставай, — перебил Рэн, вставая. — Живо. Юдзу поднялся, ещё не понимая. Рэн уже натягивал на него балахон, заматывал шемаг — быстро, жёстко, без лишних движений. — Рюкзак на живот. Не отставать. Они выскочили наружу — и Юдзу оглушило. Рынок ещё не паниковал, но люди уже бежали. Караванщики срывали навесы, бросали товар в сундуки, натягивали брезент. Кто-то кричал, кто-то матерился, верблюды ревели, упираясь. Юдзу поднял голову. Неба больше не было. Горизонт захлестнуло грязно-жёлтым. Огромная, ревущая стена песка надвигалась на них, закрывая солнце, превращая день в сумерки. Ветер ударил в лицо, забивая рот, нос, глаза. Первая песчинка хлестнула по щеке, как игла. Юдзу не успел испугаться. Рэн схватил за локоть — рывок, и его впечатало в чужую грудь. Рука обхватила спину, вжимая в себя, вторая — зарылась в затылок, прижимая лицом к ключице. Всё. Мир сузился до тёмного, тесного кокона из чужого тела, чужого дыхания, чужого запаха. Песок хлестал по спине мужчины, Юдзу чувствовал глухие удары через чужое тело. Но сам он был закрыт. Спрятан. Вдавлен в эту твёрдую, горячую грудь так, что невозможно было пошевелиться. — Арно! — крикнул он, пытаясь вырваться. — Я не вижу Арно! — Не говори! — рык Рэна провибрировал прямо в макушку Юдзу, заглушая вой бури. Хватка стала только сильнее. Лидер шагнул вперёд, таща его на себе, не давая поднять голову. Ветер выл, рычал, свистел на разные голоса, рвал ткань, швырял в стены фургонов чем-то тяжёлым. Сквозь этот ад пробился голос — далёкий, но настойчивый, перекрывающий бурю: — Рэн! Брат, сюда! Лидер Третьего рванул вперёд. Мир пропал. Осталось только рычание ветра, удары песка по плащу и рука на его локте — железная, не отпускающая. Потом Рэн резко остановился, отодвинул что-то тяжёлое — мокрую ткань, потом ещё одну — и втолкнул его внутрь. Рёв оборвался. Юдзу рухнул на колени на толстые ковры, хватая ртом чистый, прохладный воздух, кашляя, содрогаясь всем телом. В ушах звенело, в груди жгло, а ребра болели там, где только что была мёртвая хватка. — Дыши, — сказал Рэн, опускаясь рядом. Юдзу пытался. Горло сжималось, лёгкие отказывались слушаться — знакомая астма, разбуженная пылью и паникой. Он закашлялся сильнее, хватаясь за грудь. Рэн схватил с низкого стола медную кружку, осторожно поднёс к губам. — Пей. Юдзу сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом металла, но горло расслабилось. Ещё глоток. Ещё. Кашель стихал. — Тяжело дышать? — спросил Рэн. Юдзу мотнул головой, хотя в груди всё ещё саднило. — Арно… — хрипло выдохнул он, обхватывая себя руками за горло. — Он же… — Выживет, — отрезал Рэн, подавая новую пиалу воды. Голос был ровным. Юдзу пил мелкими глотками и понемногу приходил в себя. Звон в ушах утихал, превращаясь в ровный гул. Буря снаружи — всё ещё слышалась, но глухо, далеко, как сквозь толщу воды. Словно она была в другом мире. Он огляделся. Пол под ним — слои ковров, один поверх другого, мягкие и тёплые. Стены толстые, почти бункерные — брезент, что-то тёмное и плотное поверх, края вкопаны намертво. Горели лампы тёплым жёлтым светом. Пахло специями, табаком, чем-то сладковатым — густо, обволакивающе. За низким деревянным столом чуть поодаль сидел мужчина. Смуглый, поджарый, в шёлковой дорогой рубахе. Пил напиток из пиалы и смотрел на них спокойно — как будто снаружи не было никакой бури. Рэн быстрым движением стащил шемаг, снял куртку. Затем, не спрашивая разрешения, стянул балахон с Юдзу окончательно, освобождая от лишней ткани. — Сиди, — сказал он. — Не вставай. Юдзу и не собирался. Колени дрожали, руки тоже. Незнакомец за столом смотрел на него с любопытством — без насмешки, скорее с интересом. Потом перевёл взгляд на Рэна и чуть приподнял бровь. — Рэн, брат, — сказал он на пустошевском, и в голосе его было ленивое удовольствие. — Знал, что ты успеешь. Садись, хлебни чая. Пустошь сегодня не в духе. — Вакар, — коротко ответил Рэн. И сел на ковёр. Мужчина разлил чай по пиалам, подвинул одну Рэну. Потом снова посмотрел на Юдзу — и тут тот поднял голову, и свет масляной лампы упал ему на лицо. Вакар замер. Его тёмные глаза расширились, блеснули. Он медленно поставил посуду, откинулся на подушки, присвистнул сквозь зубы. — Ничего себе. — Он чуть подался вперёд, разглядывая Юдзу с открытым, почти неприличным любопытством. — Рэн, брат, это что за диво такое в моём шатре? Где ты его купил? — Он не товар, — сказал Рэн. Негромко. Без интонации. Без намёка на объяснение. Хозяин шатра моментально прочитал этот тон. Улыбка не исчезла, но стала другой — понимающей. — Ого. — Он поднял ладони в примирительном жесте. — Понял, молчу. — Взгляд на Юдзу изменился: сальности как не бывало, остался только осторожный, чуть насмешливый интерес. — Прости, уважаемый. Не разглядел сразу. — И снова Рэну, уже вполголоса: — Так это твой Нижний? Рэн ничего не ответил. Вакар хмыкнул, откинулся на подушки и больше на Юдзу не глазел — по крайней мере, в открытую. Входной полог шевельнулся. Двое Псов ввалились внутрь, отплёвываясь, отряхиваясь, кашляя. Между ними — Арно, в огромных чужих защитных очках и шемаге, замотанном до самых глаз. Мальчишка мелко дрожал, но стоял на ногах. Юдзу поднялся прежде, чем успел подумать. Арно уткнулся ему в плечо и закашлялся — долго, с хрипом, с подвыванием, от которого у Юдзу сжалось сердце. Он держал его и молчал, чувствуя, как под пальцами ходят худые лопатки. — Живой? — спросил он наконец. — Угу, — выдавил Арно в ткань балахона. Голос сиплый, простуженный. — Какой-то дядька очки дал. Сказал — беги туда. Я побежал. Хозяин шатра хлопнул в ладони — негромко, но в шатре тут же появился молодой парень, словно ждал за ковром. — Проводи гостей, — сказал Вакар по-пустошевски. Кивнул на проход в задней стене, который Юдзу даже не сразу заметил за коврами. Парень кивнул и жестом позвал за собой. Они прошли через низкий, пахнущий шерстью и дымом переход — стены из брезента, под ногами всё те же ковры, впереди несколько входов, затянутых тканью. Снаружи всё ещё выло, но здесь, в глубине шатрового лагеря, буря казалась дальним, почти безопасным зверем. Арно сразу куда-то утащили — он только успел обернуться и помахать. Рэн свернул в другую сторону. Юдзу же завели в самую крайнюю комнату. Он остановился на пороге. Посреди комнаты стояла деревянная бочка — широкая, глубокая, от которой поднимался пар. На поверхности воды плавали лепестки. Пахло чем-то тёплым и сладким — розой, персиком, может быть, или чем-то похожим. — Господин. Юдзу обернулся. Две женщины — с седыми прядями в тёмных волосах, в длинных тёмных платьях — стояли у входа и смотрели на него спокойно, без всякого выражения. — Позвольте. Они принялись быстро раздевать его без лишних слов. Юдзу попытался отступить, прикрыться руками: — Я сам… — Расслабьтесь, господин. Мы всё сделаем. Его мягко, но уверенно подтолкнули к бочке. Юдзу занёс ногу, коснулся воды — горячая, почти обжигающая — и сел. Воздух вышел из лёгких сам. Он лежал, чувствуя, как тепло проникает в каждую клетку. Как тает лёд, который он носил в себе восемь месяцев. На низком столике рядом стоял медный поднос. Конфеты в прозрачных обёртках, виноград, нарезанные дольками фрукты, маленькие пирожные. И чайник — пузатый, расписной, из которого тянуло мятой. Юдзу взял виноградину. Сладкую, тугую, лопающуюся на языке. Потом ещё одну. Затем налил чай в пиалу, отпил — мятный, с мёдом. И снова откинулся на край. Он не знал, сколько так пролежал. Вода успела остыть, но пленнику было всё равно. Шаги он услышал не сразу. Приоткрыл глаза лениво, не понимая, что происходит. Женщины вернулись. В руках у них были баночки, какие-то тряпицы, грубые рукавицы. Его вынули из воды — без особых церемоний, но бережно — и принялись тереть. Грубая рукавица, набитая чем-то колючим, прошлась по плечу, по лопатке, по позвоночнику. Юдзу дёрнулся — и замер. Это было больно. И приятно. Одновременно. Одна женщина терла спину, плечи, ноги сзади. Вторая — грудь, живот, колени, бёдра. Когда рукавица скользнула по внутренней стороне бедра, Юдзу дёрнулся, попытался прикрыться, но женщина даже не заметила — или сделала вид. Она просто продолжала тереть. Пленник сдался. Он стоял, разведя руки, позволяя делать с собой что угодно, и чувствовал, как с него сходит всё. Пыль, пот, страх. Мёртвая хватка, которая держала его в узле все восемь месяцев, медленно и неотвратимо размягчалась. Слой за слоем. Потом его облили водой — тёплой, душистой. Вытерли насухо и уложили на кушетку лицом вниз. Масло было тёплым. Руки — сильными и точными. Юдзу думал, что не расслабится, но провалился куда-то на второй минуте. Он даже не заметил, как его одели. Просто в какой-то момент почувствовал на коже ткань — лёгкую, прохладную — и понял, что сидит на кушетке, а одна из слуг расчёсывает ему волосы. Комната пахла благовониями, голова была пустой и тёплой, и ему было совершенно всё равно на всё, что с ним делают. — Готово, господин. Юдзу замер перед зеркалом. В Пустоши зеркала были немыслимой роскошью, но у Вакара в шатре было всё. Из зазеркалья на него смотрел чужак. Его кожа сияла. Полированная, чистая, она ловила свет масляных ламп и отбрасывала его тёплым свечением. Волосы — тёмные, шелковистые, ещё влажные у концов. Пахло розами и чем-то сладким — так он не пах никогда в жизни. Глаза блестели. Живые. Чистые. Юдзу смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Он провёл пальцами по щеке, по скуле. Кожа была мягкой. Гладкой. Взгляд опустился по одежде. Тончайший, струящийся шёлк цвета белого вина льнул к телу, как вторая кожа. Ткань была такой легкой, что казалась невесомой, она подчеркивала каждый изгиб: линию позвоночника, бедра, ключицы. Юдзу осторожно провел ладонью по бедру — шёлк был прохладным. И под ним не было ничего. Вообще ничего. Белья ему не дали. Когда он вышел в главный зал, спотыкаясь на ходу от неловкости, гул голосов мгновенно стих. Рэн уже сидел за высоким круглым столом. На нём была свободная туника из плотного серого льна, открывающая шрамы на груди — старые, белесые полосы, которые при каждом движении перетекали по мышцам. Рядом пристроился Арно: мальчишка выглядел нелепо, но уютно в новой хлопковой рубашке, чересчур великоватой — рукава пришлось закатать в три оборота. Напротив них расположился Вакар — в богатом, расшитом золотом кафтане, с массивными перстнями на пальцах. Все они были в одежде. Плотной. Закрытой. Защищающей. А Юдзу… Он вспыхнул от стыда так сильно, что ему захотелось провалиться сквозь землю, сгореть на месте. Он физически ощутил, как этот проклятый, облегающий шёлк выставляет его напоказ, делает его уязвимым, голым. Вакар, до этого расслабленно куривший кальян, медленно отнял мундштук от губ. Его глаза — подведённые сурьмой — остановились на Юдзу. Этот взгляд не был сальным или грязным, как у некоторых Псов. В нем было темное, тягучее, почти благоговейное восхищение. — Во имя всех богов Старого Мира… — голос мужчины прозвучал тише обычного, с лёгкой хрипотцой. Он поднялся — плавно, без суеты. — Ну что за красота… Этот шёлк шили для наложниц одного шаха, но на твоём спутнике, Рэн, он смотрится куда лучше. Настоящая драгоценность. Рэн не шелохнулся. С тихим, сухим стуком поставил свой кубок на стол. Звук был негромким, но охрана Вакара у входа инстинктивно подобралась. Воздух в шатре мгновенно стал тяжелым. — Выбирай слова, Вакар, — ровно произнёс Рэн. — Он не шлюха из гарема. Вакар чуть приподнял бровь, удивлённый такой резкой реакцией на обычный, казалось бы, комплимент Нижнему. — Он хирург, — так же сухо припечатал Рэн, глядя прямо в тёмные глаза хозяина каравана. — Медик Третьего сектора. Так что закрой эту тему. Улыбка медленно сползла с лица мужчины. Игривость испарилась в ту же секунду. Вакар перевёл взгляд на сжавшегося Юдзу. Но теперь он смотрел не на изгибы тела под тонким шёлком. Он смотрел на его руки. Тонкие, чуть дрожащие пальцы, сжимающие край одежды. — Хирург? — тихо переспросил Вакар. Голос изменился — стал серьёзнее, глубже. — Эти руки вытаскивают с того света? Юдзу, не ожидавший такой резкой перемены, неуверенно кивнул. Вакар медленно склонил голову в извиняющемся полупоклоне. — Прости мне мою слепоту, уважаемый врач, — искренне произнёс он. — Прошу, присаживайся. Он сам подошёл к столу и отодвинул стул — тот, что был ближе к нему, но на приличном расстоянии от Рэна. Жест был естественным, без лишней церемонности, но в нём чувствовалось уважение. — Как вас зовут? — Юдзу. — Юдзу, — повторил Вакар, смакуя слово. Акцент на Всеобщем у него был заметный — певучий, с мягкими окончаниями. — Необычное имя. Не пустошевское. — Он окинул его взглядом. — Слишком светлокожий для этих краёв. Откуда будете, господин Юдзу? — Он с Ковчега, — сухо отрезал Рэн. Рука Вакара с пиалой замерла на полпути к губам. Он медленно повернул голову к Юдзу. Восхищение в его глазах вспыхнуло с новой силой, смешиваясь с глубочайшим, неподдельным уважением. — С Ноева? — переспросил он, и в голосе прорезалось что-то новое. — Коренной ковчежец? Юдзу кивнул. Вакар отставил пиалу, подался вперёд. — Я за свою жизнь встречал людей со всех концов Пустоши. С севера, с юга, с восточных болот. Даже из Капитолия пару раз заглядывали. Но ковчежца… — он покачал головой. — Впервые. — Мы как-то запрашивали разрешение, чтобы наш путь пролегал ближе к вашим землям, — продолжил он, и в голосе послышалась лёгкая обида. — Безопаснее, понимаешь. Всегда проще идти там, где есть порядок и чистая вода. — Он усмехнулся, но без злости. — Ковчег отказал. Даже с капитолийцами проще договориться, чем с вашими. Юдзу бросил коротко, не поднимая глаз от стола: — У нас закрытый город. Мы осторожны. — Осторожны, — Вакар повторил слово с удовольствием. — Какая чистая речь. — Он кивнул сам себе. — Сразу слышно — цивилизация. Совсем другой выговор. Арно на своей подушке покосился на Юдзу с нескрываемой гордостью — как будто это была его личная заслуга. Мальчишка в кои то веки сидел тихо. Обычно он ел с такой скоростью, будто боялся, что еда исчезнет, но сейчас брал кусочки аккуратно, жевал медленно, даже спину держал прямо. Он косился на всех, на дорогую посуду, на кальян, из которого поднимался сизый дым, и старался не отсвечивать. Юдзу поймал себя на мысли, что никогда не видел его таким сдержанным. Вакар тоже заметил. — Твой сын? — спросил он Лидера тихо, кивнув на Арно. — Нет, — сказал Рэн. — Подобрал. — Вижу, — Вакар усмехнулся. — Учится. Молодец. Арно смутился, но промолчал. Мужчины начали говорить о делах — о ценах, о маршрутах, о том, где сейчас безопасно, а где лучше не соваться. Юдзу слушал, и постепенно из обрывков разговора начала складываться картина. Они знали друг друга давно. Очень давно. И чем дольше Юдзу наблюдал за ними искоса, тем отчётливее замечал — они похожи. Не так, чтобы сразу бросалось в глаза. Но что-то в посадке, в том, как держат плечи, как смотрят — одинаковое. Только у хозяина каравана волосы вились до плеч, глаза были тёмно-карими и улыбка почти не сходила с лица. А так — принял бы за родных братьев. — Давно же мы не виделись, — сказал Вакар задумчиво, выпуская дым через нос. — Лет семь? — Восемь. — Восемь. — мужчина покачал головой. — Ты ушёл к Псам, я пошёл своим путём. — Он развёл руками. — И вот. — Я не жалею, — продолжал Вакар с расслабленной улыбкой. — Псы — это власть над людьми. А Путь — это власть над товаром. Товар честнее. — Он усмехнулся. — Товар не предаёт. — Люди тоже не предают, — заметил Рэн. — Если поводок короткий. — А старина Ганц? Живой ещё? У него же плечо вечно болело. Я ему даже предлагал — давай, совершу Последнее Милосердие, если совсем замучается. Он тогда меня чуть ножом не пырнул. — Живой, — сказал Рэн. — Юдзу вылечил. Вакар медленно повернул голову. Посмотрел на ковчежца задумчиво. — Значит, спасли. Повезло тебе, Рэн. Такого человека рядом иметь — дороже золота. Лидер ничего не ответил. Просто взял пиалу и отпил чай. А затем, незаметно, разговор перетёк в другое русло. Вакар заговорил на том самом торговом языке. Рэн отвечал ему так же свободно — коротко, без запинки. Акцент пропал, речь стала другой: гортанной, быстрой, пересыпанной какими-то совсем незнакомыми, рваными словами. Арно навострил уши. Мальчишка крутил головой, явно пытаясь уловить хоть что-то из разговора взрослых. Но через пару минут сдулся, откинулся на подушки и уставился в потолок, лениво почёсывая округлившееся пузо. Строить из себя воспитанного ему надоело. — Я это… отлить хочу. Прям невтерпёж, — буркнул он, прерывая их диалог. Хозяин шатра лениво махнул рукой в сторону одного из выходов, занавешенных тяжелым ковром. — Прямо по коридору и налево. Там увидишь. Мальчишка подскочил и пулей вылетел из-за стола. Юдзу остался наедине с этими двумя. Он пытался прислушаться к их разговору, но не понимал ни слова. Вяло ковырял вилкой в тарелке с каким-то изысканным блюдом, аппетит пропал начисто. Краем глаза замечал: Вакар и Рэн иногда посматривают на него. Коротко, вскользь, но глядят. И что-то обсуждают. О чём они говорят? Что они обсуждают? Внутри всё сжалось. Шёлк, льнущий к бедрам, казался теперь не прохладным, а липким от нервного пота. В какой-то момент Рэн повернул голову к Юдзу, заметил его опущенные плечи, померкший взгляд, и резко оборвал Вакара на полуслове. — Хватит, — отрезал он, возвращаясь на Общее наречие. Голос прозвучал жестко. — Давай на Общем. Вакар всплеснул руками — жест был театральным, но искренним. — Приношу извинения, уважаемый гость! — воскликнул он, поворачиваясь к Юдзу. — Я плоховато говорю на Всеобщем наречии, поэтому автоматически перехожу на торговый пиджин. Не со зла, клянусь богами! Он говорил с заметным усилием, подбирая слова, и от этого его речь стала медленнее, мягче. — Как вам блюдо? Шарф, который готовил его, клялся, что специи везли с самых Меридианных Земель. Вкусно? Юдзу кивнул, чувствуя, что лицо всё ещё горит. — Да, спасибо. — А что вы предпочитаете из сладостей? У нас есть восточные, из мёда и орехов, и западные — с шоколадом. Я слышал, в Ковчеге любят шоколад. — Я… всё равно, — выдавил Юдзу. — Любой. Вакар кивнул, щёлкнул пальцами слуге. Тот принёс поднос с пирожными — маленькими, аккуратными, посыпанными золотистой крошкой. Юдзу взял одно, откусил. Сладко, таяло во рту, но в горло не лезло. Разговор приличия ради не клеился. Вакар задавал вопросы, Юдзу отвечал односложно, чувствуя на себе тяжелый, собственнический взгляд Рэна. Пленник посмотрел на пустое место Арно. Мальчишки не было слишком долго. Тревога, вечная спутница Юдзу в Третьем секторе, снова шевельнулась в груди. Он осторожно положил пирожное на тарелку. — Извините… — замялся, чувствуя, как краснеет шея. — Я тоже хотел бы… в уборную. И Арно что-то долго нет. Вакар понимающе кивнул, улыбаясь одними глазами. — Конечно. Прямо и налево, как я говорил мальчику. Там не заблудишься. Рэн тут же отодвинул стул, собираясь встать следом за ним. Но Вакар лениво протянул руку, останавливая его. — Да сиди ты, — усмехнулся хозяин каравана, и в голосе его прозвучала мягкая, но твёрдая уверенность. — Уборная в паре шагов, в этом же крыле. Мои люди повсюду. Коридоры освещены. Уважаемый врач не пропадёт. Рэн помедлил секунду, переводя взгляд с Вакара на Юдзу, на его руки, на лицо, на то, как он сжался, как хочет выйти. Наконец, нехотя опустился обратно на подушки, но взгляд его остался напряжённым — он следил за Юдзу, пока тот не скрылся за ковром. Пленник вышел из главного зала, чувствуя облегчение. Тяжелый ковер за его спиной опустился, отсекая гул голосов. Он оказался в коридоре. Шатер Вакара был устроен как лабиринт: тканевые стены, пропитанные воском и соком пустынных растений, вели в разные стороны. Пол был устлан коврами, крадущими шаги. Пленник пошёл прямо, как ему и объяснили. Уборная действительно нашлась сразу. Внутри было на удивление чисто и роскошно для пустошевских реалий. На невысоком постаменте была выстроена раковина, выточенная в форме гигантской океанской ракушки. Рядом стоял медный кувшин с водой. Стены украшали зеркала в витиеватых рамах. Пахло лавандой и чем-то сладким. Юдзу умыл лицо прохладной водой из кувшина и взглянул в зеркало. В стекле отражался чужой, бледный, растерянный человек в шёлке, который просвечивал при каждом движении. Он поправил полы, запахнулся плотнее, но ткань всё равно норовила сползти с плеча, обнажая ключицу. — Идиот, — прошептал он себе под нос. — Надел же… Он не знал, кого винить больше — себя за то, что не догадался попросить что-то другое, или Рэна, который даже бровью не повёл, когда увидел его в этом. Когда он вышел в коридор, тишина давила на уши. Шатер вел в другие шатры, комнаты, склады… Вдруг ему показалось, что он слышит голос Арно. Тихий, приглушенный, где-то вдалеке, за поворотом. Сердце забилось чаще. — Арно? — робко позвал он. Собственный голос прозвучал чуждо в этом тканевом лабиринте. Он пошёл на звук, сворачивая в боковой проход, освещенный лишь тусклой масляной лампой. Стены здесь были темнее, а запах благовоний сменился резким запахом дешевого табака и пота. Юдзу понял, что заблудился. Развернулся, чтобы уйти, но не успел. Чья-то огромная, потная рука вынырнула из полумрака, мертвой хваткой вцепившись в его плечо. Тонкий шёлк треснул под грубыми пальцами.