Метка

Остаток дня и следующие сутки Юдзу провёл в странной, давящей апатии. Он не плакал, не метался, не проклинал судьбу. Просто бродил по коридорам базы, смотрел на металлические своды, на въевшуюся в стыки пыль, и чувствовал себя призраком. Человеком, который уже наполовину исчез. Коллеги-ковчежцы за спиной шептались о доме, строили планы. Юдзу слушал и не слышал. Голоса доносились будто из-под толщи воды — приглушённые, далёкие, не имеющие к нему отношения. На второй день он заставил себя остановиться. Если ему суждено уйти, он уйдёт как врач. Оставит здесь порядок. Это стало его последним долгом — якорем, за который можно было уцепиться, чтобы не сойти с ума от противоречий в собственной голове. Он умылся, привёл себя в порядок и отправился в лазарет — к Арно. Подросток лежал на койке, бледный, с синяками, которые уже желтели по краям. Юдзу сел рядом, проверил пульс, ощупал рёбра. — Как ты? — Нормально, Док Ю, — Арно попытался улыбнуться, но скривился от боли. — Только скучно. Юдзу улыбнулся. Взял мазь, начал втирать в его худую спину. Арно болтал без умолку — про рынок, про Вакара, про то, как он теперь «герой». Юдзу слушал и ловил себя на мысли, что запоминает. Интонации, вихор рыжих волос, эту беззубую, хитрую улыбку. Закончив, он тихо прикрыл за собой дверь и направился в Третий лазарет. Едва переступил порог, в нос ударил привычный запах антисептиков и сухих трав. На одной из кушеток сидел хмурый боец с перебинтованным плечом, а Тарк, склонившись над ним, сосредоточенно осматривал края свежей раны. Он отпустил густую тёмную бороду, и лицо его стало жёстче, взрослее. Чуть поодаль Лира что-то втолковывала ученице, делая быстрые записи в журнале. Она первой подняла голову. — Наставник Юдзу... — голос сорвался на шёпот. В карих глазах смешались удивление и радость. Юдзу улыбнулся в ответ. Он сразу заметил перемены. За тот месяц, что они не виделись, Лира невероятно похорошела. — Помощь нужна? — просто спросил он, закатывая рукава. Парочка переглянулась, и Тарк сдержанно кивнул. — Если честно... очень нужна, наставник. У нас тут механик из гаража, — медик кивнул на мужика. — Глубокий порез предплечья, сорвался лист металла. Кровотечение я остановил, но там задето сухожилие. Юдзу вымыл руки и встал над пациентом. Следующие сорок минут работали втроём: он направлял, показывал угол ввода иглы, но основное заставлял делать Тарка, лишь изредка перехватывая инструмент. Лира вовремя подавала нити, Тарк уверенно вязал узлы. Понимали друг друга с полуслова. Когда ровный шов был наложен, а предплечье забинтовано, Юдзу отступил на шаг. — Вы отлично справились. Я вами горжусь. Тарк замер, комкая окровавленную салфетку. — Спасибо вам. За всё. Столькому нас научили. Лира судорожно вздохнула, часто заморгала, сдерживая слёзы. У Юдзу к горлу подкатил ком. Он отвернулся к столу. — Можно воспользоваться котлами? Приготовлю отвары. Напоследок. Они засуетились, освобождая место у плиты. Лазарет наполнился привычными звуками: шипение воды, перестук пестика, приглушённый голоса. О возвращении не заговаривали. Просто делали общее дело, и от этого на душе становилось чуть легче. *** Вечер затопил базу густым, сизым полумраком. На кухоньке горела одна лампа — тусклая, с оранжевым отливом. В её свете лицо Ганца казалось вырезаным из старого, потрескавшегося дерева. Юдзу поставил перед ним банку с отваром. Ганц взял, повертел в руках. Откупорил, залпом выпил. Пустая кружка с глухим стуком опустилась на стол. — Хорош, — выдохнул он. — Твой всё равно лучший. Сколько ни учи остальных — не то. Они сидели на кухоньке, ели простой ужин — кашу, хлеб, вяленое мясо — и почти не говорили. Ганц жевал медленно, задумчиво, иногда поглядывал на Юдзу поверх своей миски. Потом отодвинул тарелку, вытер рот рукавом. — Иди, отнеси Рэну. На голову жаловался. Опять эти карты, всю ночь не спал. Юдзу замялся. Ганц, не дожидаясь согласия, тяжело поднялся, достал из шкафа чистую кружку и налил отвар. — Не бойся, — сказал он, придвигая напиток. — Он больше не кусается. Ты же знаешь. Спорить было бесполезно. Юдзу взял кружку и вышел. Темнота коридора встретила его гулким эхом собственных шагов. Дверь в кабинет была приоткрыта — тонкая полоска света падала на пол. Как тогда, — мелькнуло в голове. В первые дни плена он тоже нёс этот отвар. Трясущимися руками, с колотящимся сердцем, с единственным желанием — поставить и уйти. Тогда он боялся. Каждого шага, каждого скрипа, каждого взгляда. Сейчас тоже нервничал. Но это было другое. Не страх — скорее, неловкость. Смущение перед человеком, с которым они не говорили о том, что случилось в шатре. С которым вообще не говорили последние два дня. Он толкнул дверь. Рэн сидел за столом, склонившись над картами. Маршруты, пометки, стрелки. Выглядел усталым: тени под глазами, ворот расстёгнут, рукава закатаны. Юдзу поставил кружку на край стола. — Ганц сказал, у тебя голова болит. Рэн поднял взгляд. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Почти неслышно. Юдзу замер. Простая благодарность от этого человека сбивала с толку. Он посмотрел на напряжённые плечи, на каменные мышцы под тканью, и слова сорвались сами: — У тебя мышцы напряжены. Давай разомну. Рэн смотрел на него долго — так, что Юдзу уже пожалел о сказанном. Потом молча кивнул. Юноша обошёл стол, встал позади. Положил руки на широкие плечи. Под пальцами — сплошные узлы, жёсткие, как канаты. Он начал разминать трапеции, медленно, с нажимом, вкладывая вес тела. Рэн глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы и откинул голову назад. Юдзу работал молча, сосредоточенно. Плечи, шея, лопатки — там узлы были самыми тугими. Пальцы устали, запястья ныли, но он не останавливался, пока не почувствовал, что мышцы под его руками стали мягче, поддатливее. Тогда он убрал руки. — Всё, — сказал он, отступая на шаг. — Отпустило. Рэн не ответил. Только выдохнул — медленно, глубоко, с облегчением. Юдзу уже собрался уходить, когда голос остановил его. — Выйдем? Подышим. Он замер. — На крыше. — Рэн смотрел на него. — Там сегодня чисто. *** Лестница встретила их густым, пыльным мраком. Здесь не было ни единой лампы, и подниматься приходилось почти на ощупь, ориентируясь на тяжёлый шаг Рэна позади. Юдзу шёл осторожно, нащупывая носками ботинок узкие металлические ступени. Он знал, где-то на середине пути скрывается погнутый край — не раз спотыкался. Напрягся, миновал ловушку, мысленно выдохнул — и тут же зацепился за самую обычную, ровную ступень. Он не упал. Рука Рэна обвилась вокруг талии, рывком прижимая к себе. Горячее дыхание коснулось затылка, шевельнув волосы. — Дальше ровно, — прошептал он в ухо. Юдзу замер. Пальцы Рэна держали крепко — не больно, но так, что невозможно было выскользнуть. Он чувствовал чужое тепло сквозь ткань куртки, чувствовал, как бьётся сердце. — Я… сам, — выдавил он. Мужчина не ответил. Но руки убрал. Они продолжили подниматься — Рэн теперь шёл вплотную, почти касаясь спины Юдзу. Они шагнули на крышу, и всё напряжение прошедшего дня мгновенно растворилось. Ночь была прохладной и удивительно тихой. Зной Пустоши отступил, уступив место свежему ветру, который ласково трепал одежду. Юдзу подошёл к парапету и поднял голову. У него перехватило дыхание: чёрный бархат неба был так густо засыпан звёздами, что казался живым, мерцающим полотном. Рэн бесшумно подошёл и встал рядом. Стояли молча. Долго. Только ветер трепал одежду, и в этом шорохе было что-то почти мирное. Когда прохлада пробрала до костей, Юдзу поёжился. — Холодно, — сказал он. Пустошевец снял куртку, накинул ему на плечи. Юдзу не сбросил. Они постояли ещё немного. Потом Рэн сказал: — Идём. Замёрзнешь. Юдзу устало кивнул и вдруг осознал, как гудят ноги. Вздохнул, прикидывая, что придётся тащиться через всю базу и греть воду. — Иди ко мне, — ровно произнёс Рэн. — Там есть горячая вода. Лишь секунду спустя, пленник осознал, что жаловался вслух. Но отказываться от предложения не стал. В ванной он вымылся, потом вышел, вытирая волосы. На столе уже стояли тарелки с мясом, сыром, фруктами и пузатый кувшин. — Я не ужинал, — сказал Рэн. — Садись. Вакар передал. Юдзу сел, налил вина, сделал глоток и сразу узнал вкус. То самое. Сладкое, терпкое. Ели в тишине. В какой-то момент Рэн стал рассказывать о патрулях, о волнениях на южной границе, о топливе. Обычная, земная рутина. Юдзу слушал и думал: его коллеги сейчас обсуждают карантин и возвращение в Ковчег, а он сидит здесь, пьёт купеческое вино с пустошевцем и смотрит на свои руки. Те самые, которыми вплетался в его жёсткие волосы. Вспомнил влажный жар шатра, свои стоны и то, как слизывал с пальцев его сперму. Щёки обдало огнём. Чтобы скрыть смущение, схватил кубок и сделал несколько больших глотков. Потом ещё. Вино сработало быстро. Тревога растворилась, уступив место ватной лёгкости. Вместо того чтобы уйти, он скинул ботинки и плюхнулся на кровать. Матрас был новым, мягким. Кровать стояла иначе — в этой комнате больше не было призрака того страшного дня. — Хочется почитать что-нибудь перед сном, — пробормотал он в потолок. — Открой тумбу. Юдзу потянул ящик и замер. Внутри лежала толстая книга в твёрдом переплёте с золотым тиснением Капитолия — издание о звёздах и созвездиях, из той же редкой серии, что и фолиант про Великий Шёлковый Путь. — Вот это да… — выдохнул он, проводя пальцами по корешку. Он забрался на кровать с ногами и заворожённо замер над страницами. Рэн, опершись плечом о косяк, несколько мгновений смотрел на его склонённую макушку, затем бесшумно скрылся в ванной. Когда вернулся — посвежевший, с влажными волосами, — столик с закусками уже стоял у самой кровати. — Иди сюда! — Юдзу похлопал по матрасу. Глаза его блестели от вина и искреннего восторга. — Смотри, какая туманность! Страницы шуршали в тишине, и лишь хруст сухарей да тихие глотки вина изредка вплетались в этот уютный звук. Юдзу читал главу за главой, тыкал пальцем в созвездия и доказывал, что где-то там, среди этих далёких звёзд, точно живут внеземные цивилизации. Рэн хмыкал, не споря. Юдзу сам не понял, в какой именно момент всё изменилось. Кажется, он повернул голову, чтобы расскать какую-то теорию, и вдруг обнаружил, что мужчина вообще не смотрит в книгу. Тёмный, потяжелевший взгляд был прикован к его губам. Юдзу запнулся на полуслове. Лицо Рэна было так близко, что можно было разглядеть каждую ресничку. Поцелуй начался с невесомого касания, а затем углубился. Язык скользнул внутрь, и Юдзу негромко простонал — во рту смешались терпкость вина и сладость фруктов. Рэн, не разрывая поцелуя, перехватил книгу и откинул её на пол. Его руки легли на спину Юдзу, заскользили вдоль позвоночника, спускаясь к пояснице. В ответ юноша зарылся пальцами в влажные волосы, огладил плечи. Когда горячие пальцы опустились на бёдра, сжимая их сквозь одежду, Юдзу снова тихо застонал в поцелуй, окончательно теряя связь с реальностью. Уже засыпая, он тёрся носом о щёку Рэна — непривычно гладкую, лишённую колючей щетины — и шептал что-то неразборчивое. *** С того дня всё изменилось. Юдзу больше не возвращался в свою каморку. Они просыпались вместе, сталкивались локтями у раковины, принимали душ вдвоём — стояли под горячими струями, скользили намыленными руками, целовались до нехватки воздуха и там же, прижавшись к кафелю, дрочили друг другу. Затем завтракали и расходились по делам: Юдзу — в лазарет, Рэн — к своим картам и бойцам. Но даже днём не упускали возможности побыть наедине: целовались украдкой в кабинете, прижавшись к стене за дверью, слушая шаги в коридоре. Перехватывали друг друга в тёмных переходах базы — глубокий, почти бесстыдный поцелуй, и дальше по делам, с колотящимся сердцем. Вечерами темп замедлялся. Вино в их спальне теперь открывали каждый день. Юдзу пил его медленно, растягивая удовольствие, и чувствовал, как тепло разливается по телу, а мысли становятся мягкими и лёгкими. Никогда в жизни — ни в прошлой, оставшейся за стенами базы, ни в той, что была до плена, — ему не было так хорошо. Это было пьянящее, острое счастье, от которого хотелось смеяться без причины. Рэн целовал его везде. Не только в губы — хотя губы он целовал чаще всего, медленно, с оттяжкой, будто пробовал на вкус каждое мгновение, — но и в шею, в то место за ухом, где кожа особенно тонкая и отзывалась мурашками. Целовал закрытые веки, и Юдзу улыбался, не открывая глаз, чувствуя прикосновения к ресницам. Целовал скулы, подбородок, спускался к груди, обводил языком соски, пока он не начинал сбивчиво дышать, а потом вёл губами по животу, чуть ниже, задерживаясь на бедрах. А иногда, когда Юдзу лежал поперёк кровати, увлёкшись чтением, Рэн брал его за лодыжку и покрывал поцелуями пятки — просто чтобы услышать смех. Как-то за ужином Ганц начал ворчать, что затеял уборку в спальне и нашёл кучу хлама. — Там даже старый трофейный граммофон пылится, — жаловался зам., уплетая кашу. — Выбросить, что ли, только место занимает. Юдзу тут же оживился и попросил одолжить. В тот же вечер комната наполнилась мягким, шипящим звуком джазовых пластинок в стиле Старого Мира. Пластинка, правда, состояла в основном из христианских песен, что-то про Эдем, Адама и Еву, о грехопадении и потерянном рае. Но стоило сделать звук потише, чтобы слова уходили в неразборчивый шёпот, и оставалась только мелодия — тягучая, обволакивающая. И в этом полумраке, под треск патефона, они лежали поверх одеяла и целовались так долго, что воздух становился густым. Если возбуждение становилось невыносимым, они не шли дальше поцелуев. Дальше была только ладонь Рэна — широкая, горячая, с чуть шершавой кожей на подушечках. Он обхватывал их члены вместе, притирая друг к другу так плотно, что Юдзу на мгновение терял дыхание. Рука двигалась медленно сначала, почти лениво, растягивая удовольствие. Большой палец скользил по головке, собирая влагу, распределяя её по всей длине. Юдзу цеплялся за его плечи, зарывался лицом в изгиб шеи, дышал часто и рвано. Ритм постепенно ускорялся — Рэн чувствовал, когда нужно прибавить, когда сжать чуть крепче, когда ослабить хватку, доводя до грани и отступая ровно настолько, чтобы выбить из него стоны. Когда Юдзу уже дрожал всем телом, цепляясь за его плечи, Рэн сжимал пальцы у самых головок — плотно, влажно, скользко — и делал несколько последних, быстрых движений, отчего горячая пульсация накрывала их обоих, пачкая животы и простыни. *** Жизнь на базе шла своим чередом. Арно почти оправился и теперь расхаживал по лазарету, то и дело доставая подаренный нож. Он направо и налево заливал, как спас на рынке наложницу шаха, и что сам Хозяин Пути теперь у него в должниках. Псы слушали эти байки с откровенной усмешкой. Шутки закончились, когда в лазарет заглянула Варра. Какой-то боец решил при ней поддеть Арно: — Ну давай, щенок, спросим у Лидера. Выведет она тебя на чистую воду с твоими сказками. Варра даже бровью не повела. Просто повернулась и сказала как само собой разумеющееся: — Он не врёт. Награда от Вакара уже здесь. Смешки в лазарете оборвались разом. А на следующее утро двери распахнулись, и в помещение буквально впорхнул новый Арно. На нём был настоящий купеческий кафтан из плотного шёлка и добротные кожаные ботинки, которые сидели на ногах как влитые. Но больше всего внимания привлекала трость в его руке — из тёмного, лакированного дерева с тяжёлым костяным набалдашником. Позже, когда суета немного утихла, Арно поймал взгляд Юдзу и заговорщицки кивнул в сторону ширмы. Ковчежец зашёл за ним, ожидая услышать очередную хвастливую историю, но мальчишка был непривычно серьёзен. — Док Ю, гляди... — прошептал он и нажал на едва заметный выступ под набалдашником. Раздался тихий, сухой щелчок, и из нижней части трости на ладонь выскочило узкое, идеально заточенное лезвие. Новые ботинки хитрым образом компенсировали хромоту, трость служила опорой. Арно больше не волочил ногу. У него мгновенно появились друзья-ровесники, с которыми он теперь пропадал целыми днями. Гретта же, полностью поглощённая куклой и щенками, перестала бегать за ним хвостиком. Наблюдая за этим, Юдзу чувствовал тихую радость. Арно прижился. Уезжать и оставлять его в Пустоши теперь было совсем не страшно. С этим спокойным чувством и прошёл остаток смены. Тем же вечером, когда суета окончательно улеглась, он остался один в опустевшем лазарете. Методично сортировал бинты на столе, погружённый в свои мысли, как вдруг кто-то тихо подошёл сзади и легонько щёлкнул его по затылку. — Ну что, уже придумал, где будем праздновать, когда вернёмся? — весело спросил Лукас, присаживаясь на край стола. — Праздновать что? — он поднял на друга рассеянный взгляд. — Да ладно! Только не говори, что забыл. Завтра десятое марта. Твой день рождения! Юдзу моргнул. В голове будто что-то щёлкнуло. Десятое марта. Ему исполнится двадцать три. В Пустоши не было ни выходных, ни месяцев — только сезоны песчаных бурь и засухи. Он настолько отвык от нормального календаря, что эта новость застала его врасплох. Он вспомнил, как обычно проходил этот день. Тётя всегда пекла его любимый морковный пирог, он задувал свечи, а затем они шли гулять в зелёный сектор парка. Но грусть быстро отступила. А что, если устроить праздник прямо здесь? Сделать этот день особенным не только для себя, но и для них. Показать Ганцу, Арно, Гретте и остальным кусочек той жизни, из которой он пришёл, и провести свой день рождения на базе так, чтобы запомнить его навсегда. Подготовку разделили быстро. Лукас с энтузиазмом умчался на поиски чего-то, что могло сойти за оформление, а Юдзу взял на себя стол. После обеда он перехватил в коридоре Нату. — Слушай, ты умеешь печь пироги? — с надеждой спросил он. Та лишь флегматично пожала плечами. — Не моя стезя. У нас лучшая по выпечке — Марта, но она на кухне на всю ораву готовит, ей не до пирогов. Можешь, конечно, спросить Айрин... Но сомневаюсь, что она согласится. Юдзу всё-таки решил рискнуть. Искать внучку Старейшины долго не пришлось. Среди загорелых пустошевцев она сильно выделялась — светлая кожа, чистое платье и толстая каштановая коса. Девушка нашлась в лазарете: сидела в углу, скучающе накручивала прядь волос на палец и машинально скатывала бинты. Пленник обратился к ней со всей осторожностью, но Айрин на удивление обрадовалась. Выпечка оказалась куда интереснее медицины. Быстро набросав в блокноте пожелания, она тут же умчалась, оставив ковчежца в лёгкой растерянности — всё решилось слишком просто. *** Вечер они привычно проводили вместе. В комнате мягко шипел граммофон, наигрывая тихую мелодию. Юдзу полулежал, прижавшись спиной к груди Рэна. Тот держал блюдце с остатками крема, зачерпывал пальцем и подносил к его губам. Юноша послушно слизывал, прикрыв глаза. Если крем оставался в уголках губ, Рэн не давал ему вытереться — наклонялся и слизывал всё сам, попутно вовлекая его в тягучий, ленивый поцелуй. Позже, когда они умылись и устроились под одеялом в темноте, Юдзу уткнулся носом в горячую шею. — У меня завтра день рождения, — вдруг тихо произнёс он в тишину спальни. — У нас… принято дарить подарки. Ты мне что-нибудь подаришь? Рэн не ответил сразу. Только медленно провёл широкой ладонью по его спине, прижимая ближе к себе. Помолчал. Потом ответил, глядя куда-то в потолок: — Да. Скоро ты уедешь отсюда. Юдзу замер. Внутри кольнуло — горько, но не больно. Он понял. То, что Рэн отпускает его назад в Ковчег, — это и есть подарок. Самый большой, какой он мог получить. *** Юдзу проснулся оттого, что по волосам скользили пальцы — легко, почти неосязаемо. Он не сразу открыл глаза, давая себе ещё несколько мгновений побыть в этой тёплой, окутывающей дрёме. Когда ресницы наконец дрогнули, он увидел Рэна. Тот лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на него. Волосы его были влажными — уже успел принять душ. В мягком утреннем свете его лицо казалось спокойным, лишённым привычной жёсткости. — Давно не спишь? — голос Юдзу прозвучал хрипловато. Рэн вместо ответа вдруг протянул руку куда-то за край подушки. В пальцах что-то блеснуло — тонкая серебряная цепочка с подвеской. В центре — глаз в треугольнике. Метка. Такая же, как у самого Рэна и каждого из его бойцов. Юдзу перевёл взгляд с кулона на лицо Рэна, потом снова на кулон. Слова застряли где-то в горле — не от удивления, а от внезапно нахлынувшего тепла, разлившегося под рёбрами. — Это… мне? Рэн молча кивнул и, не дожидаясь дальнейших вопросов, потянулся к нему. Пальцы скользнули по шее, застёгивая крошечный замок на затылке. Металл коснулся кожи и тут же нагрелся от тела, становясь почти невесомым. Юдзу опустил взгляд — подвеска легла точно в ямку между ключицами. Он накрыл кулон ладонью, а потом подался вперёд и поцеловал Рэна. — Спасибо, — выдохнул он, отстраняясь совсем чуть-чуть, так что их губы ещё соприкасались. Рэн ничего не ответил — только пальцы его снова скользнули в волосы Юдзу, на этот раз с лёгким нажимом, задерживаясь на затылке. Вскоре им пришлось расстаться. Имениннику нужно было в лазарет — раньше обычного, потому что день обещал быть особенным. Он оделся, то и дело касаясь кулона кончиками пальцев, и вышел в коридор. Рэн проводил его взглядом. В лазарете с самого утра царила приятная суета. Лукас и Хэин втянули Юдзу в приготовления. Пациентов не было, и помещение преображалось: вместо шаров надували резиновые перчатки и перевязывали нитками. Они покачивались под потолком — целый выводок пухлых резиновых ладоней, растопыривших пальцы. Хэин надувал очередную, с энтузиазмом раздувая щёки. Лукас что-то шепнул ему — и тот фыркнул на вдохе. Перчатка с влажным хлопком вырвалась, бешено вращаясь, описала дугу и шлёпнулась Леону прямо в лицо. К обеду собрались все. Первым в дверях показался Ганц — в хорошем настроении, громогласный, заполнивший собой весь проём. На руках у него, привалившись щекой к отцовскому плечу, сидела Гретта — ещё сонная после обеденного сна. Она тёрла глаза и хмурилась на свет, но с рук слезать не спешила. Следом за ними, важно переставляя трость, вышагивал Арно. Постепенно лазарет заполнялся. Зашли инженеры, подтянулись остальные ребята из Ковчега. А чуть позже в дверях показалась Ната вместе с Айрин. Девушки торжественно внесли два больших пирога, и гул голосов на мгновение стих — по залу мгновенно поплыл тёплый, умопомрачительный морковный аромат. Пироги удались на славу: нежные, влажные, с тонкой ореховой ноткой. Гости ели и нахваливали, запивая кто чаем, кто самогоном. Мужская половина одобрительно крякала, закусывая хлебом и соленьями. Тарелки быстро пустели и наполнялись снова. Окна завесили плотными шторами. Лукас раздобыл всего три свечи, но в темноте их оказалось достаточно. Когда Юдзу наклонился и задул пламя, пустошевцы переглянулись с искренним недоумением — для них этот ритуал был забавной бессмыслицей. Зато когда свечи зажгли снова — уже для Арно и Гретты, — дети пришли в полный восторг. Айрин смотрела как заворожённая. Леон тихо предложил и ей попробовать, но она лишь смущённо затеребила край платья и пролепетала: — Через месяц у меня день рождения. Восемнадцать лет. Вот тогда я тоже такое устрою... Юдзу сидел рядом и вдруг заметил, как пальцы профессора на мгновение накрыли ладонь Айрин, легко, почти невесомо, прежде чем он отдёрнул руку. Заметил и то, как в углу инженер Хан и Натаррия сидели близко-близко и о чём-то шептались. И вдруг осознал: за эти месяцы каждый пленник жил своей жизнью. Дышал, дружил, влюблялся — порой в тех, о ком никто бы не подумал. И он сам — теперь тоже. Когда начало смеркаться, гости стали расходиться. Ганц вызвался проводить Юдзу до Третьего сектора. Они шли по пустеющим коридорам, зам. что-то рассказывал, Юдзу слушал вполуха. В руках он бережно нёс свёрток для Рэна — пару кусочков пирога, самых румяных, с кремовой прослойкой. На развилке Ганц хлопнул его по плечу и свернул в свой отсек. Юдзу пошёл к кабинету Лидера. Постучал, приоткрыл дверь. Рэн сидел за столом над картами, рядом — двое бойцов. Увидев Юдзу, Лидер кивнул им, и те вышли. — Прости... Я помешал. — Нет. Не помешал. Он отодвинул бумаги в сторону, освобождая место, и кивнул на стул напротив. Юдзу сел, развернул тряпицу — пирог ещё хранил остатки тепла, аромат корицы и моркови потянулся по кабинету. Рэн отломил кусок, попробовал. Жевал медленно, без всякого выражения — так жуют, когда не могут решить, нравится им вкус или нет. Юдзу вдруг подумал, что он, возможно, вообще впервые пробует торт. И от этой мысли остро захотелось накормить его. Не просто угостить — ощутить, как губы коснутся пальцев. Он разлепил коржи, захватил подушечкой кремовую сердцевину и, не дав себе передумать, поднёс палец к губам пустошевца. Тот замер. Взгляд метнулся от пальца к лицу Юдзу — удивление, а за ним что-то тёмное, голодное. Медленно наклонился и обхватил палец губами. Язык прошёлся по подушечке — медленно, горячо, — собирая крем до последней крупинки. Он не отводил глаз. Юдзу зачерпнул ещё. Поднёс. Рэн слизнул, на этот раз задержав язык на коже чуть дольше, обводя контур ногтя. Третий палец он уже втянул глубже — губы сомкнулись у основания, язык скользнул вдоль всей длины, прежде чем медленно отпустить. Влажный звук разорвал тишину. Юдзу сглотнул. В паху потяжелело. Он снова потянулся за кремом, хотя уже не думал о пироге — только о том, как смотреть в эти потемневшие глаза и держать себя в руках. Рэн вдруг поднялся и, не говоря ни слова, оторвал его от стула. Юдзу вцепился в его плечи, смущённо зашипел: — Ты что? А если там кто-то?.. — Там никого. Коридор и правда оказался пустым — всего несколько метров до спальни, но пленнику казалось, что сердце колотится на всю базу. Рэн толкнул дверь плечом, внёс его внутрь и опустил на кровать. Юдзу не стал отводить взгляд. Он знал, к чему всё идёт. Знал с того самого момента, как ещё днём, за пару часов до застолья, заперся в душевой лазарета. Там, под шум воды, он сам растягивал себя — осторожно, неторопливо, чувствуя, как мышцы медленно поддаются, как тело наливается предвкушением. И за столом он почти не ел, только пробовал понемногу, потому что хотел быть готовым. Теперь, лёжа под ним, он чувствовал, как внутри всё сжимается — не от страха, а от острого, сладкого нетерпения. Рэн целовал его жадно — шею, ключицы, спускался ниже, оставляя влажные дорожки языком. Стащил с него рубашку, припал губами к груди. Обвёл сосок языком, втянул, прикусил. Пленник выгнулся, вскрикнул. Рэн скользнул ниже — живот, рёбра, — и вдруг уткнулся лицом в пах, шумно, глубоко вдохнул через ткань. Юдзу замер, чувствуя, как жар чужого дыхания проникает сквозь одежду. Мужчина расстегнул его брюки, стянул вниз вместе с бельём. Наклонился и без промедления взял в рот — глубоко, влажно, напористо. Юдзу вцепился пальцами в простыню, из горла вырвался сдавленный стон. Язык двигался умело, губы скользили по всей длине, и юноша кончил быстро — слишком быстро, — выгнувшись дугой и захлебнувшись собственным криком. Едва отдышавшись, он вдруг почувствовал прилив решимости. Сегодня он хотел всего. Чтобы потом не жалеть. Он резко толкнул Рэна в грудь, заставляя опрокинуться на спину. Тот поддался — удивлённо, но без сопротивления. Юдзу сел сверху, потянулся к его брюкам и замер. На поясе был тот самый ремень — тёмная кожа, простая пряжка. Подарок. Рэн носил его каждый день. В груди разлилось тепло. Юдзу расстегнул пряжку, потянул ремень из шлёвок, отбросил в сторону. Затем брюки, бельё — и замер снова, теперь уже от другого. Член был тяжёлым, толстым, с широкой головкой, уже влажной от выступившей смазки. Юдзу обхватил его ладонью — кожа горячая, бархатистая, — и медленно повёл вниз. Рэн шумно выдохнул, прикрыв глаза. Юдзу смотрел заворожённо: как головка наливается ещё больше, как предэякулят стекает прозрачной каплей по стволу. Он наклонился и провёл языком по головке, собирая влагу. Солоновато, терпко, горячо. Рэн глухо застонал — низко, грудью, — и этот стон отозвался у Юдзу в паху новой волной возбуждения. — Знаешь… — начал юноша тихо, — когда я впервые увидел тебя… всего… я был в ужасе. Твой член казался мне таким огромным, пугающим. Юдзу провёл ладонью по его животу, скользнул ниже, лениво обхватил мошонку. — А сейчас смотрю и понимаю: он очень красивый. Анатомически правильный. Он медленно водил рукой, чувствуя, как под пальцами проступают вены. — И вены так красиво торчат. А форма — как у старых статуй. У нас в Ковчеге всем парням делают обрезание в детстве, врачи заставляют. Я, когда впервые увидел, что ты не обрезан, удивился. Он осторожно потянул крайнюю плоть, обнажая головку, потом вернул обратно. Заворожённо смотрел, как двигается кожа. — Но мне твой нравится больше. Рэн молчал. Казалось, он впал в ступор от этого неожиданного признания. Юдзу поднял взгляд и встретился с его глазами — серыми, с небольшими прослойками. — А ещё у тебя красивые глаза, — прошептал он. — Я всегда немного завидовал людям со светлыми глазами. Нежно провёл пальцем по высокой переносице. — И нос красивый… как у греческих статуй. Ровный, аккуратный, очень идёт твоему лицу. Говорил, а сам уже смотрел ниже. Снова на член. Горячий, тяжёлый, влажный от слюны. Юдзу провёл языком по губам — и снова наклонился. Взял в рот, не отрывая взгляда от серых глаз. Сначала медленно, проводя языком по головке, обводя вену за веной. Потом он взял глубже, насколько мог — до упора, чувствуя, как головка упирается в горло. Губы скользили по стволу, рука двигалась у основания в том же ритме. Язык обводил вены, нырял под уздечку. Член пульсировал во рту, и Юдзу чувствовал эту пульсацию каждой своей клеткой. Рэн дышал тяжело, рвано, пальцы его зарылись в волосы — не давя, но удерживая, направляя. Когда мужчина кончил, Юдзу успел отстраниться. Тёплая, густая сперма толчками выплеснулась ему на шею, на грудь, стекла вниз, оставляя влажные дорожки на коже. Он замер, переводя дыхание, и поднял взгляд. Рэн смотрел на него — заворожённо, не мигая, с расширенными зрачками. Его взгляд был прикован к бледной груди, к розовым, набухшим соскам, на которых блестели белые капли. Юдзу проследил за его взглядом. — Смотри, — сказал он тихо, проводя пальцами по соску и собирая сперму. — Молоко вытекает. Поднёс палец к губам и слизнул — медленно, глядя прямо в глаза. Затем стёр остатки с шеи, снова обмазал соски и снова слизнул. Рэн не выдержал. Рывком опрокинул его на спину, навалился сверху и впился в губы поцелуем — исступлённым, жадным, почти грубым. Его язык скользнул внутрь, зубы прикусили нижнюю губу. Он спустился ниже — к шее, к ключицам, к груди, — и принялся вылизывать соски, обводя их языком, посасывая, покусывая. Юдзу задыхался от смеха и стонов одновременно. — Щекотно, — выдохнул он, выгибаясь. Рэн не ответил, только прикусил сосок чуть сильнее, и смех оборвался судорожным всхлипом. Он потянулся к тумбе, достал флакон с маслом. Юдзу смотрел, как он выдавливает прозрачную жидкость на пальцы, как размазывает, согревая. Когда влажные пальцы коснулись входа, он замер, закусил губу. Они не делали этого больше месяца. Тело успело забыть, отвыкнуть. Рэн вошёл одним пальцем — медленно, осторожно. Юдзу зажмурился, чувствуя, как туго, как горячо. Второй палец растягивал сильнее, третий — почти до боли. — Дыши, — прошептал Рэн. — Расслабься. Юдзу выдохнул, и мышцы поддались. Рэн убрал пальцы, приставил головку. Юдзу почувствовал её жар, влажное касание. А потом — медленное, постепенное проникновение. Он застонал громко, сдавленно, вцепившись в плечи Рэна. Член входил туго, распирая изнутри, и каждый сантиметр отзывался дрожью во всём теле. Рэн замер, давая привыкнуть. — Ты такой тугой, — выдохнул он, уткнувшись лбом в его висок. Юдзу расслабился, и Рэн начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком погружаясь до конца. Постепенно боль ушла, сменившись горячей, растекающейся волной удовольствия. Юдзу стонал уже не сдерживаясь — громко, нараспашку. Рэн приподнял его бёдра, закинул ноги себе на плечи и вошёл под новым углом — ещё глубже. Юдзу вскрикнул, выгнулся. Толчки стали чаще, ритмичнее, и он уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается чужое. В какой-то момент Рэн взял одну ступню в ладони и прижался губами к пятке. Провёл языком по своду, обвёл каждый палец. Юдзу, тяжело дыша, прошептал: — У тебя что, фетиш на пятки? Рэн не ответил. Только вошёл глубже, сильнее. Юдзу вскрикнул, и его накрыло новой волной — горячей, ослепляющей. Он уже не считал, сколько раз кончил за эту ночь. Помнил только, как дрожали ноги, как срывался голос до хрипоты, как Рэн шептал что-то низкое, гортанное ему в шею. Как его собственные пальцы скользили по мокрой от пота спине, сжимались на плечах, царапали затылок. Потом они лежали — потные, липкие, сплетённые в один горячий узел. Юдзу уткнулся носом в плечо Рэна, чувствуя, как тот гладит его по спине — медленно, успокаивающе. Тело гудело от усталости и удовольствия. И вдруг, в этой сонной тишине, Юдзу приподнялся на локте. Посмотрел на Рэна — долго, изучающе. Затем пересел выше, осторожно устроился на бёдрах и склонился к его груди — волосатой, тёплой. Потёрся носом. Рэн замер. Казалось, он перестал дышать. Юдзу заметил соски — тёмные, окружённые жёсткими завитками волос. Он провёл по одному языком. — Юдзу. — Что? — обиженно пробубнил тот в ответ. — То есть когда ты вечно лижешь мои, это нормально? — Это другое, — выдохнул Рэн хрипло. Но Юдзу уже не слушал. Его руки скользили по груди, по бицепсам — твёрдым, мощным. По прессу. По дорожке волос, уходящей вниз. — С таких тел, как у тебя, делали скульптуры в Древней Греции. Рэн сейчас казался ему воплощением мужской красоты. Всё в нём было естественным. Таким, каким нужно. Юдзу впервые рассматривал его так — не сжимаясь, не терпя прикосновения, а жадно впитывая каждую деталь. Рэн молчал. Но взгляд его — светлый сейчас, почти прозрачный — оставался внимательным, тяжёлым, собственническим. И он позволял. Трогать, изучать, восхищаться вслух. — Спи, — прошептал Рэн в его волосы. — Завтра много дел. Юдзу сонно кивнул, улыбнувшись. Он подумал о лазарете: нужно разобрать инструменты, проверить запасы настоек, оставить записи для Тарка и Лиры. Дел и правда много. Последняя неделя перед отъездом обещала быть хлопотной. Рэн лежал без сна ещё долго. Смотрел в потолок и прокручивал в голове то, что должно было случиться завтра. *** Юдзу проснулся от того, что голова чуть кружилась. Он потянулся, не открывая глаз, и привычно скользнул рукой по другой половине кровати. Пусто. Простыня холодная. Он открыл глаза. Рэна не было. Ушёл давно — может, час назад, может, два. Юдзу потрогал ткань, провёл ладонью по вмятине. Потом сел, потёр лицо. Тело ныло, но это была хорошая, сладкая боль. Через несколько минут Юдзу уже стоял под струями душа, смывая с себя следы ночи. Вытерся, натянул чистое бельё, рубашку, штаны. Волосы ещё были влажными, когда в дверь постучали. — Секунду, — крикнул он, накидывая полотенце на плечо. Открыл. На пороге стоял парень — молодой, незнакомый, в форме Псов. Лицо серьёзное, даже суровое. — Одевайтесь, — сказал он. — Забирайте личные вещи. Юдзу моргнул. — Я в лазарет через полчаса зайду. Мне ещё позавтракать… — Не в лазарет, — перебил боец. Голос безапелляционный, не терпящий возражений. Юдзу замер. Уютное тепло испарилось в одну секунду, оставив после себя лишь странную, ледяную растерянность. Он кивнул, не задавая больше вопросов. Машинально собрал в рюкзак самое ценное: книги, плеер, подарки и серебряный кулон. Накинул куртку. Боец молча развернулся и зашагал по коридору. Юдзу пошёл следом. *** Он до сих пор чувствовал это. Как Юдзу потянулся сам. Неловко, пьяно, неумело — но сам. Пальцы скользнули по плечам, зарылись в волосы на затылке. Губы приоткрылись навстречу. Никто не заставлял. Никто не держал. Сам. Рэн прокручивал этот момент снова и снова, лёжа в темноте, и не мог понять, что с этим делать. Тело понимало. Реагировало мгновенно — жаром в паху, тяжестью в груди, странным спазмом под рёбрами, когда Юдзу смотрел прямо. Не в пол. В глаза. Не мог думать ни о чём другом. Карты лежали нетронутыми. Приказы отдавались на автомате. Ганц что-то говорил — Рэн не слышал. Весь мир съёжился до одного человека. До его запаха. Его дыхания. Его пальцев, которые теперь не дрожали от страха, а скользили по коже — изучающе, жадно, по-хозяйски. Всю эту неделю жил в дурмане. Просыпался — и первым делом вдыхал. Запах. Тёплый, сонный, его. Вёл ладонью по спине, считал позвонки, чувствовал, как бьётся сердце под тонкой кожей. Живое. Рядом. Юдзу не отстранялся. Прижимался ближе. И Рэн не мог поверить, что это происходит с ним. Ганц когда-то таскал его в церковные руины и рассказывал про Эдем. Рэн слушал вполуха и считал, что люди, придумавшие такое, заслужили свой Апокалипсис. Слабаки ищут богов. Сильные обходятся без них. Но сейчас — впервые — он понял, о чём говорил старик. Райский сад, где всё правильно. Где не надо всё время быть наготове, ждать удара в спину, сканировать каждый шорох. Где можно просто — быть. Где можно дышать полной грудью и не думать, кто стоит за спиной. Эта неделя была такой. Рэн был Адамом. Юдзу — его Евой. Плевать, что мужчина. Принял бы его любым. В любом теле, в любом обличии. Главное — что это он. Что он тянется. Что он смотрит. Что он здесь. Ковчег был змеем. Все вокруг — змеи. Тянули к нему руки, шептали про дом, про долг, про возвращение. Соблазняли. Уводили. Змеи, ползающие вокруг его Эдема. Адам был слабым. Позволил. Проморгал. Рэн не собирался быть как он. База в горах была готова. Укрытие, вода, запасы. Планировал увезти Юдзу туда ещё месяц назад. Но тогда — просчитался. Климат. Холодные ночи, разреженный воздух, сырые стены. Юдзу там не выживет. Не его среда. Искал другое место. Время давило. Внутри росло напряжение — тугое, злое, знакомое. Срывался на бойцах, молчал часами, смотрел в карты и не видел решений. Каждый день без Юдзу был украденным. Каждая минута, проведённая не с ним, — пустой. Не мог так больше. Не хотел. А потом приехал Вакар. Со связями, с землями в Зелёной Долине, которыми не пользовался годами. Рэн договорился быстро. Варра согласилась прикрыть тыл. База в Зелёной Долине была готова не сразу. Фильтры для воздуха задерживались. Варра просила время — ей нужно было подготовить людей, расставить нужных на посты, убрать лишних. Ганц переправлял припасы мелкими партиями. Рэн ждал. Внутри всё кипело, но он знал: один неверный шаг — и Юдзу не вывезти. Всё было почти готово. Он смотрел, как Юдзу спит, и думал — тот будет плакать, когда узнает. Ну и пусть. Привыкнет. Его дом теперь не Ковчег. Его дом — здесь. Его дом — он сам. Поцеловал в висок. Встал. Пошёл в кабинет — маршруты, Ганц, детали переезда. Тогда пришли от Старейшин. Срочный вызов. — На юге бунт, — сказала Мирна. — Зар-Кадир. Отказываются платить дань. Нужно твоё присутствие. — Юг — территория Хаго. Его проблемы, — отрезал Рэн. — Он словил пулю, — вмешался Варг. — Не встанет раньше чем через неделю. — Отправлю Ганца. — Требуют Лидера. Не зама. Рэн почувствовал их взгляды. Липкие, изучающие. Чуяли. Старые псы всегда чуют, когда что-то замышляют за их спиной. Принял решение мгновенно. Убить двух зайцев. Уехать под видом подавления — успокоит старых ублюдков. Заодно проверит Долину. Она на юге. На обратном пути заберёт Юдзу. Время есть. Бунт на юге подавили. Поселенцы не хотели отдавать последнее зерно после неудачного сезона. Дань снизили на треть, разогнали за полдня. Даже убивать никого не пришлось. Хозяева лебезили, просили остаться, выкатить бочки. Рэн провёл переговоры быстро — внутри всё время дёргало нетерпение. Тянуло назад. К нему. База Вакара в Зелёной Долине оказалась именно такой, как он ожидал. С нужным климатом. Для Юдзу. На обратном пути напали. Средняя банда. Отбили быстро. Но машина заглохла — пробило топливную магистраль. Двенадцать часов в пустыне, пока чинили. Рэн сидел на броне, смотрел в горизонт и считал минуты. Пальцы сжимались в кулаки сами собой. Двенадцать часов, украденных у него. У них. Вернулся почти через двое суток. Шёл быстро от бронемобиля. Сегодня двенадцатое. Забирают через пять дней. Всё успевает. Рэн вошёл в свой сектор быстрым, тяжёлым шагом. Он хотел одного — увидеть его. Сейчас. Сразу. Немедленно. В комнате было пусто. Лазарет. Где же ещё. — Позови Юдзу, — бросил он бойцу у входа, уже садясь за стол. — Сейчас. Тот застыл. Рэн поднял взгляд. — Чего застыл? — голос упал до низкого, опасного. — Я сказал — иди и позови. Парень мялся. Лицо белое. — Босс… так вернули всех ковчежцев. Ещё вчера. Рэн замер. Не двигался. Не дышал. Смотрел на подчинённого, но не видел его. В голове билось одно слово: вчера. Он был таким же, как Адам. Не уберёг. Проглядел.