Метка

— Опа, куда прёшь? — массивная туша перегородила проход. Купец был необъятным, с потным, лоснящимся лицом. — Вакар вконец зажрался, сука… Такую шлюху от гостей прячет. Юдзу дернулся назад, пытаясь разорвать дистанцию, однако мужик был быстрее. Тяжелая ладонь обхватила плечо, с силой дернула в сторону, в боковой закуток. Пленник раскрыл рот, чтобы закричать, но потная ладонь мгновенно зажала ему рот, прижав голову к грубой ткани шатра. Крик превратился в приглушенное мычание, слезы хлынули из глаз. В то же время другая рука уже шарила под распахнувшимся шелком, сжимала ягодицы, больно вдавливая пальцы. Купец тяжело навалился всем телом, притираясь бедрами, и Юдзу сквозь ткань одежды почувствовал его возбуждение. В нос ударил тошнотворный запах гнилых зубов и лука, когда сальные губы мазнули по шее. Юноша рванулся, забился, пытаясь выскользнуть, но хватка оказалась мертвой. Сопротивляться дальше не имело смысла — пустошевец был вдвое шире, сильнее, и от этого понимания руки вдруг обмякли, а перед глазами все поплыло. — Не трогай его, мразь! Дикий, совершенно нечеловеческий визг разорвал полумрак. Арно налетел сзади, как бешеный пёс. Вцепился зубами в плечо купца, пальцами — в его волосы, с остервенением выдирая их клочьями. А в следующее мгновение в мутном свете шатра блеснуло лезвие ножа. Он полоснул мужика по боку, распарывая рубаху и кожу. Купец взревел, дёрнулся, отшвырнул подростка. — Мелкая тварь! Я убью тебя! Резко пнул Арно под рёбра. Тот успел сжаться, подставил локти, но удар был сильным — мальчишка покатился по полу, хрипя, судорожно хватая воздух. Второй удар пришёлся по спине, третий — по бокам. Юдзу вскочил. Рука нашарила что-то тяжёлое — глиняная ваза, прохладная, шершавая. Замахнулся и ударил. Ваза разлетелась о бычью голову осколками. Тот пошатнулся. Медленно повернулся к нему. Глаза налились кровью. — Ах ты су… Рука потянулась к горлу. Не достала. Рывок. Мужика дёрнуло назад, как тряпичную куклу. Юдзу даже не понял, что произошло — только хруст, мокрый удар, и купец уже впечатан лицом в деревянную опору шатра. Рэн схватил его за шкирку, дёрнул на себя, со всей силы вмазал лицом о столб. Раз. Второй. Третий. Кровь брызнула на дерево, мужик обмяк, захрипел, рухнул на колени. Но Рэн не останавливался. Перехватил за воротник, швырнул на пол — и начал бить. Без крика. Без слов. Кулаки опускались с влажным, глухим звуком — раз, другой, третий. Лицо нападавшего перестало быть лицом. Стало красным мясом, осколками зубов, чем-то, что шевелилось и мычало, Юдзу смотрел на это и не мог дышать. Вжался в угол, прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать. — Довольно, брат, — раздался спокойный, тягучий голос. Вакар появился в проёме шатра. За его спиной маячили двое охранников — напряжённые, с руками на рукоятях ножей. Хозяин каравана замер, окидывая взглядом разгром. На порванный шёлк на ковчежце. Скорчившегося в углу Арно, который закрывал голову руками и мелко трясся. И наконец — на окровавленную тушу купца. На его лице отразилась лёгкая досада. Рэн медленно поднялся. Кровь капала с его костяшек, растекаясь по полу мелкими тёмными лужицами. Грудь тяжело вздымалась — но лицо было абсолютно пустым. Он смотрел на Вакара так, словно раздумывал, не избить ли и его тоже. Затем резко обернулся к стене. Одним движением сорвал тяжелую гобеленовую накидку, расшитую золотом, шагнул к Юдзу и накинул ткань сверху — с головой, скрывая его от всех. Хозяин шатра тяжело вздохнул и посмотрел на своих людей. — Бран, ты нарушил закон гостеприимства, — ровно произнёс он, обращаясь ко всем, кто мог слышать. — Тронул то, что принадлежит моему брату и Лидеру Псов. Вакар перевёл взгляд на Юдзу — дрожащий комок под тяжелым гобеленом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Приношу свои глубочайшие извинения, уважаемый гость из Ковчега, — сказал он, чуть наклонив голову. — Это пятно на моей репутации. Я его смою. Он снова посмотрел на окровавленного мужика на полу. — Отрубите ему руки. Обе. А остаток вышвырните за периметр, в бурю. Пустошь заберет своё. Охранники молча поволокли мычащее, залитое кровью тело прочь. Вакар остался стоять, глядя на кровавое пятно на полу. — Рэн, брат мой, — сказал он тихо, с лёгким укором. — Ты мог бы не разносить мой шатёр. Убрать человека можно и аккуратнее. Лидер не ответил. Даже не посмотрел в его сторону. Стоял, заслоняя собой дрожащего пленника под гобеленом, и смотрел в одну точку пустыми, вымороженными глазами. *** В выделенной им комнате пахло нагретой тканью и чем-то пряным. Юдзу сидел на краю кровати. Его руки тряслись так сильно, что он едва мог держать прохладную мазь. Арно лежал перед ним, морщась каждый раз, когда он осторожно касался вздувшегося, багрового кровоподтёка на его ребрах. К счастью, кости были целы — сработал уличный рефлекс. Где-то вдалеке, перекрывая гул бури, раздался леденящий душу, истошный вопль. Затем второй. И тишина. Юдзу вздрогнул всем телом, едва не уронив баночку с мазью. Он знал, что это за крик. Служанка Вакара неслышно поставила на столик глиняную чашку, от которой шел густой сладковатый пар. — Настойка из сонного мака и трав, — шепнула она. — Хозяин велел дать мальчику, чтобы унять боль. Юдзу послушно напоил Арно. Мальчишка выпил горький отвар, цепляясь пальцами за порванный рукав, но зелье действовало быстро. Уже через десять минут его дыхание выровнялось, кулаки разжались, и он провалился в глубокий, спасительный сон. Пленник остался один на один с тишиной. Сидел, обхватив себя руками за плечи. Истерзанный шёлк сползал с ключиц. Перед глазами всё ещё стояло кровавое месиво, звуки хрустящих костей и тот животный, парализующий ужас, когда его вмяли в ковёр. Ткань на входе чуть сдвинулась, послышался лёгкий шорох. Рэн вошёл, и полог за его спиной сомкнулся. Он уже успел смыть кровь с рук, но смотрел тяжело, исподлобья, и от этого молчания в воздухе всё ещё висело что-то невысказанное, злое. Он окинул взглядом спящего Арно, затем перевел глаза на сжавшегося Юдзу. — Можешь спать здесь. Скажу, чтобы охраняли. Он уже шагнул к выходу, когда надломленный голос остановил его: — Рэн! Мужчина замер, не оборачиваясь. Юдзу поднялся. Ноги не слушались, колени подкашивались, но он сделал шаг. Потом ещё один. — Не уходи, — выдохнул он. Слова вырвались сами, без воли, и внутри всё сжалось от тревоги. — Пожалуйста. Я не… я не могу один… Рэн медленно обернулся. Посмотрел на него долго, пристально — будто проверял, не ослышался ли. В серых глазах мелькнуло напряжение. — Со мной пойдёшь? — коротко спросил он. Голос прозвучал ровно, обыденно. Юноша замер. В покои Рэна. Ещё недавно он мечтал только об одном — сбежать от этого человека. А теперь… Он скользнул взглядом по спящему Арно. Дыхание ровное, слуги Вакара уже здесь — принесли воду и чистые бинты. А вот сам Юдзу сейчас ничем не мог помочь. Он перевёл взгляд на собственные дрожащие руки, на разорванный шёлк, который едва держался на плечах. — Да, — тихо сорвалось с губ. Рэн протянул руку. Широкую, жёсткую, с разбитыми костяшками. Этой рукой он превращал человека в мясо. А теперь протягивал её, чтобы увести за собой. Страх внутри кричал, но где-то глубже — на самом дне — что-то другое шептало: «А что терять?» Он вложил свою ладонь в чужую. Пальцы Рэна сомкнулись. Крепко. Без колебаний. *** В покоях было тихо. Тяжёлые ковры приглушали шаги, свет струился сквозь узорчатые плафоны, а воздух был пропитан дорогими благовониями — сандал, сухие травы, что-то терпкое и сладкое одновременно, от чего немного кружилась голова. Рэн провёл его внутрь, и Юдзу опустился на край кровати, обхватив себя руками. Он не знал, что делать дальше. Тело всё ещё дрожало, зубы стучали, а в голове была пустота. Мужчина молча взял свою куртку откуда-то, накинул ему на плечи, укутывая в тяжёлую, пахнущую полынью ткань. Потом сел рядом. Не касаясь. Просто — рядом. Буря за стенами выла, стихала, снова набирала силу. Где-то далеко хлопали полотнища шатров, перекликались люди. Дрожь всё ещё не отпускала. — Всё, — глухо сказал Рэн. — Не тронет никто. Через время они уже сидели на полу, прислонившись спинами к кровати. Юдзу поджал колени к груди, обхватил их руками, уткнулся носом в сгиб локтя. Он сжимался в комок, пытаясь стать маленьким, незаметным, но плечо Рэна — широкое, горячее — было здесь, и с ним всё ощущалось безопаснее. Отодвигаться от этого тепла не хотелось. Когда дрожь наконец унялась, Рэн потянулся к медному колокольчику на столике и коротко звякнул. Слуга появился бесшумно, склонился. Лидер говорил тихо — на том гортанном языке, которого ковчежец не понимал. Но уловил несколько слов. Что-то про воду и одежду. Рэн скосил глаза на него. — Принести что-нибудь? Голос прозвучал низко, непривычно мягко. Юдзу моргнул, выныривая из оцепенения. Желудок внезапно свело от голода — за весь вечер он толком ничего не ел. Он неуверенно пробормотал что-то про еду. Слуга исчез. — Принесут поесть. И переодеться. Пленник кивнул, не поднимая головы. Вернувшийся слуга — другой, или тот же, он не разобрал — поставил перед ним таз с горячей водой, стопку чистых полотенец, свёрток одежды. Другой парень принёс огромный поднос. Горы вяленого мяса, лепёшки, блестящие от масла, сладкие финики горкой, сыр в застывших каплях воска. И кувшин — пузатый, из тёмного стекла, с двумя тяжёлыми кубками. Рэн кивнул им. Они вышли. Он взял свёрток, развернул — длинная льняная туника, свободная, мягкая — положил на край кровати. Потом отошёл к стене и встал спиной. — Умойся. Переоденься. Юдзу смотрел на таз. От воды поднимался пар, обдавая лицо приятным, влажным теплом. Тихо плеснула вода, когда он намочил полотенце. Сначала — лицо. Провёл по скулам, по вискам. Шея. Там, где мерзкие губы касались кожи. Тёр быстро, с нажимом, пока не стёр это ощущение. Вода капала с подбородка на грудь, на разорванный шёлк. Пальцы нащупали завязки, потянули — ткань зашелестела, скользнула по телу и упала на ковёр глухим, мягким звуком. Он замер на мгновение. Спиной чувствовал тишину — Рэн терпеливо стоял у стены, не двигаясь, не оборачиваясь. Горячее полотенце скользнуло по плечам, животу, бёдрам. Внутренняя сторона — влажно, жарко. Ягодицы. Водил тканью не спеша, чувствуя, как мышцы расслабляются под теплом. Вытерся насухо. Шорох льняной туники, когда натягивал через голову. Мягкая ткань упала до пят, укрыла. Закатал рукава. От кожи потянуло розами — те самые масла, которыми его натирали несколько часов назад. Он только сейчас их почувствовал. Внутри шевельнулась глухая неловкость. Чувствовал ли Рэн этот сладкий, липкий шлейф, когда сидел рядом? — Готово. Мужчина обернулся. Взгляд скользнул по фигуре коротко, не задерживаясь. Кивнул. Они уселись на ковёр, Лидер пододвинул поднос ближе. Налил в кубки густую, рубиновую жидкость — она пахла терпко, сладко и чем-то незнакомым, от чего в носу защипало. — Пей, — сказал он, пододвигая один кубок к Юдзу. Тот взял, понюхал. Запах был резким, но не отталкивал. Сделал маленький глоток — и едва не поперхнулся. Горло обожгло, по пищеводу прокатился горячий шар, а внутри разлилась странная, пугающая волна тепла. Он закашлялся, прижимая ладонь ко рту. — Это что, вино? — выдохнул сипло. — Да. Пей мелкими глотками. Юдзу посмотрел на кубок с недоверием. В Ковчеге алкоголь был в дефиците — его можно было купить, но в ограниченных количествах, и стоил достаточно дорого. Сам он никогда не пробовал. Не то чтобы ему запрещали — просто не было случая. Теперь был. Сделал ещё глоток — осторожнее, зная, чего ждать. Вино оказалось сладким, тягучим, с ягодным послевкусием, которое оставалось на языке и просило добавки. Рэн подвинул к нему тарелку с закусками. — Ешь. Юдзу послушно отломил кусок тёплой лепёшки. Рэн размеренно, короткими и точными движениями ножа срезал сочащееся соком мясо и молча подкладывал ему. Язык, обожжённый первым глотком вина, плохо различал специи, но скрученный от голода желудок принимал тяжёлую пищу с благодарностью. Никакой суеты. Только ровное дыхание и тихий стук ножа. Глоток. Ещё один. Он сам не замечал, как хмель стирает тревогу, а пальцы снова и снова тянутся к тяжёлому медному кубку. Через полчаса Юдзу сидел, скрестив ноги на ковре, прислонившись спиной к кровати. Щёки его разрумянились, глаза блестели, а тело разлилось приятной, ватной тяжестью. Вино размывало границы, притупляло страх, оставляя после себя только странную, тёплую пустоту. Он не заметил, как начал говорить. Сначала — про Ковчег. Про университет, про клуб «Звездочётов», про любимые книги, которые он читал ночами. Покрутил в пальцах надкусанный кусок лепёшки с мясом, глядя на него со странной задумчивостью. — Знаешь, еда здесь… она грубая, — сказал он вдруг. — Бьёт по рецепторам. В ней столько жира, дыма, специй. А у нас в Ковчеге всё выращивают в теплицах, в гидропонных трубах под искусственным светом. Овощи и фрукты там идеальные на вид, ни одного пятнышка. Но на вкус — немного безвкусные. Пресные. Юдзу замолчал на секунду, глядя на тарелку с едой. — И мясо тоже. Мы ведь не держим животных. Белок выращивают в биореакторах из клеток. Оно мягкое, стерильное, без единой жёсткой жилки. Но в нём нет... вот этого вкуса, к которому я здесь начал привыкать. Он опустил руку с лепёшкой на колено и замолчал. Плечи поникли. — Но я всё равно скучаю, — голос дрогнул, потеряв пьяную лёгкость. — Хочу домой... Рэн, до этого спокойно смотревший на него, чуть помрачнел. Взял кубок. Отпил. — У вас там нет звёзд, — глухо сказал он. Юдзу моргнул, вырванный из своей тоски. — Да. Только голограммы. Он поднял свои янтарные глаза — и в них заблестело что-то удивлённое. — Раз уж первый начал про звёзды... Ты знал, что их свет идёт тысячи лет? Что мы видим то, чего уже нет? Звезда погасла ещё до прапрапрадеда моего — а мы смотрим и думаем, что она есть. — Не знал. Юдзу допил остатки вина, поставил кубок на пол и вдруг потянулся к кувшину, чтобы налить ещё. Рэн перехватил его руку. Легко, почти невесомо. — Хватит. Пленник поднял на него глаза. В них было удивление — и какая-то детская, нелепая обида. — Почему? — Завтра голова будет болеть, — Рэн забрал кувшин, отставил в сторону. — И язык не будет слушаться. — Он и сейчас не слушается, — буркнул Юдзу и вдруг громко икнул. Он сам испугался этого звука, округлил глаза, а потом рассмеялся. Уронил голову на скрещенные ноги, смех выходил неловким, захлёбывающимся, совсем непохожим на его обычную тихую сдержанность. Он смеялся, пока не понял, что Рэн не смеётся вместе с ним. Пустошевец просто смотрел. Смех оборвался. Юдзу затих, отвернувшись. — Тебе не интересно, — сказал он вдруг. Голос стал обиженным, глухим, полным пьяной горечи. Рэн не ответил сразу. Секунду-другую смотрел на его профиль, на рыжий отсвет лампы в тёмных волосах. — Интересно. — Врёшь. — Юдзу резко вскинул голову. В его глазах плескалось что-то злое, отчаянное, совсем незнакомое. — Ты всегда молчишь! Я тебе про звёзды — молчишь. Я тебе ремень подарил — молчишь. Я вышел в этом проклятом шёлке, почти голый, а ты даже не посмотрел! Я думаю… — он запнулся, зажмурился, будто проваливаясь куда-то. Голос упал до дрожащего шёпота: — Я думаю, может, ты вообще не хочешь на меня смотреть. — Хочу. Юдзу моргнул. Лицо начало медленно меняться — злая обида таяла, сменяясь абсолютной растерянностью. — Правда? — Правда. Юдзу уставился на него — так пристально, будто пытался прочесть мысли. А потом вдруг улыбнулся — пьяно, нелепо, счастливо, словно вся тяжесть этого бесконечного дня наконец-то отпустила его. — А ты знаешь, что у меди в этом кубке и у железа в нашей крови — одно происхождение? — Юдзу поднял его чуть выше, глядя на тусклый отблеск металла. — Чтобы они появились, огромная звезда должна была взорваться. Буквально разлететься на куски. Мы носим в себе частицы мёртвых солнц. Это мне кажется... не знаю. Красиво, что ли. Рэн смотрел на него, на эту улыбку. — Красиво, — повторил он негромко. — Мы все из одного пепла, — Юдзу лениво потянулся за виноградиной. — Но здесь, на земле, мы все разные. Я вот люблю смотреть на лица и запоминать имена. В каждом имени — кусочек чьей-то истории. Вот моё, например. «Юдзу» — это фрукт из Старого Мира. Кислый цитрус, жёлтый, как солнце. Была такая страна — Япония. Мои корни и имя оттуда. Он закинул виноградину в рот и оживился, размахивая руками. — Хоть сейчас всем плевать, откуда кто взялся, но это же так интересно! Вот Ганц. Светлые волосы, голубые глаза. Ганс Христиан Андерсен — это же Европа! Немцы, датчане. А профессор Леон — потомок французов, они жили по соседству. Рэн молча слушал эту сбивчивую лекцию, медленно цедя свой напиток. — А Хэин... — Юдзу вздохнул, и в голосе проскользнула легкая зависть. — У него вообще есть фамилия, представляешь? Пак Хэин. Его семья бережно передаёт древо из поколения в поколение. Он из Кореи, этот народ жил рядом с моими предками. Лукас — испанец. Ярно и Арно — финны. Но вот ты... Юдзу прищурился. Он подался вперёд, бесцеремонно разглядывая лицо пустошевца в неровном свете масляной лампы, словно изучал древний артефакт. — Ты для меня загадка. — Почему? — спокойно спросил Рэн. Юдзу сделал еще один большой глоток. Хмель придал ему смелости, и он подался вперед. — Внешне ты точно с юга, — юноша нахмурился, водя пальцем по воздуху, очерчивая контуры его лица. — Италия, Испания, Греция. Или Северная Африка — Марокко, Алжир. Смуглая кожа, жёсткий профиль, тёмные вьющиеся волосы. Но твоё имя вообще никуда не вяжется! «Рэн» на языке моих предков — это «лотос». Но на японца ты точно не тянешь. От чего оно образовалось? Итальянское Ренато? Магрибское Райен? Кто тебе его дал? Твои родители? — У меня не было имени, — сказал Рэн. Пленник осёкся. Рука замерла в воздухе. — Тогда кто? — Старуха одна. — Ого, — Юдзу оживился. — Она за тобой присматривала? — Нет. Просто иногда кидала объедки. Он примолк. Хмель никуда не делся, но внутри вдруг стало очень холодно. — И что с ней стало? — Убил её. Юдзу смотрел на Рэна и ждал — усмешки, оговорки, чего угодно. Ничего не было. — За что? — За дело. Она и её муж собирали приблудных детей, кормили, а потом сдавали. Меня тоже хотели. Я дождался ночи. Мужчина потянулся за мясом. Жевал спокойно. — Но ты всё равно попал в рабство... — У них были сыновья. Выследили через пару дней, отбили всё что можно и продали. Тишина. Юдзу смотрел на его руки — на разбитые костяшки, которые ещё не засохли — и думал, что Пустошь не ломает людей. Она просто строит из них что-то другое. — А по родителям... ты когда-нибудь тосковал? По настоящим. — Я их не знал. Мне плевать. Это прозвучало так просто и жестко, что внутри вдруг что-то оборвалось. Тугой узел, который Юдзу носил в груди всю свою жизнь, внезапно начал распускаться. — Знаешь... — выдохнул он. Голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Мои родители погибли в техническом отсеке, когда мне было шесть. Несчастный случай. Рэн отставил кубок, ничего не сказав, всё его внимание снова сфокусировалось на Юдзу. — Все вокруг плакали. А я — нет. — пленник робко поднял глаза. — Я вообще ничего не чувствовал. Они всё время работали, я их почти не видел. За мной всегда присматривала тётя Хана... И я... я всю жизнь чувствовал себя чудовищем из-за этого. Из-за того, что не горевал по ним. Думал, что со мной что-то не так. Что я сломанный. Рэн слушал. Не перебивал. Рука его дрогнула, будто хотела коснуться, но он сжал пальцы в кулак и опустил. — Чушь, — сказал он. — Вина — бесполезное чувство. Юдзу поднял глаза. Улыбнулся — пьяно, немного растерянно. Помолчал. Потом: — Ганц говорил, что когда он тебя подобрал, ты уже мог читать простые слова. Но откуда? В Пустоши же нет школ. Тебя кто-то учил? — Сам. — Как — сам? Рэн пожал плечом. — Подбирал всё, на чём были буквы. Таблички, обёртки, куски бумаги. Запоминал знаки. Спрашивал у людей в караванах — что это значит. Юдзу смотрел на него. — Ты удивительный, — сказал он с искренним восхищением. — А я... я до семи лет вообще не мог запомнить ни одной буквы. Родители думали, что у меня задержка в развитии. Таскали по специалистам, проверяли мозг... — Как научился? — Тётя Хана придумала, — Юдзу улыбнулся воспоминанию. — Она стала читать мне самые скучные сказки. А те, что я хотел — новые, интересные, с картинками — не разрешала трогать. Говорила: «Это для тех, кто умеет читать сам». Я сначала злился, прятал их, требовал другие. Но она не уступала. А потом я сдался и начал учить алфавит. Он горько усмехнулся. — К семи я уже читал бегло. Но мама с папой так и не застали этого... Юноша вдруг затих, уставился на пустой кубок в руке и вздохнул. — Голова кружится, — честно признался он. — Ложись. Юдзу посмотрел на кровать, потом на пол, потом снова на Рэна. Не поднимаясь, отполз к подушкам, которые слуги оставили у стены, и рухнул на них, раскинув руки. Ноги остались на ковре, одна закинулась на край кровати. — Так лучше… Рэн молча пододвинул себе подушку, лёг рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы видеть лицо пленника — разрумянившееся, с блестящими глазами. — Рэн, — позвал Юдзу, глядя в потолок. — А тебе нравится Пустошь? — Привык. — Это не ответ. Рэн помолчал. — Не знаю. Юдзу повернул голову, уставился на него. — А ты… когда-нибудь был счастлив? Рэн не сразу ответил. — Сейчас. Юдзу смущенно отвернулся. Взгляд был расфокусированным, но в нём теплилось что-то живое. — Ты говоришь такие странные вещи. Раньше не говорил. — Раньше ты не спрашивал. Юдзу задумался. Потом вдруг хихикнул. — А ты считаешь Ганца отцом? — Нет. — Ты его любишь? — Он заслужил доверие. Юдзу перекатился на бок, подпёр голову рукой, посмотрел на Рэна. — А как ты понял, что он… что ему можно доверять? Рэн помолчал. — Он не врал. И не предал. — Это всё? — Этого достаточно. Юдзу кивнул. Перекатился обратно на спину. Помолчал. — А я тебе доверяю, — сказал он. — Сейчас доверяю. Рэн смотрел на него. На бледную шею, на ворот туники, съехавший на плечо. На руки, которые больше не дрожали. — Спи, — сказал он. — Завтра поговорим. — Не хочу спать. Ещё немного. Можно? Рэн кивнул. Юдзу вдруг сел, хлопнув себя по лбу. — Карты! У нас же есть карты! Он зашарил по полу, нашёл свой рюкзак — тот каким-то образом оказался здесь, в покоях Рэна. Вытащил колоду, ещё запечатанную, с хрустом разорвал плёнку. — Я на рынке купил. Продавец клялся, что такие же были в Старом Мире. Он перетасовал, карты сыпались, он снова их собирал, сосредоточенно нахмурившись. Рэн молча смотрел. — Давай сыграем, — предложил Юдзу, поднимая хитрые глаза. — Я не умею. — Я объясню. Это просто. — юноша распрямился с видом очень серьёзного человека. — Мы с коллегами так играли на дежурствах. На смены и десерты. Называется «Верю — не верю». Кладёшь карты рубашкой вверх, называешь что угодно. Я верю — беру. Не верю — открываю. Рэн чуть прищурился. Его взгляд стал цепким, изучающим. — На что играем? — На желания! — выпалил Юдзу, азартно перемешивая колоду. Его движения были слегка неуклюжими от вина, но энтузиазма было хоть отбавляй. Ковчежец сдал первым. Вытянул две карты, положил на ковёр. Левое ухо у него предательски покраснело, а взгляд метнулся куда-то в сторону кувшина с вином. — Два туза. Рэн смотрел на его краснеющее ухо секунды три. — Верю, — ровно сказал он. Но Юдзу вдруг просиял и торжествующе ткнул пальцем в картинки: — А вот и нет! Шестёрка и девятка! Ты поверил и ошибся! С тебя десять приседаний! Пустошевец встал, сделал десять приседаний. Юдзу старательно считал, загибая пальцы. Следующий кон он снова выиграл, подкинув шестёрку с таким старательным, невинным лицом, что у Рэна дёрнулся уголок губ. — Ага, попался! — пленник победно рассмеялся, откидываясь на подушки. — Отжимайся! По десять раз на одной руке! Рэн послушно опустился на пол, завёл левую руку за спину. Начал мерно опускаться. Юдзу подпёр щёку ладонью и затих. Смотрел, как под тонкой тканью туники напрягается широкая спина, как вздуваются сухожилия на руке, упирающейся в ковёр. На пятом или шестом разе он окончательно сбился со счёта. Во рту внезапно пересохло. Юноша торопливо схватил кубок и сделал большой глоток. Он допил остатки вина, поставил кубок и вдруг поймал себя на мысли, что хочет проверить — а сколько этот человек вообще может выдержать? Азарт ударил в голову раньше, чем страх. Резко подался вперёд и всем весом лёг Рэну на спину. Обхватил за шею, закинул ноги на бёдра. — Ну давай. А теперь? Рэн замер на мгновение. Не говоря ни слова, молча убрал руку из-за спины и твёрдо упёрся обеими ладонями в ковёр, принимая вес. И начал отжиматься. Медленно. Тяжело. Каждое движение — ровное, контролируемое, но Юдзу чувствовал, как каменеют мышцы под ним. Дыхание пустошевца стало глубже, тяжелее. Пленник придвинулся ближе, губы почти касались его уха. — Давай, — шепнул он. — Ещё. Рэн замер на секунду — дольше, чем нужно. Потом выдохнул сквозь зубы и отжался. Потом ещё раз. На пятом движении мышцы дрогнули, но он выпрямил руки. Юдзу чувствовал, как колотится его сердце. Или своё — он не разбирал. Сполз, довольный, взял карты. Сдал. Снова выиграл. Юноша прижал колоду к губам, пряча улыбку. Глаза поверх карт смотрели хитро, пьяно, с каким-то озорным блеском. — Гавкни, — сказал он, чуть наклонив голову. Рэн, всё ещё сидевший на полу, замер. — Что? — Ну ты же Лидер Псов, — улыбнулся, пригубив вино. — Скажи «гаф». Пожалуйста. В шатре повисла звенящая тишина. Рэн смотрел на него не моргая. Его грудь под туникой всё ещё тяжело вздымалась — то ли после отжиманий, то ли от того, что Юдзу только что слез с него. Ковчежец видел, как напряжённо бьётся жилка на его шее. — Гаф, — произнёс Рэн абсолютно серьёзным, глухим голосом. Юдзу замер. Секунду он просто пялился на каменное лицо Лидера, пытаясь осознать, что тот реально это сделал. Потом из него вырвался сдавленный, почти хрюкающий звук. Юдзу поспешно зажал рот ладонью, глаза округлились, но было поздно — плотину прорвало. Смех был звонким, заливистым, до слёз в глазах — он отскакивал от тяжёлых стен шатра. Рэн не смеялся. Он просто сидел напротив и смотрел на эти трясущиеся плечи, на растрепавшиеся тёмные волосы, на приоткрытые влажные губы. Смотрел безотрывно, тяжело и очень тихо. Когда Юдзу наконец выдохся и вытер мокрые от смеха глаза, карты сдал Рэн. — Две дамы. — Не верю! — Юдзу радостно хлопнул по картам, вскрывая их. Там оказались две дамы. Рэн молча пододвинул к нему свой кубок. — Допей. Пленник довольно выпил остатки вина. Ещё кон. Юдзу снова проиграл. Воздух в шатре стал густым, почти осязаемым. Он уже открыл рот спросить, какое желание на этот раз, но Рэн опередил его: — Положи руки мне на плечи. Юдзу непонимающе моргнул. Пьяный мозг попытался найти в этом подвох, но не нашёл. Он решил, что Рэн собирается показать какой-то борцовский захват или заставит его сопротивляться. Ковчежец послушно вытянул руки и опустил ладони на горячие плечи. И не успел он убрать их обратно, как тяжёлая ладонь легла на его затылок и жёстко зафиксировала. А затем Рэн впился в него поцелуем. Жёстко, с глухим стуком столкнувшихся зубов. Юдзу инстинктивно дёрнулся назад, глухо мыча, но вторая рука легла на поясницу, рывком впечатывая его в плотную, горячую грудь. Чужие губы грубо сминали его губы, заставив приоткрыть рот, и тут же внутрь толкнулся горячий язык, слизывая вкус вина. Юдзу охнул прямо в этот влажный жар, задергался, но Рэн держал крепко. Карты веером рассыпались по ковру. Он отстранился только тогда, когда пленник начал судорожно задыхаться. Посмотрел в глаза — тяжело, безотрывно. Грудь Юдзу ходила ходуном. Рэн провёл большим пальцем по его нижней губе, влажной, покрасневшей. — Это... Это не по правилам. Ты должен был сначала сказать желание. — Я взял своё желание. — Так нельзя! — Можно. Юдзу смотрел на него — растерянный, с пылающими щеками, с одной картой, намертво зажатой в пальцах. Потом опустил взгляд на рассыпанную колоду и принялся её собирать. Тщательно, пряча за этим движением крупную дрожь в руках. — Сдаю заново, — объявил он, не поднимая глаз. — Это не считается. Рэн не возражал. Сыграли ещё раз. Мужчина снова выиграл — так легко, что Юдзу вскинул на него взгляд. — Не отстраняйся, — сказал он. Голос упал до хриплого шёпота. — Это желание? — Да. Рэн медленно подался вперёд. Не резко — так, чтобы Юдзу мог отвернуться, если захочет. Юдзу не отвернулся. Пальцы скользнули в волосы, замерли. Поцелуй начался с лёгкого касания губ — сухих, чуть шершавых. Юдзу дышал через нос, часто, прерывисто. Тогда язык провёл по его нижней губе — медленно, влажно. Рот приоткрылся сам. Язык скользнул внутрь, скользнул по нёбу, по языку, отступил. Снова. И снова. Касался мягко, без напора, будто пробовал. Юдзу выдохнул в поцелуй. Руки вцепились в плечи. И вдруг — сам ответил языком. Неумело, пьяно. Рэн замер на секунду. А потом навалился. Осторожность исчезла. Поцелуй стал мокрым, глубоким и жадным. Язык Рэна проталкивался глубже, жёстко тёрся, втягивал, заставляя глотать слюну и чужие выдохи. Зубы глухо сталкивались. Юдзу захлёбывался в этом ритме, слепо мыча, физически не успевая дышать, но не отталкивал. Только крепче вцеплялся в плечи, тянулся навстречу, отвечая каждым движением. Рэн держал его — за затылок, за талию — прижимал к себе, вжимал в себя, не давая отстраниться ни на миллиметр. Губы мяли, кусали, языки сталкивались, сплетались, отступали и снова находили друг друга. Дыхание смешалось — горячее, влажное, рваное. Оторвались, когда лёгкие начало жечь. С тихим влажным звуком их губы разомкнулись, и между ними натянулась, блеснув в тусклом свете лампы, тонкая нить слюны. Она дрогнула и порвалась, скользнув каплей по покрасневшему подбородку Юдзу.  Лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — тяжёлое, обжигающе горячее. Груди тяжело вздымались, соприкасаясь при каждом вдохе, но ни один не сделал шага назад. Рэн смотрел на него в упор. Не отводя взгляда. Юдзу так и не понял, в какой момент ковёр сменился матрасом. Вино путало мысли, размывало гравитацию. Лён туники коротко затрещал — Рэн не стал возиться с завязками. Он с силой потянул плотную ткань в стороны, стягивая её с плеч, и тут же стал оставлять влажные, горячие поцелуи на каждом открывшемся куске кожи. Целовал шею, ключицы, грудь. Затем вдруг зарылся носом в изгиб его шеи, шумно, полной грудью втягивая воздух. Ладони перехватили запястья, уводя их наверх и прижимая к матрасу. Пустошевец уткнулся носом в подмышку, глубоко вдохнул. Юдзу дёрнулся, засмеялся — пьяно, удивлённо. — Щекотно… Рэн не ответил. Наклонился, провёл языком по впадине подмышки — медленно, влажно, вжимаясь лицом, как будто пытался впитать запах. Потом спустился ниже. Живот, бёдра. Юдзу выдохнул пьяно, прерывисто, когда жёсткие руки легли на его колени и развели их. Широко. Колени упёрлись в матрас, бёдра раскрылись. Рэн замер. Смотрел. Прямо между ног. — Розовая, — сказал он тихо. — И там розовая. Вся. Провёл пальцем — осторожно, по самому краю. Юдзу вздрогнул, мышцы сжались, втянулись. — Не надо… — Не напрягайся. Палец надавил чуть сильнее, скользнул внутрь — на самую малость. Сфинктер дёрнулся, сжался, не пуская. Рэн отдёрнул руку. Посмотрел на побелевшие костяшки, вцепившиеся в простыню. — Смотри на меня. Юдзу открыл глаза. Рэн наклонился и провёл языком — от входа, по всей длине, до самого верха. Медленно. Тягуче. — Вкусный, — сказал он. — Весь. Юдзу застонал — громко, не сдерживая себя. Звук вырвался из горла сам, без воли, и тут же рассыпался на влажные, рваные всхлипы. Язык ходил по кругу. От дырки до мошонки, от мошонки до кончика члена — и обратно. Медленно. Тягуче. Обводил, вжимался, вылизывал каждую складку, каждую впадинку, не пропуская ничего. Юдзу чувствовал каждое движение — горячее, влажное, настойчивое. Мышцы сжимались и расслаблялись сами, без команды, тело выгибалось, дрожало, не слушаясь. Он всхлипывал, вцепившись пальцами в волосы пустошевца, — то притягивая ближе, то пытаясь оттолкнуть. И не мог ни того, ни другого. Рэн поднял голову. Посмотрел на него — снизу вверх, тяжело, не отрываясь. И вдруг наклонился — и взял член в рот. Воздух вышибло из лёгких. Юдзу дёрнулся, попытался отползти, спастись от этой влажной, пульсирующей тесноты, но тяжёлые ладони впечатали его таз в матрас. Рэн держал крепко, не давая сдвинуться. Сосал глубоко, жадно, с влажным, хлюпающим звуком. Юдзу никогда — никогда — не чувствовал ничего подобного. Рэн лизал его раньше, вылизывал везде, от ануса до паха, водил языком везде, где мог, но чтобы взять в рот — никогда. Хмель в голове взорвался дикой паникой и острым, простреливающим до самого позвоночника удовольствием. Он судорожно вцепился в подушку, комкая ткань до боли в суставах. — Рэн… Рэн, хватит… я сейчас… Мужчина не остановился. Только сильнее сжал бёдра, не давая вырваться. Язык обводил головку, губы смыкались у основания, жар разливался по низу живота, заставляя тело выгибаться дугой. Юдзу кончил с тихим, сорванным всхлипом, до боли прикусив губы, чтобы не закричать. Тело колотило мелкой, выматывающей дрожью. Он лежал, тяжело глотая воздух, не смея открыть глаза. В тишине раздался влажный глоток. Рэн проглотил всё. Юдзу заставил себя приоткрыть веки. Пустошевец медленно провёл языком по своим губам, слизывая остатки. Во взгляде не было ни капли брезгливости — только сытое, тёмное удовлетворение. — Сладкий, — сказал он хрипло. Юдзу лежал, растрёпанный, красный, с мокрыми глазами. И не знал, что сказать. Впервые в жизни он был пьян, впервые ему отсосали. Рэн снова поцеловал его. Глубоко, медленно, с языком. Юдзу чувствовал свой вкус на его языке — солёный, терпкий. Странно. И почему-то хотелось ещё. Внизу живота сжалось, ноги сами раздвинулись шире. Почувствовал член Рэна. Твёрдый, горячий, он упирался в бедро, скользнул выше, к входу. Память ударила раньше, чем мысль. Тот вечер. Руки, сжимающие горло. Толчки, от которых темнело в глазах. Боль, разрывающая изнутри. Хриплый голос: «Заткнись». Жгучая, разрывающая боль. Хмель испарился в одну секунду. Паника ударила по нервам. — Нет! — Юдзу судорожно дёрнулся, выкручиваясь из-под Рэна с дикой, неконтролируемой силой. — Пусти! Не хочу! Грудь ходила ходуном, в глазах потемнело. Он не помнил, как сжался в комок, как закрыл лицо руками. Только сердце колотилось где-то в горле, а лёгкие не слушались. — Юдзу. Голос Рэна был ровным. Без паники. Без злости. Тёплая ладонь легла на затылок, не сжимая, просто держа. — Смотри на меня. Он не мог. Не мог открыть глаза, не мог дышать. — Юдзу. Посмотри. Он открыл. Рэн смотрел в упор. Спокойно. Ждал. — Не буду, — сказал он. — Не буду. Слышишь? Юдзу кивнул, всё ещё не веря. Рэн взял его за руку, прижал к своей груди. Сердце колотилось так же сильно, как у Юдзу. — Не буду, — повторил он. — Просто сожми ноги. Юдзу не понял. Рэн помог ему перевернуться на бок. Сам лёг сзади, прижался грудью к спине. Член упёрся в сведённые бёдра, скользнул между ними, не пытаясь войти. Просто — между. — Вот так, — сказал Рэн. — Просто сожми. Юдзу сжал. Рэн начал двигаться. Медленно, неглубоко. Член скользил между бёдер, касался мошонки, иногда задевал вход, но не пытался войти. Юдзу чувствовал жар, тяжесть, ритм. Но не боль. Не страх. Просто — тепло. Просто — рядом. Он не заметил, как расслабился. Как ноги разжались сами, впуская член глубже. Как Рэн замер на секунду, потом продолжил — так же медленно, так же осторожно. В какой-то момент мужчина стал двигаться быстрее, жёстче, прижимаясь грудью к спине, утыкаясь лицом в затылок. Юдзу чувствовал, как напряжены его мышцы, как сбилось дыхание. Кончил пустошевец с глухим, сдавленным стоном, вжимаясь бёдрами в его ягодицы. Юдзу лежал, тяжело дыша. Чувствовал, как сперма стекает по внутренней стороне бедра. Медленно, будто в трансе, Юдзу чуть развёл ноги. Опустил руку вниз. Пальцы мазнули по внутренней стороне бедра, собирая густую белую жидкость. Поднёс к лицу. Облизал палец. Солёный, горьковатый, терпкий. Странный вкус. Он слизнул остатки спермы, чувствуя, как взгляд серых глаз жжёт кожу. Рэн не двигался. Не дышал, кажется. — Зачем? — послышался единственный вопрос. Юдзу медленно обернулся. Вынул палец изо рта. Влажные губы блестели. Он моргнул, собирая пьяные мысли в кучу. — Ты же сам всегда говорил. Всё твоё должно остаться внутри. Рэн смотрел на него. Долго. Потом вдруг наклонился и поцеловал. Глубоко, жадно, пробуя собственный вкус на его языке. Остаток ночи они целовались. Иногда мужчина отстранялся, смотрел в глаза, проводил пальцами по щеке, по губам. И снова целовал. Юдзу не помнил, как заснул. Просто провалился в темноту, чувствуя чужое дыхание на своей шее, чужую руку на талии. И не хотел просыпаться. *** Выныривать из сна было физически больно. Это походило на всплытие со дна густого, мутного болота. Юдзу попытался сглотнуть, но язык оказался шершавым, как наждачная бумага, и намертво присох к нёбу. Во рту стоял отвратительный привкус железа, кислятины и пересушенной пыли. Сквозь сомкнутые веки бил тусклый свет, но даже он казался ослепительным. Юноша слабо пошевелился. Сквозь вязкую дремоту тело помнило чужую тяжесть. Ночью — или под утро, он уже не мог разобрать — на его талии лежала тяжёлая, горячая рука. Она придавливала к матрасу, фиксировала, заявляя права. Он бессознательно потянулся назад, ища это горячее прикосновение. Но наткнулся на пустоту. Постель рядом была холодной. Юдзу с трудом разлепил воспалённые глаза. Половина кровати пустовала. Рэна не было. Ткань на его месте успела остыть, сохранив лишь слабый, въевшийся запах пота и табака. Ковчежец попытался сесть. И тут же пожалел об этом. Комната внезапно накренилась. Тяжёлый гобеленовый потолок шатра поплыл в сторону, закружился в тошнотворной карусели, набирая скорость. Желудок подскочил к горлу. Юдзу со стоном рухнул обратно на подушки, зажмурившись до цветных пятен. В висках стучало так громко, будто там маршировал отряд Псов в тяжёлых берцах. Первое похмелье в его жизни оказалось безжалостным. Вслепую шаря рукой по прикроватному столику, он чудом не смахнул на пол медный колокольчик. Схватив его, слабо, неровно звякнул. Слуга появился так быстро, словно всё это время стоял за дверью. — В-воды... — прохрипел Юдзу, не открывая глаз. Голос прозвучал жалко. Послышался плеск. Чьи-то руки осторожно приподняли его за плечи, и к губам прижался край прохладной пиалы. Юдзу пил жадно, захлёбываясь, чувствуя, как живительная влага течёт по воспалённому горлу. Когда пиала опустела, слуга поднёс к его рту небольшую глиняную чашку. В нос ударил резкий, до слёз едкий запах полыни и какой-то жжёной дряни. — Выпейте. Приказ Лидера, — тихо, но непререкаемо произнёс слуга. Сил спорить не было. Юдзу залпом проглотил горькую, вяжущую жидкость. Горло обожгло, в животе разлилось тепло. Слуга уложил его обратно и бесшумно растворился в воздухе. Юдзу лежал неподвижно, боясь пошевелиться. В голове было пусто и звонко. Думать ни о чём не хотелось. Особенно о прошлой ночи. Об игре на желания. О том, что он сам лёг на спину Лидеру Псов. О влажном звуке поцелуев. И о том вкусе на своих пальцах. Память милосердно подёрнулась туманом, но тело всё помнило — ныли стёртые губы, а внизу живота тянуло от странной, непривычной тяжести. Пойло пустошевцев сработало минут через двадцать. Тошнота отступила, головокружение замедлило свой ход и исчезло. Осталась только тупая, пульсирующая слабость. Юдзу заставил себя встать. Колени дрожали. Умывание ледяной водой из таза немного вернуло его к реальности. Натянул чистую тунику, кое-как пригладил растрёпанные волосы и, глубоко вдохнув, толкнул дверь. После тишины покоев главный зал шатра оглушил его звуками и запахами. Пахло жареным мясом, крепким табаком и специями. За высоким, длинным столом сидели двое. Вакар, хозяин каравана, что-то размеренно говорил, водя длинным пальцем по развёрнутой карте. А напротив него сидел Рэн. От Лидера Псов снова веяло привычной жёсткостью. Никакого расслабленного, сонного человека из прошлой ночи не осталось и в помине. Чуть поодаль, скрестив ноги на ковре, сидел Арно. Левая половина его лица цвела пугающим чёрно-лиловым синяком — наследие вчерашнего удара купца. Но мальчишку это, казалось, вообще не волновало: он с остервенением рвал зубами кусок жареного мяса, работая челюстями как маленькая мясорубка. Услышав скрип двери, все трое подняли головы. Вакар замолчал. Арно замер с куском мяса во рту. А Рэн просто поднял взгляд. Его серые глаза скользнули по Юдзу. По бледным щекам, по чуть припухшим губам, по вороту туники. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым, без единой лишней эмоции, которую могли бы считать посторонние. Никаких улыбок. Никакой мягкости. Лишь молча кивнул на свободное место рядом с собой. Коротко. Приказом. — Садись, — ровно произнёс он. — Ешь. Завтрак Юдзу почти не запомнил. Ватная, пульсирующая слабость приглушала звуки и смазывала лица. Он сидел за столом, глядя в одну точку, машинально жевал что-то пресное и мечтал только об одном — снова лечь. Как только Вакар и Рэн углубились в обсуждение пошлин, Юдзу тихо выскользнул из-за стола и вернулся в покои. Рухнул на расправленную кровать, зарылся лицом в подушки, пахнущие полынью, и мгновенно провалился в тяжёлое, спасительное забытьё. Он не знал, сколько проспал. Вынырнул из сна от того, что матрас рядом прогнулся под знакомой тяжестью. Тёплые губы коснулись обнажённого плеча. Не властно, а как-то мимолётно, почти осторожно. — Живой? — голос Рэна прозвучал низко, с едва заметной хрипотцой, и почему-то от этой простой интонации внутри у Юдзу вдруг дрогнуло что-то тёплое. Ковчежец не открыл глаз. Только глухо, неопределённо хмыкнул, глубже зарываясь носом в подушку. Жёсткая ладонь несколько раз провела по его растрёпанным волосам, задержалась на затылке — и вес исчез. Шаги стихли за пологом. Чуть позже в комнату на цыпочках прокрался Арно. Мальчишка притащил кувшин со свежей водой и уселся прямо на ковёр у кровати. Он тыкался носом в край одеяла, как преданный щенок, и тараторил что-то про рынок. Юдзу с трудом приподнялся, сделал пару глотков. Улыбнулся слабо, но искренне, и погладил по рыжей макушке. — Спасибо тебе. За вчерашнее. Ты очень смелый. Арно просиял, гордо обнажив в улыбке дырки от выбитых зубов, и тут же сорвался с места, убегая по своим делам. Окончательно Юдзу разбудил шум. После полудня за стенами шатра поднялась суета. Захлопали пологи, послышался радостный вопль Арно, грузный, рокочущий смех Вакара и лязг брони. Приехали гости. Любопытство пересилило головную боль. Юдзу привёл себя в порядок, умылся ледяной водой и осторожно приоткрыл тяжёлый гобелен, отделяющий его комнату от главного зала. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не её. Лидер Варра восседала в кресле, как всегда затянутая в практичные кожаные брюки и куртку. Рядом с ней сидела Амалия — в летящем, дорогом шёлковом платье, расшитом золотой нитью. Вакар сидел напротив, откинувшись на подушки, и с ленивой, почти домашней улыбкой потягивал вино. — Ну что, Варра, — он чуть приподнял кубок, будто чокаясь с ней. — Не передумала? Я жду. Каждый год приезжаю в эту дыру, подыхаю в песчаных бурях, а ты всё «нет» да «нет». Подумай: мой Путь и твои Псы. Хорошая партия. Крепкая. Мы бы с тобой таких наследников наплодили... Варра даже бровью не повела. Достала мундштук, закурила. — Я уже думала. И сказала. Вакар вздохнул, но без обиды. В Пустоши отказы — это не конец, а пауза. Недовольная Амалия вдруг резко встала и сделала шаг вперёд. — Господин Вакар, — сказала она, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — При всем уважении к Вам предупреждаю: не смейте претендовать на мою Жену. Вакар поднял бровь. Помолчал. Потом усмехнулся, оглядывая её с ног до головы. — Слушай, Варра, — он кивнул в сторону Амалии, не сводя глаз с Главы Пятого. — А твоя рабыня больно языкастая. Ты бы её приструнила, не то... — Она уже не рабыня, — отрезала Варра, выпуская струю дыма. — И она права. Амалия с гордой, почти вызывающей улыбкой откинула край шали с шеи. Рабского ошейника не было. Вместо него — массивное колье из драгоценных камней, а под ним, на бледной коже, алели свежие, глубокие засосы. Вакар открыл рот. Закрыл. Потом хмыкнул, покачал головой. — Ну, Варра... — протянул он. — Не ожидал. — Привыкай. Арно носился вокруг них кругами, пытаясь вклиниться и рассказать про вчерашнюю драку. Варра устало потерла виски. — Вакар, покои и обед, пожалуйста. *** Обед был накрыт с королевским, немыслимым для Пустоши размахом — статус двух Лидеров обязывал. Юдзу не собирался выходить, но слуга передал короткий приказ Рэна. Приветствие вышло скомканным. — О, доктор Юдзу, — Варра чуть склонила голову, её взгляд оценивающе прошелся по ковчежцу в непривычном наряде. — Рада видеть. Юдзу уважительно поздоровался и опустился на стул рядом с Рэном. Есть не хотелось совершенно. Желудок всё ещё болезненно сжимался от запаха жареного мяса и специй. Мужчина не задавал вопросов. Просто молча придвинул к Юдзу тарелку, положил на неё несколько кусков пресных печёных овощей и налил в кубок чистой воды. Разговор за столом вели только трое: Рэн, Варра и Вакар обсуждали поставки оружия и охрану периметра. Арно, Юдзу и Амалия сидели фоном, словно приложение к своим покровителям. Вскоре Арно заскучал, нехотя дожевал лепёшку и отпросился убежать на рынок — тот снова гудел после затихшей бури. Амалия, сидевшая напротив, тоже не притронулась к еде. Она выглядела побледневшей и то и дело незаметно тёрла поясницу. В какой-то момент девушка отодвинула тарелку и, сославшись на усталость, вышла из-за стола. Варра бросила на неё короткий, внимательный взгляд, затем наклонилась к Рэну и что-то тихо сказала. Лидер Третьего кивнул. — Выйди на минуту, — шепнула Варра Юдзу, кивнув в сторону выхода. В коридоре она говорила коротко: — Амалии нехорошо. Посиди с ней, пока мы тут закончим. Осмотри, если нужно. Шатёр Вакара оказался не одним помещением, а целым лабиринтом. Центральный зал — самый большой, с толстыми коврами и низкими столами. От него в разные стороны расходились крытые переходы, ведущие в другие, поменьше. Жилые отсеки, кухня, комнаты для гостей — всё это было соединено в один комплекс, но каждый шатёр жил своей жизнью. Указанные покои оказались в глубине. Юдзу откинул полог. Когда он зашёл, Амалия уже лежала на широкой кровати, раскинув руки. Тяжёлый шёлк платья сполз, обрисовывая фигуру. Ковчежец замер на пороге, поражённый сразу двумя вещами. Первое — огромный, круглый живот, который скрывали свободные складки накидки. Срок был приличным — не меньше шести месяцев. Второе — её невозможная, гипнотическая красота. Вблизи, без напряжения агрессии, Амалия выглядела как ожившая картина из Старого Мира. Идеальная, светло-персиковая кожа — здоровая, бархатистая, совсем не похожая на бледную, почти прозрачную кожу самого Юдзу. Тёмные, тяжёлые кудри разметались по подушкам. Пухлые губы. А под левым глазом — крошечная родинка, которая делала её лицо не просто красивым, а живым, чуть лукавым. Но самое гипнотическое — глаза. Чистый, кошачий изумруд. Такого оттенка зелени Юдзу не видел никогда — ни в Ковчеге, ни здесь, в Пустоши. В них хотелось смотреть, даже когда становилось неловко. На такую женщину оборачивались бы везде. В любом городе, в любой толпе. — Чего застыл? — хмыкнула она, заметив его оцепенение. — Подходи, я не кусаюсь. Юдзу моргнул, сбрасывая оцепенение, и подошёл к кровати. Присел на край, осторожно положил ладони на тёплый, плотный живот. — Какой срок? — спросил он, ощупывая округлые очертания. — Шестой. — Тянет поясницу? — Угу, — Амалия откинула голову. — И тошнит от запаха жареного. Ребёнок был крупным, лежал правильно. Юдзу убрал руки, помолчал. — Удивлён? — женщина усмехнулась, поглаживая живот. — Почему не спрашиваешь, кто отец? Юдзу замялся. Ему действительно было интересно, но он всё ещё не привык к местным порядкам и боялся прозвучать бестактно. — Извините... кто отец? Амалия с видимым удовольствием положила ладонь на живот. В её голосе прозвучала неподдельная гордость: — Твой земляк — инженер Хан. Глаза Юдзу округлились. Инженер Хан? Тот самый, что любил иногда выпить? Амалия, заметив его шок, рассмеялась — громко, раскатисто. — Не смотри так. В постель мы с ним не ложились. Слишком много чести. Всё сделали чисто, в вашем же лазарете. Ваш старик-профессор сцедил его семя в пробирку, а потом ввёл мне. Так что ребёнок сделан без лишней грязи. Юдзу шумно выдохнул. Внутри немного отлегло: по крайней мере, инженера не принуждали к насилию в прямом смысле. — А почему... почему именно он? — осторожно спросил он. Амалия фыркнула, поправляя край платья. — Уж извини за прямоту, ковчежец, но из вашей девятки мало кого можно назвать мужчинами в полном смысле этого слова. Хлипкие все какие-то, гладкие. Изначально я думала взять кого-то из охранников. Они покрепче. Особенно понравился твой кучерявый приятель. Он самый видный из вас. Лицо правильное, рост высокий. Юдзу невольно улыбнулся, опуская глаза. Внутри вспыхнула короткая, тёплая искра гордости за лучшего друга. Лукас действительно всегда был красив той открытой, мужской красотой, на которую многие заглядывались. — Но Варра сразу отсекла: не статусно, — резко вернула его к реальности пустошевка. — У наследника Пятого сектора не может быть генов рядового бойца. Она перевернулась чуть на бок, подперев голову рукой. — Потом мы рассмотрели ваших инженеров. Тот, что постарше, Роко, отказался. А Хан согласился. И хорошо, что согласился. Он у вас единственный бородач. Мне бы не хотелось, чтобы мой ребёнок вырос гладким и хилым. Я хочу родить Лидера. Она с нежностью накрыла ладонью живот, и её лицо вдруг смягчилось, потеряв всю привычную колючесть. — Варра признала меня. И ребёнка признает, как своего. Она дала мне всё. Юдзу смотрел на неё, сидя на краю кровати, и не знал, что сказать. Для него, выросшего в Ноевом Ковчеге, этот животный прагматизм звучал дико. Ребёнок как расчет, гены как товар. Но когда он посмотрел на её шею, с которой навсегда исчез стальной рабский ошейник, всё осуждение рассыпалось в прах. Она сидела перед ним на подушках, одетая в дорогой шёлк, с колье на шее и с гордо поднятой головой. И говорила о своём ребёнке, о своей Верхней, о своей жизни — как хозяйка, как свободный человек. Юдзу опустил глаза. — Я рад за вас, Амалия, — сказал он тихо. — Правда. Красавица усмехнулась уголком губ — не колко, а как-то по-домашнему, устало. Она попыталась устроиться на кровати поудобнее, но вдруг поморщилась, инстинктивно потянувшись рукой к пояснице. — Спина отваливается, — глухо пожаловалась она. — Повернитесь на левый бок, — Юдзу привычно переключился в режим врача. — Только плавно. Подложите подушку под живот и ещё одну зажмите между коленями. Я сниму спазм. Амалия не стала спорить и послушно выполнила указания. Юдзу выглянул за полог шатра, тихо подозвав дежурного слугу. Велел принести тёплую воду и чистое полотенце. Вернулся, намочил ткань, приложил к её пояснице. Амалия вздохнула — тепло разливалось по зажатым мышцам. Когда ткань остыла, Юдзу убрал её. Разогрел ладони, растирая их друг о друга, и начал осторожно, но уверенно разминать каменные мышцы вдоль позвоночника и на крестце. Без мазей — только тепло рук и правильное давление. В шатре повисла уютная, густая тишина. Снаружи, за плотными гобеленами, бубнили стражники, звенела посуда — Варра, Рэн и Вакар продолжали делить сферы влияния. Но здесь, в полумраке гостевых покоев, время будто замедлилось. Под монотонными, правильными движениями пальцев Юдзу, дыхание Амалии выровнялось, напряжённые плечи опустились. Когда спазм ушёл, она с тихим вздохом облегчения перевернулась на спину и присела, опираясь на подушки. Ковчежец вытер руки чистым полотенцем, подошёл к низкому столику и налил из пузатого глиняного чайника тёплый травяной отвар. Протянул пиалу ей, а вторую налил себе. Некоторое время они просто пили чай в полном молчании. Амалия грела бледные пальцы о горячую глину, прикрыв глаза, а Юдзу сидел на ковре у кровати, чувствуя, как отступает его собственная утренняя тошнота и головная боль. Это была странная передышка для них обоих. Амалия допила отвар, отставила пустую пиалу в сторону и откинулась на подушки. Положив руки на округлившийся живот, она задумчиво, не мигая наблюдала за тем, как Юдзу методично моет руки в тазу. — Ты когда-нибудь кому-нибудь завидовал, доктор Юдзу? — спросила она вдруг. Тот замер. Поднял глаза. — Завидовал? — Ну да. — Она повела плечом. — Хотел быть на чьём-то месте. Иметь то, что есть у другого. Юдзу помолчал, вытирая руки. — Наверное, — сказал он. — Когда был маленьким. Другим детям покупали игрушки, а мне — нет. Потом… не знаю. Привык. — А сейчас? — Амалия чуть приподнялась на подушках. — Сейчас чему-нибудь завидуешь? Юдзу покачал головой. Потом задумался. — Может, Арно, — сказал он тихо. — Он не знает, что такое бояться. Или не показывает. Я не умею так. Амалия усмехнулась, но не колко. — А я завидую тебе, — сказала она. Юдзу поднял брови. — Мне? — Всё смотрю на тебя. Как ты сидишь. Как ешь. Как отвечаешь. Не огрызаешься, не скандалишь, не позоришь его при чужих. Я бы хотела так. Юдзу не знал, что ответить. — Тебя так воспитали, — продолжила Амалия, не дожидаясь. — В Ковчеге, наверное, всех так учат? Быть тихими, покорными, удобными? Если бы меня так выдрессировали, может, и Варра не смотрела бы, будто я вечно делаю что-то не так. — Амалия… — Она — идеальная Верхняя, — перебила девушка. — Сильная. Защищает. Я хочу принадлежать ей, хочу подчиняться, но моя кровь... она кипит. Стоит ей посмотреть на кого-то другого, стоит ей отдать мне резкий приказ, и меня срывает. Я ору, бью посуду, кидаюсь на неё. Я вижу, как она иногда устаёт от меня. От моего шума, истерик. Поэтому иногда отдаляется. Она отвернулась к окну. Юдзу смотрел на её профиль, на руки, лежащие на животе, и не знал, что сказать. Внутри всё переворачивалось. Ему завидовали. Завидовали тому, что он ненавидел в себе больше всего. — Мне понадобились годы, — сказала она тихо. — Годы стараний, унижений, слёз. Я должна была доказывать, что я достойна. Каждый день. Каждый час. А ты… ты просто оказался в Псах, и тебя сразу прибрали к рукам. Даже ничего не делаешь. Не пытаешься казаться лучше, чем есть. А тебя всё равно обожают. Пылинки сдувают. Юдзу нахмурился. — Я не выбирал… — начал он. — Не надо, — перебила Амалия. — Я знаю, что ты не выбирал. Знаю, что тебе больно. Знаю, что ты хочешь домой. Я не дура. — Она повернулась к нему. — Но ты всё равно не представляешь, как я хочу быть на твоём месте. Сидеть тихо, не бесить её, просто быть рядом и знать, что всё правильно. В этот момент снаружи, сквозь плотные слои гобеленов, пробился звонкий, возбуждённый мальчишеский голос. Арно, судя по всему, вернулся с рынка и теперь громко, в лицах рассказывал стражникам какую-то байку, то и дело срываясь на смех. Амалия прикрыла глаза, словно этот звук окончательно лишил её сил. — Спасибо за массаж, — устало произнесла она, не оборачиваясь. — А мне поспать надо. Дорога вымотала. Юдзу молча кивнул, хотя она этого не видела. — Отдыхайте, Амалия, — негромко произнёс он. Она ничего не ответила, только плотнее укуталась в шёлк. Юдзу вышел из гостевых покоев, плотно задёрнув за собой тяжёлую ткань. В главном зале действительно носился Арно, размахивая подаренным ножом перед хмурой охраной Вакара, а в стороне всё так же негромко переговаривались Лидеры. *** Остаток дня пролетел как в тумане. Юдзу и Рэн ещё немного прошлись по рынку, пока мальчонка носился где-то сам по себе, скупая сладости. На базу они вернулись рано, задолго до заката. Варра и Амалия остались гостить в шатрах Вакара — на рассвете караван снимался с места и уходил на далёкий юг. Когда тяжёлые ворота базы Псов с глухим металлическим лязгом закрылись за их спинами, Юдзу поймал себя на пугающей мысли: он выдохнул с облегчением. Эти холодные стальные стены, пропитанные запахом машинного масла, казались ему сейчас понятнее и безопаснее, чем душные, пропахшие благовониями ковры купеческих шатров. Ганц встретил их у гаражей. Получив свой подарок, зам. расплылся в широкой, искренней улыбке. Он хлопнул Юдзу по плечу так, что тот едва не пошатнулся, но внутри ковчежца разлилось спокойное, уютное тепло. Подарок для Гретты произвёл настоящий фурор. Девочка с визгом носилась по коридорам, размахивая куклой и цветными лентами. К вечеру в эти ленты были замотаны все: и Жужа, и щенки, и даже суровая Натаррия, которой умудрились вплести ярко-красный бант прямо в жёсткие косы. Сам Арно хоть и хорохорился, тайно уплетая купленные на рынке сладости, но к вечеру адреналин окончательно выветрился. Мальчишка начал бледнеть, всё чаще морщился при резких движениях и инстинктивно хватался за отбитый бок — тяжёлые сапоги купца давали о себе знать. Юдзу не стал пускать это на самотёк. Едва они переступили порог медицинского блока, ковчежец велел немедленно уложить Арно на одну из коек лазарета на несколько дней. Встреча с коллегами в лазарете прошла на удивление гладко. Оказалось, Ганц всё грамотно обставил: всем сообщили, что Юдзу срочно забрали в лазарет Пятого сектора помогать с тяжёлыми больными. Лидер Варра эту версию подтвердила, и ковчежцы поверили безоговорочно. Никто не задавал лишних вопросов, только Хэин заботливо ощупал его бледное лицо, в очередной раз сетуя на то, как эти «дикари» загоняли их мальчика. Всё шло своим чередом. Угроза миновала. А затем, когда они сидели тесным кругом на кухоньке и пили вечерний чай, Леон вдруг заговорщицки понизил голос. Его глаза засияли влажным блеском. — Юдзу... Пока ты пропадал в Пятом, Мирна сообщила новость. Хэин не выдержал. Перебив старшего, он подался вперёд и крепко сжал холодные пальцы младшего в своих ладонях. Его голос дрожал от сдерживаемого восторга: — Совет Старейшин договорился! Сумма выкупа утверждена. Юдзу, возврат установлен. Семнадцатого числа нас забирают домой! Юноша замер. Кружка в его руках едва не перевернулась, расплескав горячий чай на стол. — Семнадцатого? — эхом отозвался он. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Мозг лихорадочно цеплялся за цифры. — Но... сегодня ведь третье. — Да! — рассмеялся Лукас, хлопая ладонью по столу. — Всего две недели! Четырнадцать грёбаных дней, Юдзу, и мы снова увидим наш родной Ковчег! В кухоньке стоял радостный гул. А Юдзу сидел абсолютно неподвижно. В ушах шумело. Он должен был радоваться. Он мечтал об этом моменте с первой секунды плена, он молился об этом каждую ночь, запертый в своей каморке. Но почему-то сейчас, глядя на счастливые лица коллег, он не чувствовал долгожданного освобождения. Вместо него в груди — там, где должно было забиться ликование — стремительно разрасталась странная, холодная и пугающая пустота. Домой. Через две недели.