Метка

Юдзу шёл за бойцом рассеянно, то и дело оглядываясь. Он смотрел на стены — серые, в подтёках, с вечной пылью в стыках — и словно пытался забрать их с собой в памяти. Взгляд жадно выхватывал лица патрульных в коридорах, но знакомых не было. Парень-конвоир подтолкнул его в спину — не грубо, но настойчиво. — Реще давай. Ждут уже. Они вышли в центральный блок — тот самый, где девять месяцев назад Юдзу дрожал в клетке от страха и неизвестности. Сейчас у стены неровной группой жались пленные Ковчега. Вся девятка. Вокруг них сомкнулось кольцо из охраны и зевак — кто-то пришёл попрощаться, кто-то просто глазел. Лукас первым заметил его. Шагнул навстречу и крепко, горячо сжал холодную ладонь. — Всё, Юдзу. Мы едем домой, — выдохнул он. Юдзу не успел ответить. Чья-то грубая рука вцепилась в лямку его рюкзака, дёрнув назад с такой силой, что он едва устоял. — Это что? — рявкнул Пёс. — Откуда? — Мои, — Юдзу вцепился в рюкзак. — Это мои вещи. — Разрешение есть? — охранник дёрнул сильнее. — С собой ничего нельзя! — Но там… Пёс дёрнул сильнее, Юдзу пошатнулся. — Отпусти его. Лукас резко перехватил мужика за локоть и сжал — сильно, до побелевших костяшек. Охранник мгновенно выпрямился, потянувшись к кобуре. Воздух между ними зазвенел. — Отставить! Громовой рык разорвал тишину блока. Из тени вышел Ганц. Потасовка оборвалась мгновенно. Охранник тут же опустил руку и вытянулся по швам. Лукас тяжело выдохнул и нехотя разжал пальцы. — Отпусти. Я сам проверю, — Ганц выдернул рюкзак из рук подчиненного. Пёс молча отступил и затерялся в толпе. Ганц проводил его тяжелым взглядом, а затем кивнул Лукасу: — Иди. Тебя заждались. У противоположной стены действительно переминалась компания патрульных и девчонок из хозблока. Лукас стряхнул с себя остатки злости и протянул заму руку. — Я обещал Гретте рисунок. Передайте, что не получится. Ганц пожал его ладонь — сухо, крепко. — Нормально. Передам. Лукас ещё раз посмотрел на друга — виноватым взглядом, мол, «я сейчас» — и отошёл к остальным. Юдзу проводил его следом, мельком увидев, как он жмет руки парням, обнимает на прощание девушек. Что-то внутри легко кольнуло: у Лукаса везде находились друзья, даже здесь. — Ну вот и всё, — голос Ганца вернул его к реальности. Рюкзак ткнулся в грудь. — Домой. Наконец-то. Вместо того чтобы закинуть сумку на плечо, Юдзу торопливо дёрнул застёжку. — Ганц, погоди. Это тебе. Он вытащил на свет два тяжёлых фолианта. Про звёзды и Шёлковый путь. Зам. забрал их, осторожно огладил старые обложки и криво усмехнулся: — Серьёзно? Мне? Юдзу кивнул. Хотел что-то сказать, но не успел. — Док Ю! Док Ю! Арно летел к нему сквозь толпу. Он тяжело припадал на больную ногу, но не сбавлял скорости: кафтан развевался, трость гулко стучала по полу. Юдзу едва успел расставить руки для объятия. Мальчишка с размаху врезался в него, уткнулся лицом в грудь и замер, не издав ни звука. Юдзу погладил его по голове — и осёкся. Макушка Арно уже была выше плеча. Когда он успел так вырасти? На больничной койке он казался совсем ребёнком, а теперь плечи раздались, спина окрепла. И даже дрожал он уже по-взрослому — стиснув зубы, лишь бы не зареветь в голос. — Арно… — Не уезжай. Прошу. Останься. — Не получится… — Знаю, — глухо, сдавленно выдохнул подросток. — Я всё понимаю. Просто… просто дай мне минуту. Они замерли в обнимку. Перед глазами Юдзу проносилось всё: как они в три руки отмывали эти грязные волосы; бледное лицо на операционном столе; первая робко прочитанная по слогам сказка; их общий смех и слёзы у дверей Третьего сектора. Четыре месяца. Всего четыре месяца — а прошла целая жизнь. Поверх рыжей макушки он заметил Лиру и Тарка. Бледные и поникшие, они неслышно остановились в паре шагов. Лира кусала губы, Тарк крепко держал её за руку. Никто не проронил ни слова, охраняя их прощание. Даже Ганц отвернулся в сторону, делая вид, что прикуривает. Ровно через минуту Арно отстранился сам. Зло стёр влагу с лица рукавом кафтана и поднял глаза. Он смотрел на Юдзу долго, жадно запоминая каждую черту. — Я тебя найду, — сказал он. — Не знаю как, но найду. Юдзу кивнул. В горле стоял ком, но он улыбнулся. Вытащил из рюкзака плеер, горстку камушков, зеркальце и колоду карт. Всё, что связывало их тут долгими вечерами. И бережно вложил в его руки. — Я буду помнить тебя, Арно. Всегда. Пальцы мальчика судорожно сгребли подарки в ладонь. Короткий кивок. Он развернулся и пошёл прочь. Тяжело припадая на ногу и не прощаясь, он больше ни разу не обернулся. Юдзу смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Затем медленно расстегнул рюкзак. Внутри осталась только аптечка — добротная, из плотной кожи, с потемневшей серебряной застёжкой. Подарок Рэна. Провёл пальцем по прохладному металлу, прощаясь и с этим этапом жизни, а затем протянул её подошедшим ученикам. — Это вам, ребята. Вы хорошие медики, я вами горжусь. Юдзу обнял их и отдал опустевший рюкзак. Краем глаза он заметил, как к другим пленным тоже подходят люди. Лукас так и стоял среди толпы его приятелей. К Леону потянулись студенты-практиканты. К Хэину — несколько бойцов, видимо, пациенты. К Хану подошла Ната — она улыбнулась Юдзу коротко, тепло, а потом повернулась к мужчине и что-то прошептала в ухо. Центральный блок гудел прощаниями. За девять месяцев все они вросли в эту суровую землю, и сейчас эти связи рвались, а некоторые даже не скрывали слёз. Юдзу смотрел по сторонам. Высматривал. Ждал. Взгляд скользил по лицам, возвращался к дверям, снова уходил в толпу. — Не ищи. Он не придёт, — раздался над ухом голос Ганца. — Уехал на задание. Велел передать прощание. Сердце ухнуло вниз. Пленник дергано кивнул, глядя в пол. Столько времени бок о бок, а финал оказался именно таким. Ганц помолчал, поглядывая в сторону, а потом вдруг протянул руку и тяжело опустил ладонь на тёмную макушку. Неловко, по-медвежьи взлохматил волосы. Пальцы у него были шершавые, как наждак, и пахли старым табаком. — Ты это… не кисни, малец, — прохрипел он, глядя куда-то поверх толпы. — Я сказать хотел. Спасибо тебе. И за плечо моё, и за вечера эти. Но главное — я тут с тобой будто заново дышать начал. Вспомнил, каково это — человеком быть. — И тебе спасибо, Ганц. За то, что защищал и был рядом. Если бы не ты, я бы здесь не выжил. — Ладно, будет тебе, — зам стиснул его плечо, пряча за грубым жестом эмоции. — Давай, иди. Живи там за за всех нас. Юдзу не выдержал. Шагнув вперед, он порывисто обнял мужчину, уткнувшись лбом в его жесткую куртку. Ганц на секунду оцепенел, но затем дважды тяжело похлопал его по спине. Внутри всё сжалось от горечи прощания. — Старейшины! Очистить зону! — резкий окрик разрезал гул зала. Люди начали расходиться. Ганц мгновенно подобрался, лицо снова превратилось в маску. Он легонько подтолкнул парня в спину, возвращая к остальным. — Ступай, мальчик. Не оборачивайся. В образовавшемся проходе появились Мирна и Варг. Они шли медленно, не глядя по сторонам. Люди вжимались в стены, и в наступившей оцепенелой тишине был слышен только мерные, тяжёлые шаги Старейшин. — Обыскать всех! Пленных поставили в центр. Охранники начали водить вдоль их тел длинными железными стержнями — детекторами. — Чисто. — У этого альбом! Забрать! — Лукас стиснул зубы, глядя, как его зарисовки летят в мусорный бак. — Нож! Оставил здесь! — Нилл с понурым видом отдал подаренный клинок. Юдзу чувствовал, как по спине стекает ледяная капля пота. Как только он понял, что их будут обыскивать, он незаметно, как учил его Арно, сорвал с шеи кулон. Пока все отвлеклись на шумную ссору Нилла с Псом, серебряная цепочка змейкой скользнула в рот, а кулон лёг под язык. Теперь он чувствовал на языке ледяной, горьковатый вкус серебра. Кулон распирал рот, царапал нёбо. Слюна скапливалась. Только не глотать. Только не кашлянуть. Охранник приблизил «железку» к его груди. Писк. У Юдзу похолодело внутри. — Замок, — буркнул охранник, кивнув на его куртку. — Снять её. Парень повиновался. Палка пошла выше. Подбородок. Губы. Он зажмурился, вжимая кусок металла в самое дно челюсти. Ничего не пикнуло. Охранник двинулся дальше. К следующему пленному. Юдзу едва не осел на пол от облегчения. Их завели в боковой отсек за ширмы и выдали ковчежскую форму. Он надел свою и поразился тому, как сильно похудел за девять месяцев. Ткань висела мешком. Улучив момент, когда никто не смотрел, отошёл в угол, сделал вид, что завязывает шнурок. Выплюнул кулон в ладонь — быстро, влажно. Цепочка спуталась, подвеска блеснула. Быстро спрятал её в потайной внутренний карман, застегнув его наглухо. — По машинам! Быстро! Их грубо рассаживали в тяжелый броневик. Дверь захлопнулась. Внутри было темно. Только узкие щели под потолком пропускали полоски света. Двигатель взревел, наполняя пространство едким дымом. Машина дернулась. Юдзу прильнул к одной из щелей и увидел, как медленно удаляется ржавый силуэт базы Псов. Искал глазами фигуру на крыше, тень в дверях… но видел только пыль, поднимаемую колесами. Он прижал руку к кулону и закрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. В кузове стояла гробовая тишина. Пленные ехали молча, всё ещё не веря в происходящее. В тёмной железной коробке их швыряло на кочках, трясло на жёстких скамьях, а время тянулось мучительно долго, будто вовсе замерло. Никто не знал, сколько прошло часов. Пять? Десять? Юдзу укачивало, голова кружилась от привкуса серебра, который всё ещё стоял во рту, хотя кулон уже давно лежал в кармане. Наконец, машина сбавила ход и остановилась. Их вывели наружу. Юдзу зажмурился от яркого оранжевого света, залившего горизонт. Небо было огромным, чище, чем он помнил, и где-то там, на западе, солнце уже касалось песка. Напротив, метрах в двадцати, стоял белый бронемобиль. Ультразащищённый, с гербом Совета на боку и тонированными стёклами. Вокруг него — охрана в знакомой серой форме. Живые. Настоящие. Ковчежцы. Пленных выстроили в линию. Представители Псов — какие-то командиры — стояли с одной стороны. От белого бронемобиля отделилась делегация Ковчега: трое в строгих костюмах, с планшетами и документами. Один из них — высокий, седой, с лицом, которое ничего не выражало, — заговорил первым. Голос был сухим, официальным. Юдзу не вслушивался в слова — только в интонацию. Обсуждали детали передачи. Сверяли списки. Что-то про выкуп — он улавливал обрывки: «согласно договору», «подтверждение получения», «груз в точке «Б». Когда их начали заводить в ковчежский бронемобиль, Юдзу замешкался на ступеньке. В голове мелькнула мысль — дикая, иррациональная — а что, если сейчас что-то пойдёт не так? Если пустошевцы передумают? Если нападут? Выстрел в спину, крики, и их снова — обратно, в ту же клетку, к тем же стенам, к нему… Он зажмурился, прогоняя это наваждение. Шагнул внутрь. Внутри было чисто. Мягкие сиденья, светлые стены и воздух, прохладный, без привкуса пыли и железа. Пахло приятно и нейтрально, с едва уловимой ноткой антисептика. Юдзу сел у окна — настоящего, большого, с прозрачным стеклом — и вцепился пальцами в подлокотник. Бронемобиль тронулся мягко, без единого рывка. За окном поплыл песок, затем каменистая равнина, а после что-то, отдалённо напоминающее дорогу. В салоне было тихо, но эта тишина не пахла страхом. Никто не выкрикивал команд, не вбивал в шеренгу и не указывал место — им просто позволили садиться, куда вздумается. Лукас сел рядом почти сразу. Молча переплёл свои пальцы с пальцами друга и притянул к себе. Представитель Ковчега, мужчина лет сорока с усталым, но спокойным лицом, представился Адамом. Говорил коротко и по делу: путь предстоял долгий, почти сутки без остановок, а потому в задней части салона находился гигиенический модуль с биотуалетом и компактной душевой кабиной. Вода тёплая, можно пользоваться. По салону прокатилась волна облегчения, кто-то даже рассмеялся вслух. Душ, горячая вода, ароматный гель — Юдзу смывал с себя девять месяцев плена. Вода стекала по плечам, унося с собой запах пыли, пота и железа. Он стоял под струями дольше, чем нужно, просто позволяя теплу пропитать кожу, и впервые за долгое время тело расслабилось. Когда он вернулся в кресло, на откидном столике его уже ждал ужин: рис с овощами и курицей, свежий, ароматный, почти домашний. Рядом стоял стакан с густым ягодным смузи. Юдзу сделал глоток и на секунду зажмурился — вкус ягод был до невероятности приятным и свежим. Рядом тихо гудел встроенный в стену холодильник, забитый напитками на любой выбор: соки, коктейли, кофе. На мониторах начался фильм, старый, ковчежский, с родными лицами актёров и знакомыми голосами. Салон наполнился смехом и тихими разговорами. Все расслабились, начали переговариваться, строить планы. Лукас не отходил ни на шаг, обнимал крепко, по-братски, уткнувшись носом в макушку. Юдзу улыбался, глядя на экран, потягивая холодный смузи, и на миг правда забыл о Рэне, о поцелуях, о последней ночи. Было хорошо. Было спокойно. Когда броневик наконец замедлил ход, юноша почувствовал, как сердце заколотилось о рёбра. Снаружи доносился гул — не рёв моторов, а сотни человеческих голосов. Машина въезжала в главные ворота Ковчега, и через узкую полоску бронированного стекла он увидел толпу: люди стояли за ограждением, махали руками, что-то кричали. Воздух за бортом гудел от напряжения и надежды. — Юдзу! Юдзу-у! — этот голос он узнал бы из тысячи. Сердце дёрнулось и заколотилось где-то в горле. Тётя Хана. Она пробивалась сквозь толпу, тянула руки к броневику, и охранник у ограждения преграждал ей путь. Юдзу прижался лбом к стеклу. Лица он толком не разглядел — слишком далеко, слишком много людей, — но ему и не нужно было. Он знал каждую её черту наизусть. Знал, что она похудела. Знал, что глаза у неё заплаканные. Но бронемобиль проехал мимо. Их не выпустили. Никому не позволили приблизиться. Машина свернула в боковой проезд, подальше от глаз, и остановилась у неприметного входа. Двери открылись. Карантин, объяснил им Адам. Две недели. Их завели в стационар. После пыльных, серых стен базы Псов, ослепительная белизна Ковчега резала глаза. Стены, пол, потолок — всё было стерильным, вычищенным до блеска, чистым. Первые дни врачи ходили в защитных костюмах, полностью закрытых, с пластиковыми щитками на лицах. Брали кровь, мазки, измеряли давление, температуру, заставляли сдавать анализы снова и снова. Когда результаты подтвердили отсутствие вирусов и инфекций, костюмы медперсонала сменились на обычную форму, но лица всё равно оставались скрыты масками. Сидеть в стационаре было несложно, но выматывающе. У каждого была своя палата — маленькая, чистая, с кроватью, тумбочкой и небольшим санузлом. Книги, фильмы, трёхразовое питание — всё это звучало почти курортом. Но белые стены давили, а еда была диетической, строгой: постное мясо, разваренные овощи, пресные каши. Организм отвык от такой пищи, и первые дни желудок протестовал. Юдзу почти каждый день сдавал кровь. Врачи отмечали недовес, ухудшение астмы, предписали новые ингаляторы и курс прививок. Почти у каждого нашлись те или иные проблемы: у кого-то зубы, у кого-то суставы, у кого-то нервы. Но самым трудным была изоляция друг от друга. Их строго распределили по палатам и запретили собираться вместе. Однажды вечером вся девятка попыталась устроиться на полу в палате профессора Леона — просто чтобы побыть рядом, плечом к плечу. Их разогнали через десять минут. Но Лукас не был бы Лукасом, если бы не нашел лазейку. Юдзу искренне не понимал, как он это делает. Медперсонал был похож на роботов в масках, но уже на четвертый день друг знал о них всё. — Пс-с, Юдзу, гляди, — шепнул он, когда они столкнулись в коридоре во время разрешенной прогулки. Он указал на блондинку-медсестру, чьи глаза едва виднелись за пластиковым щитком. — Это же Эми. Она жила на соседней улице, помнишь? А вон тот угрюмый парень со шприцами — это Сэм, он в школе на два класса старше меня был. Лукас подмигнул Юдзу, и тот не смог сдержать улыбки. Но даже с этими мелкими радостями ночи в карантин были невыносимы. Он лежал на чистых простынях и чувствовал, как белые стены палаты медленно сжимаются вокруг него. Ему нужен был воздух. Уже давно прошел отбой. В коридорах приглушили свет, оставив только желтоватые дежурные лампы. Юдзу тихо приоткрыл дверь своей палаты и выскользнул наружу. Вспомнил, что в конце коридора, за стеклянной дверью, был небольшой балкон — открытая площадка для пациентов, которым разрешали дышать свежим воздухом. Днём там всегда кто-то был, но сейчас, в час отбоя, балкон должен быть пуст. Если повезет, оттуда можно будет посмотреть на город, найти глазами родной район и, может быть, даже разглядеть зеленую крышу тетиного садика. Он шел бесшумно, по привычке жался к стенам, хотя здесь было безопасно. Впереди показался поворот. Шаг за угол — и из полумрака метнулась тень. Юдзу не успел даже понять, что происходит, как резкий рывок увлёк его в сторону, в темноту ниши. Одновременно с этим чужая ладонь накрыла рот, обрывая вдох. *** Ганц прошёл через высокую дверь — тяжёлую, стальную, почти в два человеческих роста, — и оказался в зале Старейшин. Здесь было пусто и гулко. Стены из голого металла уходили вверх метра на четыре, редкие лампы не могли разогнать сумрак под потолком. Чуть поодаль, на небольшом возвышении, темнела трибуна, с которой зачитывали приказы и приговоры. Сейчас она пустовала. Мирна уже сидела во главе стола, прямая, с кружкой остывшего чая в ладонях. Зам. опустился напротив. У двери замер немой охранник — её раб, бессловесная тень. Больше никого не было. Старейшина молчала долго. Смотрела в узкое окно на пустой двор — туда, где ещё вчера стоял бронемобиль ковчежцев. — Не ожидала, — сказала она наконец. — От него — не ожидала. Ганц отпил из кружки. Не спросил, о ком речь. Итак было понятно. — Рэн всегда был себе на уме, — сказал он. — Это да. — Мирна повернулась. — Ты его зам. Двадцать лет рядом. И не знал? — Узнал не первым, — признал Ганц. — Он личное не обсуждает. — Личное, — она усмехнулась без радости. — Год назад он рассматривал Айрин. Серьёзно рассматривал. И она тоже не отказывалась. Ганц поднял глаза. — Не знал. — Вижу, что не знал. — Мирна опустилась на стул. — Мы договорились. Тихо, без огласки. Казалось — самый стабильный вариант. Сильный сектор, понятный человек. А потом привезли этих ковчежцев. Она замолчала. — Рэн отказал, — продолжила она ровно. — Айрин тоже взъелась, стала истерить что ни за что не выйдет. В общем — разошлись. Ганц покачал головой. — Теперь Борис? — сказал он. — Сын Барки. — Почти ровесники. Он станет Лидером Первого. Хорошая партия. — Мирна сложила руки. — Если не упущу снова. — Долго её держала, — сказал Ганц. — У нас говорят: чем дольше дева у порога стоит, тем крепче дверь перед собой запирает. Мирна чуть скривила губы. — Говорят… — Она помолчала. — Свою дочь в тринадцать отдала. В четырнадцать схоронила. Повитуха сказала — таз не вышел, рано рожала. С Айрин второй раз ту же глупость не совершу. Ганц ничего не сказал. Только кивнул. Помолчали. — Гретте твоей сколько? — спросила Мирна. — Четыре. — Характер есть? Ганц невесело усмехнулся. — Ещё какой. — Тогда молись, — сказала Мирна без иронии. — Через время намучаешься. Ганц посмотрел в кружку. А потом спросил: — Так зачем ты меня вызвала? Обсудить дела девичьи? Мирна усмехнулась: — Нет. Как он отреагирует? Ганц задумался. Потом сказал негромко: — Не успокоится. — Знаем. Поэтому решили перестраховаться. Нашли ему кое-кого. По знаку Мирны немой охранник отворил высокую дверь — та подалась с глухим скрипом, — и вышел. Вернулся через несколько минут, ведя за собой на верёвке нечто, закутанное в грубый балахон. Ткань сдёрнули. Ганц поднялся резко, едва не опрокинув кружку. В горле пересохло. Юдзу. Ганц шагнул вперёд прежде, чем успел подумать — то же бледное лицо, те же тёмные волосы, та же хрупкая фигура. На тонкой шее тускло блеснула цепь. Зам. уже открыл рот, чтобы рявкнуть — что за херня, откуда, кто посмел, — но осёкся. Что-то было не то. Подошёл ближе. Вгляделся. Нет. Глаза не те. У Юдзу янтарь — светлые, почти медовые. А у этого тёмные, почти чёрные. И родинка под левым глазом, которой у того отродясь не было. И взгляд другой. Не тот растерянный, невинный, какой был у ковчежца. Этот знал, что такое цепь. Знал, где находится. Пустошевец. Ганц выдохнул. Захотелось закурить. — Раб из восточных караванов, — бросила Мирна. — Моложе и, пожалуй, краше того медика. Подарим Рэну. Пусть забавляется, пока не остынет. Ганц потянулся за сигаретами, но вовремя вспомнил, где находится. — Честно? Не знаю, примет ли. — Попытка — не пытка, — Мирна поднялась, и её тень вытянулась на всю высоту стены. — Рэн принес много пользы, Ганц. Мы ценим его. Но если он начнет бунт… Бешеных псов усыпляют, какими бы полезными они ни были. Ты меня понимаешь? Ганц посмотрел на молчаливого раба и глухо ответил: — Понимаю. — Поэтому и пытаемся решить миром. Может, одумается. — Может. *** Ганцу доложили сразу же, как только дозорные засекли бронемобиль. Лидер Третьего вернулся. Один. Без предупреждения, без обычного доклада по связи. Просто въехал в ворота и направился в сектор быстрым, тяжёлым шагом. Никого не замечал. Ни на кого не смотрел. Ганц ждал. В оружейной, где проверял смазку на новеньких затворах. Работа простая, монотонная, успокаивающая. Когда вошёл посыльный — молодой, запыхавшийся, явно бежавший через весь сектор, — Ганц даже не обернулся. — Зам, там это… Лидер вас вызывает. Ганц перестал протирать затвор. Положил ветошь на стол. Достал из нагрудного кармана мятую пачку, выудил сигарету, прикурил. Сделал одну затяжку — глубокую, долгую. Выдохнул дым в потолок. Посыльный переминался с ноги на ногу. — Он сказал — срочно. — Срочно, — повторил Ганц без выражения. Он докурил. Не торопясь. Раздавил окурок в жестянке из-под патронов. Поднялся — тяжело, как старый пёс, который знает, что сейчас будут бить, но всё равно идёт. Одернул куртку. Кивнул посыльному. — Пошли. И направился к кабинету Рэна. Шагал флегматично, размеренно, никуда не спеша. Только челюсть сжал чуть крепче обычного. Когда вошёл в кабинет, успел заметить только, как Рэн поднялся из-за стола. Дальше — резкий удар в лицо. Ганц врезался спиной в стену. Съехал вниз. Присел на одно колено. В ушах — звон. Челюсть онемела. Он прижал к ней ладонь, чувствуя, как наливается тяжестью, будто свинцом заливают. Тяжёлая, мать его, рука. Сплюнул кровь на пол. — Блядь, — сказал он негромко. — Хоть бы слово дал. И, скривившись, выплюнул зуб. Поднял голову. Рэн стоял над ним — не кричал, не ругался. Просто смотрел. Спокойным, холодным, почти мёртвым взглядом. Ганц думал: лучше бы орал. — Ты знал, — сказал Рэн. — Знал. Тишина. Лидер не двигался. — Варра. — На миссии. Её убрали заранее. Она успела передать весть. — Тебе. — Мне. — И ты не сказал. Ганц медленно поднялся. Вытер кровь с подбородка рукавом. — Не сказал. Рэн схватил его. Просто взял за грудки и швырнул в стену. Удар выбил воздух из лёгких. Ноги Ганца потеряли опору. — Он ответил мне, — голос Рэна был тихим, почти шёпотом. — Ту неделю. Сам. Понимаешь это? Ганц висел, придавленный к стене. Кровавая слюна растеклась по подбородку, закапала на сжатые кулаки Рэна. Он усмехнулся. — Ответил тебе? Ты его спаивал. Трезвым он бы не смог. Рэн ничего не ответил. Просто стоял, прижимая его к стене, — и в этой тишине Ганц вдруг понял, что не слышит дыхания. Совсем. Словно держало его что-то неживое. Словно перед ним стоял мертвец, который ещё не знал, что умер. Он ударил его о стену еще раз. Ганц не закрылся, не дёрнулся. Только голова мотнулась. — Двадцать лет, — сказал зам. — Двадцать лет я тебя строил. Видел тебя еще щенком — и понял, что будет. Я тебя выковал. И смотрю сейчас — и не узнаю. — Замолчи. — Не замолчу. Он бы умер в Пустоши. Не сразу — но умер. А ты бы сдох следом. Его дом не здесь и ты это знаешь. Рэн смотрел на него. Долго. Затем обернулся к бойцу у двери. — Нож. Боец замешкался. Рэн ждал — молча, не повторяя. Боец протянул. Ганц не шевельнулся. Стоял у стены и ждал. Спокойно — как человек, который уже всё решил. — Убивай, — сказал он тихо. — Я делал это ради тебя. Рэн держал нож. Смотрел на Ганца. Нож резко скользнул вниз. Взмах. Зацепил куртку у плеча, там где был пришит герб с меткой. Рванул. Ткань треснула. Рэн разжал пальцы. Лоскут упал на пол. Вышел, не оглядываясь. Ганц стоял у стены. Потрогал плечо — там, где был герб. Поднял лоскут с пола. Боец у двери не дышал. — Иди, — сказал ему Ганц. Тот исчез мгновенно. Ганц сел на стул Рэна. Достал сигарету. Прикурил. В кабинете было тихо, только где-то под потолком гудела вентиляция. *** Дверь в зал Старейшин открывалась медленно. Тяжёлые створки разъезжались с низким, протяжным гулом, и звук этот разносился под высоким потолком, отражаясь от стальных стен. Рэн шагнул внутрь, и его шаги — размеренные, гулкие — эхом ударили в тишину. В зале его ждали. Восемь человек охраны. Может, девять. Он считал их ещё в дверях. Стояли вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга. У каждого — оружие. Руки не на рукоятях, но слишком близко. — Рэн. Добро пожаловать. Голос Мирны разлетелся под потолком и осел. Сел напротив. Варг рядом. — Слышали — в Зар-Кадире всё прошло быстро. Хорошая работа. — Да, — поддержал Варг. Усмехнулся. — Чисто сработал. Рэн сел. Молчал. Руки в карманах. Пальцы сжаты. А в ушах нарастал гул — тот самый, что раньше исчезал только рядом с ним. Звон поднимался, тонкий, высокий, давил изнутри на барабанные перепонки. Они говорили — о бунте, о юге, о каких-то маршрутах. Рэн отвечал коротко, по существу. Чувствовал их взгляды затылком. Знал: любое резкое движение — совпадёт с реакцией. Знал: ждут, суки. Он смотрел на них. На Мирну. На Варга. Переводил глаза медленно, с потолка на стены, со стен — на стол. Считал про себя шаги до выхода. Прикидывал: двое у двери, трое слева, справа — четверо, один за спиной. Гул переходил в дрожь. Хотелось вдавить ладони в уши. Затем Мирна сказала: — У нас для тебя кое-что есть. За труды. Рэн перевёл взгляд на неё. Спокойно. Словно внутри не звенело. Словно не он только что высчитывал, скольких успеет сломать, прежде чем положат самого. Дверь сбоку открылась. Охранник ввёл раба на верёвке. Рэн увидел его — и на долю секунды застыл. Те же скулы, тот же разрез глаз, волосы. На шее — верёвка. Внутри полыхнуло. Чёрное, горячее. Бешенство. Желание убить — всех, прямо здесь. Стол перевернуть. В Варга — лезвием. Мирне сломать шею. Охрану — по одному. Двоих у двери — следом. Заметил сразу: как напряглись плечи, как Пес у дальней колонны незаметно снял предохранитель. Воздух в зале стал густым, спёртым, заряженным. Ждали, мрази. Хотели, чтобы сорвался. Гул в ушах взвыл. Пальцы в кармане нашли лезвие. Металл вошёл в кожу. Глубже, чем нужно. Боль отрезвила — ненадолго. Скользнул по рабу взглядом — быстро, без интереса. — Не нравится? — Варг откинулся на спинку. — Один из лучших. Обученный. Тебе надо расслабиться, Рэн. Старик жадно рассматривал раба. — Я бы от такого сам не отказался. — Забирай себе, — сказал Рэн. Встал. Вышел. Тишина в зале держалась ещё секунду. Потом скрипнул сапог. Кто-то выдохнул. Предохранитель вернулся на место. Плечи опустились. Восемь человек разом ослабили хватку на оружии. Девятый вытер ладонь о штанину. — Ты видала? — Варг с размаху впечатал кулак в стол. — Я ему — лучшего раба, а он нос воротит. Перед всем Советом, сука! Мирна медленно потёрла висок. Посмотрела на дверь, за которой исчез Рэн. *** Он вернулся в кабинет. Бросил на стол окровавленный нож. Достал из аптечки бинт и туго, в несколько слоёв, перетянул пробитую ладонь. Узел затянул зубами. Следующие часы работал быстро и тихо. Вызывал людей по одному. Они приходили, докладывали. Слушал, задавал короткие вопросы, отпускал. — Варра на миссии. Убрали за два дня до объявления даты. — Хаго. Не был ранен. Всё это время сидел в своём секторе. Рэн поднял глаза на говорившего. Тот выдержал взгляд с трудом. — Подтверждение. — Два источника, оба независимые. Видели его в Четвертом, с шлюхами. Третий день подряд. Разведчик перечислил имена. Рэн слушал. Тишина. Пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Медленно. До побелевших костяшек. Приказывал коротко. Каждый уходил с задачей. Никто не спрашивал зачем. К ночи решил сделать перерыв. Зашёл в спальню один. Сел на кровать — на его сторону, ту, что была его, без слов, просто так сложилось. Рэн наклонился. Вдохнул. Ничего. Простыня чистая. Постельное меняли. Ничего не осталось. Даже запах не оставили. Даже это. Застыл. Из горла вырвался звук — низкий, глухой, даже не рык, а что-то между скрежетом и стоном. Пальцы сжали край матраса. Ткань затрещала. — Сука, — прошептал он. — Сука. Он не знал, к кому обращается. К старым мразям, которые всё это провернули. К Ганцу, который предал. К себе, который опоздал. К тем, кто застелил эту проклятую постель и стёр последний след. Резко схватил стул — тяжёлый, деревянный — и с размаху обрушил на пол. Раз. Другой. Стул затрещал, разлетелся щепками. Подхватил обломок и швырнул в стену. Потом ещё один. Ещё. Тумба полетела следом — ящики вывалились, содержимое рассыпалось по полу. Лампу сорвал со стены, впечатал в угол. Стекло брызнуло осколками. Зеркало — увидел в нём своё лицо, перекошенное злобой, и ударил кулаком в центр. Треск. Осколки посыпались на пол. Кровь текла по пальцам, а он всё крушил, пока комната не превратилась в разгром. Развернулся к шкафу. Рванул дверцу. Вышвырнул всё, что там висело — его вещи, старые куртки, чистое бельё. Всё, что не пахло Юдзу. Всё, что не имело значения. Граммофон стоял в углу. Рэн повернулся к нему, шагнул, уже готовый разбить — и вдруг остановился. Застыл. Рука повисла в воздухе. Перед глазами — Юдзу. Не тот, что плакал. Не тот, что дрожал. Другой. Вот он ставит пластинку — осторожно, кончиками пальцев, боясь поцарапать. Вот опускает иглу. Оборачивается через плечо и улыбается. Рэн стоит в дверях и не может оторвать глаз. Рука, сжатая в кулак, медленно разжалась. Провёл ладонью по лицу, оставляя кровавый след. Подошёл к полке, где стояли книги — те, что Юдзу читал по вечерам. Поднял руку, чтобы смести их на пол, но замер. Пальцы дрогнули. Опустились на корешок. Медленно провели по нему. Собрал всё, что осталось. Рубашку со спинки стула — поднёс к лицу, вдохнул глубоко, и на секунду стало легче. Ещё пахло им. Полотенце из ванной — тоже ещё пахло. Он вдыхал, и внутри что-то отпускало. Мыло. Миску. Книги. Ещё что-то мелкое, что завалилось за тумбочку. Сложил в ткань. Завязал. Затем наклонился, поднял граммофон и прижал к груди. Последнее, что осталось. Вышел из спальни. Не обернулся. *** Ганцу доложили на рассвете: Рэн ушёл. Двенадцать человек с ним. Дозорные на северных воротах видели бронемобиль ещё затемно, но не остановили — решили, что рейд. Спохватились, только когда он не вышел на связь. К тому моменту след уже простыл. Гонец стоял, переминаясь с ноги на ногу. — И ещё, господин. Там… спальня. — Что — спальня? — Разгромлена. В щепки. И зеркало… — гонец замялся. — На осколках кровь. Много. Но трупа нет. Ганц выслушал молча. Отпустил парня. Посидел с минуту, глядя на карту. Пальцы сжали край стола, побелели, разжались. Знал: это только начало. Скоро начнётся резня.