Метка

Караван перехватили на рассвете. Третий раз за полгода. — Босс, может, эти ковчежцы нам уже сами дань платить начнут? — хохотнул кто-то. Рэн не ответил. Дань не дань, а оборудование у них то, что надо. В Пустоши такое не достать. В этот раз сработали чисто. Головную машину заблокировали, охрану сняли быстро, три грузовика ушли. Ни сигнала, ни погони. Рэн почти перестал считать эти вылазки чем-то, кроме рутины. Зря. Через три дня, на обратном пути, в каньоне Гремучего хребта, их ждали. Первый выстрел сверху. Эхо от скал. — Рассредоточиться! Поздно. Били с двух сторон, с верхних уступов. Загоняли в горловину. Двое упали сразу. Ярно, пацан, которого взяли в разведку впервые, успел выстрелить в ответ, прежде чем второй залп сбил его с ног. Рэн не видел, как он упал. В тот момент самому прилетело в бок — рвануло куртку, мясо, швырнуло на камни. Выстрел. Плечо взорвалось болью. Сознание уходило волнами: темнота, крик, чьи-то руки, переворачивающие его на спину, обрывки чужих фраз. Голоса звучали глухо, как сквозь толщу песка. Кто-то присвистнул. «Это их командир. Взять живым». Попытался дёрнуться, но тело не подчинялось. Последнее, что увидел — серое, выцветшее небо Пустоши. А затем темнота. *** Стерильный белый свет кабинета резал воспаленные глаза. Леон сбросил очки на стол и с глухим стоном откинулся в кресле. На голографическом экране перед ним висел недописанный рапорт для Службы Безопасности: «Инцидент в изоляторе 4-В. Пациент: Объект 01 Имя: Рэн (Лидер группировки "Стальные Псы"). Пострадавший: санитар Марк. Диагноз: оскольчатый перелом спинки носа, легкое сотрясение мозга. Причина: несоблюдение дистанции при попытке смены капельницы...» Леон зло ударил пальцем по сенсорной панели, сохраняя файл. Чертов дикарь. Первые несколько дней, пока тот балансировал на грани из-за кровопотери и сквозных пулевых, с ним было просто. Лежал под капельницами и не доставлял хлопот. Леон никогда не видел, чтобы раны заживали с такой скоростью. То ли препараты так легли, то ли организм у пустошевца был особенный — но уже через несколько дней он начал двигаться. И почти сразу стало ясно: удерживать его на привязи долго не получится. Сегодня утром этот нелюдь, зафиксированный ремнями по четырем точкам, умудрился поймать момент, когда санитар неосторожно наклонился над ним. Не издал ни звука. Просто напряг шею и с силой ударил лбом прямо в лицо. Кажется, хруст костей был слышен даже в коридоре. Леон увяз в бумагах. Объяснительные, рапорты, докладные. Уровень безопасности изолятора подняли до максимального. Сверху спустили приказ: «Ввиду крайней агрессивности Объекта 01, женский медицинский персонал к работе в изоляторе не допускается». Медсестры только вздохнули — они и так боялись заходить в эту палату, шарахаясь от одного только вида этого дикаря. Леону отчаянно не хватало толковых помощников. Именно сейчас, когда каждая минута была на счету, все вокруг словно сговорилось против него. С раздражением открыл расписание смен и уставился на красную плашку напротив имени главного ассистента. — Велосипед, — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как дергается глаз. — Нашел время кататься по эко-парку, черт бы тебя побрал, Хэин! Его лучший, самый опытный ассистент умудрился навернуться с велосипеда на искусственном склоне и заработать сотрясение мозга. Выбыл минимум на неделю. Санитары отказывались подходить к пациенту ближе чем на метр. Медбратьев не хватало. Оставить дикаря без ухода он не мог — приказ сверху требовал поставить Лидера Псов на ноги для допроса. Он зашёл в базу практикантов. Пролистал. Выбор, прямо скажем, негустой. Требовался кто-то спокойный, терпеливый, ответственный. С опытом работы с тяжёлыми пациентами. Такой, что не подведёт. Пальцы скользили по экрану, пока не замерли. Пятикурсник. Юдзу. Тихий. Старательный. Лучшие баллы по фармакологии и уходу за тяжелобольными. Никогда не лез вперед, не задавал лишних вопросов и двигался по палатам так бесшумно, что Леон иногда забывал о его присутствии. Идеальный кандидат! Он потянулся к коммуникатору. — Сестринский пост? Найдите мне студента Юдзу. Срочно. Пусть идет к изолятору 4-В. *** Юдзу сидел в ординаторской, заполняя электронные карты, когда на его коммуникатор пришел срочный вызов с красным кодом: «Изолятор 4-В. Профессор Леон». Внутри всё сжалось. Четвёртый блок — это специзолятор. Туда помещали только особо опасных. Буйных пациентов, с которыми не справлялись в обычных отделениях. Преступников. Даже террористов. У шлюза он столкнулся с двумя санитарами, которые как раз выходили. Один прижимал к лицу пакет со льдом, на марлевой повязке расплывалось красное пятно. Второй, увидев его, хмыкнул и придержал дверь, пропуская внутрь: — К профессору? Удачи, парень. Там не пациент, там животное. Марку нос сломал, даже не вставая с койки. Близко не подходи. Юдзу сглотнул, чувствуя, как потеют ладони. Вошел в предбанник палаты, где профессор Леон с раздражением стягивал резиновые перчатки. Увидев его, он смягчился и устало потер лоб. — Юдзу. Спасибо, что пришел так быстро. Хэин выбыл с сотрясением, а мне сегодня критически не хватает рук. Он положил ладонь на плечо студенту и почувствовал, как тот напряжён. — Послушай, не беспокойся. Пациент надежно зафиксирован. Мне просто нужен помощник с твердой рукой и ясной головой — ассистировать при перевязке и следить за мониторами. Это только на одну смену. На завтра я выбью крепкого медбрата из хирургии. Просто стой за моей спиной и подавай то, что скажу. Юдзу неуверенно кивнул. Лицо Леона мгновенно просветлело и он принялся объяснять протокол их действий. Они подошли к блоку 4-В. Прошли короткие, но строгие проверки безопасности — сканирование сетчатки, проход через магнитные рамки — и тяжелая дверь изолятора с глухим шипением уползла в стену. Юдзу вошёл в палату следом за профессором и на секунду замер у двери. На кровати лежал мужчина, пристегнутый ремнями к раме. Он был крупным. Метр девяносто, не меньше. Смуглая кожа, широкая кость, тяжелые плечи. Юдзу работал со спортсменами на практике — боксерами, борцами, — но те были по-другому сложены, более рельефно и сухо. Этот же казался вытесанным из цельного куска дерева. Плотный, массивный, без единой мягкой линии. Серые глаза на фоне темной кожи выглядели почти жутко — светлые и холодные, они не вписывались в образ дикаря, которого рисовало воображение. Щетина на челюсти, темные завитки волос на груди, выглядывающие из-под больничной рубашки, татуировки по всей руке, уходящие под манжету. Юдзу невольно представил Марка — бедного санитара со сломанным носом, который теперь ходил с пластырем через всё лицо. Даже под транквилизаторами, даже обездвиженный, этот человек умудрился нанести такой удар. Что было бы, окажись он на свободе? Под ложечкой неприятно засосало. Он заставил себя глубоко вдохнуть и перевел взгляд на профессора, затем на вооруженного охранника у двери и мигающий глазок камеры под потолком. Камеры повсюду. Охрана рядом. Всё под контролем. Леон приблизился к койке и начал осмотр. Юдзу сразу заметил, как мгновенно помрачнел чужак. Профессор быстро осмотрел швы на плече, сверился со своим планшетом и раздраженно цокнул языком. — Идиоты, — пробормотал он, яростно тыкая стилусом в экран. — Журнал пуст. Я не понимаю, ввели ему утренний антибиотик или нет. Если я вколю сейчас двойную дозу, у него откажут почки. Он повернулся к двери. — Юдзу, стой здесь. Ничего не трогай. В электронной карте пусто, я на пост — проверю журнал. Охранник с тобой, так что ты в безопасности. Дверь закрылась. Юдзу переступил с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Охранник молчал, вперив взгляд в стену. Пленник лежал на кровати, намертво зафиксированный широкими ремнями на запястьях и лодыжках. Трое в одной палате — и полная, звенящая тишина. Но Юдзу вдруг поймал себя на мысли, что что-то было не так. Он всмотрелся: веки пациента едва заметно дрожали, а губы выглядели так, будто он не пил много часов подряд. Медик поднял голову. Лампа над кроватью горела в полную силу — холодный, режущий глаза белый свет. Для камер наблюдения, конечно, идеально: ни одной тени, всё как на ладони. Но лежать под таким прожектором часами, не имея возможности даже зажмуриться или отвернуться... Наверное, глаза болели невыносимо. А ещё здесь было холодно. Восемнадцать градусов. Воздух сухой — фильтры вытягивали из него всю влагу, подавляя инфекции. Юдзу сделал шаг к настенной панели управления. Охранник проводил его равнодушным взглядом, но промолчал. Несколько касаний — и резкий белый свет потускнел до мягкого, лампового. В палате сразу стало как-то спокойнее. Он прибавил пару градусов тепла, чуть увеличил влажность — ровно столько, сколько разрешали нормативы. Кондиционер загудел тише. Юдзу уже хотел отойти, но привычка цепляться за детали заставила его задержаться. Контейнер с водой. Полный. Он замер, прикидывая в уме: взрослому мужчине нужно минимум полтора литра в день, особенно на препаратах — те сушат слизистые. А здесь, похоже, не пили давно. Других напитков не дают. Значит, либо не хотел, либо не мог. Он потянулся проверить подачу — и замер. Трубка болталась сбоку, отсоединённая от крепления. Кончик разлохмачен, будто его грызли. «Господи, — подумал он. — Он даже не мог дотянуться». Полный контейнер. Сухие губы. Сколько? Шесть часов? Двенадцать? Дверь отъехала с тихим шипением. Вошёл профессор. — Свет поменял? — он подошёл, мельком глянул на панель. — Хорошо. А с водой что? Юдзу указал на трубку. Леон проследил за его рукой, замер на секунду. — Чёрт. Подошёл ближе, взял оборванный конец, осмотрел. Потом перевёл взгляд на губы пациента — сухие, в трещинах. Ничего не сказал, но желваки заходили. — Давно? — Не знаю. Контейнер полный. Часов двенадцать, не меньше. Лицо Леона начало стремительно краснеть. — Двенадцать часов... — процедил он сквозь зубы. — Кто дежурил ночью? Эми и Том? Я же говорил старшей не ставить эту парочку в одну смену! У них в голове что угодно, кроме протоколов! Молодец, что заметил, Юдзу. Замени подачу воды, а я пойду оформлять им выговор! Юдзу подсоединил новую трубку и всё думал: почему? Не закричал, не потребовал, даже не намекнул. Просто лежал и терпел. Что это — гордость? Упрямство? Привычка к боли? Аккуратно подсоединил новый шланг и закрепил его так, чтобы мундштук оказался у самых губ пленника — тому даже не нужно было поворачивать голову. Пустошевец не сводил с него глаз, но как только Юдзу сделал шаг назад, он приоткрыл сухие губы, захватил трубку и начал медленно, размеренно пить. Кадык тяжело задергался. — Начинаем, — выдохнул Леон через пару минут, надевая перчатки. — Давай лоток. Начали с перевязки. Леон снимал старые бинты — те отходили с трудом, прилипая к ране, и Юдзу каждый раз ждал, что пациент дёрнется или застонет. Но тот молчал. Только дышал тяжело, сжимая челюсти, и на шее канатами проступали мышцы. Юдзу подавал инструменты — корнцанги, салфетки, антисептик — и старался не смотреть на рану дольше необходимого. Когда всё закончили, Леон кивнул на капельницу. — Антибиотик. Дозировку глянь в планшете. Юдзу взял планшет. В строке профиля значилось: «Объект 01. Имя: Рэн. Статус: Лидер группировки "Стальные Псы"». Замер, глядя на экран. Пустошевский лидер. Человек, который управлял сотнями людей. С таким, наверное, нужно говорить особенно уважительно. Юдзу набрал препарат в систему. Теперь предстояло самое трудное — подойти вплотную. На расстояние вытянутой руки. Он помнил, что случилось с санитаром сегодня утром, и, нажимая на поршень, чувствовал, как предательски дрожат пальцы. Остановился у кровати. Пустошевец перевел на него взгляд — тяжелый, колючий. В серых глазах читалась готовность убивать. У Юдзу пересохло во рту. Сердце бухнуло где-то в горле, а ладони стали влажными. Но он заставил себя не отвести глаз. Смотрел прямо, хотя внутри всё сжималось. — Господин Рэн... могу ли я? Мне нужно проверить катетер. Голос не дрогнул. Мужчина не реагировал. Только смотрел на него, сканируя каждое движение, но не ответил и не дернулся. Восприняв это как согласие, Юдзу аккуратно взял его тяжелую, покрытую татуировками руку. Осмотрел вену вокруг пластикового порта — воспаления не было. Быстро протер клапан спиртовой салфеткой, подсоединил трубку и настроил колесико инфузомата. Рэн не сводил глаз с его пальцев, но лежал абсолютно смирно. Закончив с капельницей, Юдзу снял показатели с мониторов: пульс чуть учащен, температура повышена. — Лихорадка, — констатировал Леон. — Простыни насквозь мокрые. Юдзу, давай на ту сторону. Нужно менять белье и проверить спину на пролежни. Юдзу прекрасно понимал: это самое неприятное — лежать беспомощным, пока чужие люди перекатывают тебя с боку на бок. Поэтому он снова аккуратно наклонился к мужчине и произнес спокойным тоном, объясняя каждое свое действие: — Господин Рэн, я понимаю, что это неприятная процедура, но нам нужно сменить белье. Придется перевернуться. Плечо может болеть, но мы постараемся сделать всё быстро. Леон отстегнул фиксаторы на талии, оставляя руки и ноги привязанными. — На счет три. На меня, — скомандовал профессор. Они вдвоем уперлись руками в бок пленника. Тело пустошевца было обжигающе горячим от лихорадки, тяжелым, как литой свинец, и состояло из сплошных мышц. На счет «три» они повернули Рэна на здоровый бок. Юдзу быстро скомкал мокрую простыню и расстелил свежую, прохладную ткань. Затем они перекатили его обратно. Всё это время Рэн тяжело дышал, стискивая челюсти, но не сопротивлялся. Его взгляд неотрывно следил за каждым их движением. Он напоминал Юдзу загнанного зверя — умного, выжидающего, опасного. Когда профессор ушел, время потекло иначе — медленно, почти неподвижно, как капли раствора, одна за другой срывающиеся в трубку капельницы. Сначала Юдзу просто сидел на стуле у стены и следил за мониторами. Сатурация — в норме. Пульс — чуть учащен, но в пределах ожидаемого для лихорадки. Давление — стабильно. Он записывал показатели в карту каждые полчаса, и между этими записями не происходило ничего. Периодически подходил к капельнице — проверить, не образовался ли воздух в системе, не сместилась ли игла, не воспалилась ли вена вокруг катетера. Поправлял трубку, чтобы не перегибалась, и отходил обратно. В один из таких подходов он заметил, что лицо пациента всё ещё напряжено. Глаза были закрыты, но сна не было — только тяжелое, вымученное забытьё. Юдзу помедлил и повернулся к охраннику. — Простите, могу ли я ещё на уровень снизить освещение? Это не помешает камерам? Охранник, сидевший у двери, равнодушно пожал плечами: — В принципе не помешает. Меняй. Юдзу приглушил свет до минимума и чуть понизил температуру — ровно настолько, чтобы в палате стало прохладнее, но не холодно. Экран монитора мягко мерцал в полутьме, и больше ничего не нарушало тишину. Через несколько минут дыхание Рэна изменилось: стало глубже, ровнее. Пальцы, до этого сжатые в кулаки, чуть разжались. Юдзу не сразу поверил, но, сверившись с показателями, убедился: пациент действительно спал. Впервые за долгое время. Охранник у двери тоже задремал, уронив голову на грудь. Юдзу остался один в этом островке тишины. Мерно гудел кондиционер, тихо попискивал монитор, капли раствора срывались одна за другой. Он сидел на стуле у стены и просто смотрел, как поднимается и опускается грудь пациента. В этой палате, где ещё утром он боялся пошевелиться, теперь было почти мирно. Пустошевец проспал около пяти часов. Юдзу специально не подходил к нему в это время — он знал, что у таких людей сон чуткий, поверхностный, и любое прикосновение может его оборвать. Пусть спит. Во сне тело лечит себя быстрее. Когда Рэн проснулся — резко, мгновенно, как будто и не спал вовсе, — он был ужасно хмурым. Серые глаза смотрели исподлобья, челюсти были сжаты. Юдзу, заметив это, чуть прибавил свет, возвращая палате рабочий режим, но не стал комментировать ни сон, ни пробуждение. Вместо этого он открыл на планшете карту пациента и пробежался по последним записям. Питание. В графике зияли дыры: «Отказ», «Ел мало», «Отказ», «Принудительное кормление через назогастральный зонд». Когда Юдзу сопоставил записи с изначальными данными, картина сложилась тревожная. При поступлении пациент Рэн весил сто двадцать — здоровый, мощный мужик. Таким нужно много еды просто для поддержания, не говоря уже о восстановлении после ранения. А он за две недели потерял шесть килограммов. Программа подчеркнула цифры красным: дефицит калорий, замедление заживления, риск усиления лихорадки. Юдзу вздохнул. Когда-то на практике в гериатрии он впервые столкнулся с тем, что пожилые пациенты отказываются есть. Не из вредности — из страха. Кто-то боялся, что еда отравлена, кто-то просто не доверял персоналу, кто-то сдавался и ждал конца. Тогда он понял: с такими нельзя сюсюкать и нельзя давить. Нужно просто сесть рядом, на одном уровне, и показать — еда безопасна. Попробовать самому. Спокойно объяснить. Без жалости, но с уважением. Сейчас было то же самое. Только пациент — не старик. Взял контейнер со смесью, подошёл к кровати и сел на стул — не нависая, а так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Господин Рэн, — начал он негромко, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без напряжения, — я тут посмотрел ваши данные. Вы потеряли почти семь килограммов за две недели. Это очень много. Организму не хватает калорий, и он не справляется — лихорадка не отступает, раны заживают медленнее, слабость только нарастает. Он взял ложку, зачерпнул немного смеси и, встретив тяжёлый, недоверчивый взгляд, спокойно положил её в рот. Прожевал. Проглотил. — Немного пресно, — признал он, почти улыбнувшись. — Но точно не отравлено. Белки, углеводы — всё, что нужно, чтобы встать на ноги. Он отложил использованную ложку, взял чистую и подвинулся ближе. — Я понимаю, вам, наверное, не хочется. Но это ради вашего же здоровья. Если вы хотите однажды вернуться назад, в Пустошь, вам нужны силы. Если вы продолжите отказываться, завтра вас снова будут кормить через зонд в носу. Это больно, унизительно и травмирует слизистую. Давайте обойдемся без этого. Юдзу аккуратно зачерпнул ложкой жидкую смесь и, встретив всё тот же недоверчивый взгляд, спокойно произнес: — Я не буду торопить. Ешьте в своем темпе. Если захотите ещё — скажите, я добавлю. Рэн не ответил. Но когда Юдзу поднес ложку к его губам, он после короткой паузы приоткрыл рот. Проглотил. Снова нахмурился — не от отвращения, а скорее от унизительности самого процесса. Ложка за ложкой. Медленно, но без сопротивления. Когда первый контейнер опустел — это была обычная питательная смесь, — Рэн чуть перевел дыхание и посмотрел на него всё так же исподлобья, но уже без той звериной настороженности, что была в начале смены. — Ещё? — спросил Юдзу. Короткий кивок. Почти незаметный, но он его уловил. Юдзу взял второй контейнер и на секунду задумался. Он помнил, как сам пробовал эти смеси — из любопытства. Большинство были пресными, с каким-то овощным послевкусием. Но одна запомнилась — более густая, с выраженным мясным вкусом, что-то вроде протёртой курицы с овощами. Он тогда ещё подумал: вот это похоже на нормальную еду. Такую и здоровый мужик съест без отвращения. Он разогрел её в микроволновке — не до горячего, а до чуть тёплого, чтобы не обжигала горло. Потом, уже у кровати, взял чистую ложку, зачерпнул немного и, глядя Рэну в глаза, спокойно съел сам. — Вот эту я уже пробовал, — сказал он негромко. — Она ничего. Правда. Рэн смотрел на него всё с тем же тяжёлым, изучающим выражением, но когда Юдзу поднёс ложку, открыл рот без задержки. Второй контейнер ушёл быстрее первого — теперь он не просто терпел, а ел. По-настоящему, с голодным, сдерживаемым аппетитом. Ложка за ложкой, почти без пауз. Только когда на дне ничего не осталось, он отвернул голову. Он мысленно прикинул: около тысячи калорий, и почти всё — белок. Для такого организма это был отличный приём. Если и дальше пойдёт так же, потеря веса остановится через пару дней. Юдзу сделал пометку в планшете — «Пациент принял пищу добровольно. Два контейнера. Реакция спокойная» — и только тогда позволил себе выдохнуть. В коридоре уже слышались шаги — шла следующая бригада. Юдзу собрал контейнеры, поправил капельницу, окинул взглядом мониторы. Всё ровно. Он повернулся к охраннику: — Спасибо за смену. До свидания. Тот молча кивнул. У двери Юдзу обернулся. Рэн лежал всё так же, но лицо уже не казалось таким каменным. Не спал — просто смотрел в потолок. Юдзу чуть заметно кивнул ему — без слов, почти для себя, — и вышел. *** В ординаторской пахло кофе. Леон сидел за столом и, увидев Юдзу, отодвинул планшет с таким видом, будто тот сообщил ему что-то невероятное. — Тысяча калорий? Он съел тысячу калорий? И спал? Юдзу устало потёр глаза и кивнул. — Два контейнера. Съел всё. И уснул, когда я свет приглушил. Леон округлил глаза, потом шумно выдохнул и потянулся за кофейником. — Садись. Пей. — Он налил пластиковый стаканчик, подвинул его через стол. — Я, честно говоря, думал, ты просто пересидишь ночь без происшествий. Но ты превзошел мои ожидания. Он помолчал, глядя на студента поверх очков, и спросил уже мягче, с какой-то отеческой теплотой: — Страшно, наверное, было? Всё-таки дикарь из Пустоши. Юдзу взял стаканчик обеими ладонями, провёл пальцем по краю. Смотрел не на Леона — куда-то в сторону, в тёмный угол ординаторской. — Сначала — да. Очень. А потом я подумал... он же лежит связанный. Один. В чужом месте. Все вокруг — враги. Наверное, ему тоже страшно. Леон ничего не сказал. Просто смотрел на него — внимательно, без привычной иронии. Потом вздохнул и покачал головой. — Знаешь, Юдзу... у тебя очень доброе сердце. Медицина держится на таких, как ты, — добавил Леон негромко. — Не на протоколах. Не на оборудовании. А на добросовестных людях. Юдзу поднял глаза, не ожидавший такого. — Спасибо, профессор. А... когда следующая смена? Он встал, обошёл стол и по-отечески сжал тонкое плечо. — Больше тебе туда возвращаться не придётся. Деканат я предупредил. А в изолятор перевёл сотрудника из травматологии — парень крепкий, опыт работы с буйными есть. Так что, иди домой. Отсыпайся. Ты сегодня сделал больше, чем весь наш персонал за две недели. Юдзу кивнул, быстро допил кофе и вышел в коридор. Только там, в тишине, почувствовал, как накатывает усталость — тёплая, почти приятная. Смена закончилась. Он справился. *** Три дня прошли спокойно. Он закрыл часы практики, сдал отчёты и впервые за долгое время выдохнул. Вечером они с Лукасом собирались смотреть фильм — друг уже битый час выбирал между комедией и боевиком, засыпая сообщениями. Попкорн только закрутился в микроволновке, когда коммуникатор завибрировал красным кодом. — Да, профессор? — Прости, что дёргаю. — Голос Леона звучал устало, на фоне что-то пищало. — У нас проблема. Сотрудник из травматологии не справился. Пациент сорвался, швы разошлись. Никто не может подойти. Ты не мог бы?.. Юдзу посмотрел на нераскрывшийся попкорн, вздохнул и набрал Лукасу: «Прости... Сегодня отбой. Вызвали в ночную». Через двадцать минут он уже входил в шлюз — взъерошенный, в наспех накинутой форме. Леон ждал его там, сжимая пустую кружку из-под остывшего кофе. — Юдзу, спасибо, что пришёл. Я знаю, ты уже всё сдал и вообще не должен здесь быть. Он кивнул, стараясь не показывать, как колотится сердце. — Что мне делать? — Просто посиди в палате. При тебе в прошлый раз был спокоен — может, и сейчас сработает. Если что — сразу к двери. У палаты Леон приложил пропуск, и дверь с шипением ушла в стену. — Заходи, — сказал он громко, почти буднично. Юдзу шагнул внутрь и остановился, давая пациенту себя рассмотреть. Рэн лежал на кровати — всё такой же привязанный, всё с тем же тяжёлым взглядом исподлобья. Повязка на плече пропиталась свежей кровью. Он покосился на вошедшего, задержал взгляд на пару секунд — не дольше, — и отвернулся к стене. Юдзу не был уверен, но ему показалось, что мужчина его узнал. Он подошёл к стулу у стены — не к самой кровати, а чуть поодаль, чтобы не вторгаться в чужое пространство. Сел. Помолчал, собираясь с мыслями, и негромко произнёс: — Господин Рэн. Здравствуйте. Сегодня я ваш дежурный. Если что-то будет нужно — просто скажите. Ответа он не ждал. И не получил. Рэн лежал всё так же неподвижно, глядя в потолок, но веки его мелко подрагивали — точь-в-точь как в прошлый раз. Юдзу посидел ещё пару минут, просто наблюдая. Затем поднялся, подошёл к панели и без лишних слов сменил резкий белый свет на мягкий, ночной. Чуть прибавил тепла, убрал излишнюю сухость в кондиционере. Когда он обернулся, Рэн уже не щурился. Дышал ровнее. Пальцы, сжатые до этого в кулаки, медленно разжались. Леон, сидевший у двери, проводил его взглядом, потом поднялся и подошёл ближе. — Зачем ты меняешь настройки? — тихо спросил он. Юдзу чуть смутился, но ответил просто: — Свет бьёт прямо в глаза. Если лежать под ним часами... это, наверное, мучительно. Профессор посмотрел на расслабленное лицо пленника, помолчал, потом кивнул и вытащил планшет. Внёс пометку: ночной режим освещения и температуры отныне закрепить в протоколе для всех смен. Дальше он наблюдал. Юдзу тем временем вернулся на свой стул. Открыл карту пациента и, сверившись с записями, негромко произнёс: — Господин Рэн, я вижу, вам не меняли повязку больше суток. Если вы не против, профессор Леон осмотрит шов чуть позже. Хорошо? Леон устроился на втором стуле, у двери. Он не вмешивался и не комментировал, но взгляд его то и дело отрывался от планшета — туда, где у кровати сидел студент. Он смотрел и отмечал про себя каждую мелочь. «Господин Рэн». Надо же. Сам он за всё время ни разу не назвал пациента по имени. Объект 01. Пустошевец. Дикарь. А этот мальчишка запомнил. И теперь обращается уважительно. Спрашивает разрешения. Объясняет каждое действие. Леон снова взял планшет. Вносил в заметки целый свод правил для будущих смен. Обращаться к пациенту по имени. Предупреждать о манипуляциях. Объяснять, что именно будет происходить. Спрашивать, когда это возможно. Прошло около получаса. Кондиционер мерно гудел, монитор тихо попискивал. Рэн лежал неподвижно, но дыхание его стало ровнее, глубже. Леон поднялся, подошёл к мониторам, сверился с показателями и негромко сказал, уже без удивления, скорее констатируя факт: — Пульс снизился. — Ладно. Давай попробуем. Спроси насчёт шва. Юдзу подошёл к кровати. — Господин Рэн, швы разошлись. Профессор Леон хочет осмотреть. Вы позволите? Пауза. Долгий взгляд — на студента, потом на профессора. Короткий кивок. Леон выдохнул и взялся за инструменты. Когда всё закончили, он ушёл, и в палате стало тихо. Ночь потянулась своим чередом. Юдзу сидел у стены, поглядывая на мониторы. Чуть позже заметил в карте: ужин не тронут. Подошёл к холодильнику, выбрал несколько контейнеров, разогрел по очереди. По палате поплыл мягкий, почти домашний аромат мясного жаркое. Рэн открыл глаза. — Вы не ели больше суток. Я принёс ужин. Давайте попробуем. Юдзу, как и в прошлый раз, взял ложку, зачерпнул из первого контейнера и спокойно съел сам. — Вот этот — так себе, — признался он, чуть поморщившись. — Пресноват. Из второго тоже попробовал, уже другой ложкой. — А этот получше. Мясной, чувствуете? Рэн смотрел на него всё с тем же тяжёлым, изучающим выражением, но когда Юдзу поднёс ложку к его губам, послушно открыл рот. Ложка за ложкой — спокойно, без сопротивления. Первый мясной контейнер опустел. Юдзу взялся за второй, мясной. Рэн съел и его. Потом третий. Юдзу смотрел, как ложка исчезает за ложкой, и не мог отвести взгляд от хмурой складки между бровей. Пустошевец ел так серьёзно, будто решал сложную тактическую задачу. Юноша так и не понял, в какой момент рука потянулась за салфеткой. Просто взял и бережно, старательно вытер ему губы. А потом Юдзу замер, осознав, что только что сделал. Резко отдёрнул руку, отступил. — Простите... я не... я не должен был... Рэн открыл глаза. Посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. Молча отвернулся к стене и закрыл глаза. А Юдзу стоял, сжимая в пальцах салфетку, и чувствовал, как колотится сердце. Час спустя он уже сидел на своём стуле у стены и искоса наблюдал за пациентом. Рэн лежал, глядя в потолок, и между бровей у него снова залегла та самая складка. Сегодня он был особенно мрачен — возможно, сказались допросы, с которых его привели перед самой сменой. Захотелось его отвлечь. Достал планшет, воткнул наушник в одно ухо и запустил «Звёздные войны» — свой самый любимый фильм. На экране поплыли знакомые жёлтые титры, и юноша невольно расслабился. В какой-то момент поднял голову и увидел, что Рэн смотрит на экран, где разворачивалась космическая битва. Юдзу помедлил. Потом спросил, сам не веря, что делает это: — Хотите посмотреть вместе? Я могу выключить наушник и поставить планшет так, чтобы вам было видно. Рэн ничего не сказал. Но и не отвернулся. Юдзу воспринял это как согласие. Он отключил наушник, чуть уменьшил громкость — чтобы не привлекать охрану, — и пересел на стул поближе к кровати. Планшет поставил на тумбочку, развернув экраном к Рэну. Теперь они смотрели вместе. Юдзу тихо комментировал — не для Рэна, скорее для себя: «Вот сейчас будет сцена с Советом джедаев», «Это мой любимый момент». На середине фильма дыхание Рэна изменилось. Юдзу покосился на него и понял, что пациент спит — на этот раз крепко, глубоко, без напряжения в челюстях и пальцах. Он не стал выключать фильм — просто убавил громкость и оставил экран светиться в полумраке. Пусть спит. Когда под утро студент начал собираться, Рэн вдруг открыл глаза — сонно, медленно. Он посмотрел на Юдзу, на планшет, снова на Юдзу. Юноша смутился. — Извините, что разбудил. И... извините за фильм. Он правда скучный в середине. В следующий раз выберу что-нибудь получше. Обещаю. Рэн ничего не ответил. Юдзу неловко подхватил планшет и тихо вышел в коридор. За окном поднимался рассвет. *** Смены потекли одна за другой, сливаясь в ровную, почти убаюкивающую рутину. Леон договорился с деканатом, и Юдзу официально освободили от занятий. Теперь он приходил в изолятор каждую ночь — и каждую ночь всё проходило спокойно. Он кормил Рэна ужином. Менял повязки. Следил за капельницей. А потом садился на стул у стены, включал на планшете фильм — теперь он специально подбирал что-нибудь покороче и пободрее, чтобы пустошевец не заснул на середине, — и они смотрели вместе. Иногда он комментировал происходящее на экране. Иногда просто молчал. Рэн слушал. Или делал вид, что слушал. В любом случае, он не возражал. На третью ночь он спросил, не хочет ли тот ещё воды, и услышал тихое «Нет». От неожиданности чуть не выронил планшет. На пятую Рэн заговорил сам: «Долго ещё?» Юдзу не сразу понял, о чём речь, потом сообразил — о лечении. Ответил честно: пара недель, не меньше. Рэн выслушал, кивнул, и на этом разговор закончился. Вот тогда Юдзу и начал сомневаться. Он сидел у стены, смотрел на спокойно дышащего пациента и не мог понять: где тот зверь, о котором твердит весь персонал? Где агрессия, из-за которой санитары отказываются заходить в палату? Его Рэн был хмурым, молчаливым, иногда недоверчивым — но совершенно адекватным. Послушно ел. Давал менять повязки. Отвечал на вопросы. Нормальный пациент — сложный, но нормальный. «Может, всё дело в том, как с ним обращаются? — думал Юдзу. — Может, они просто не умеют найти подход?» Он поправлял сползшее одеяло, смотрел на расслабленное во сне лицо и почти убедил себя, что никакой опасности нет. Почти. *** К началу третьей недели Леон решил: хватит держать пациента пластом. Швы зажили нормально, мышцам нужна нагрузка. Ремни на дневных сменах ослабили — пусть хотя бы садится. В тот вечер Юдзу, заступив на смену, заметил перемену и сказал: — Господин Рэн, сегодня вам разрешили садиться. Хотите попробовать? Рэн посмотрел на него своим обычным тяжёлым взглядом, потом медленно, опираясь на здоровую руку, приподнялся. Мышцы дрожали, но он справился. Юдзу подложил подушку под спину и отступил. — Вот так. Теперь можете есть и пить без моей помощи. Рэн коротко кивнул — его привычное «да». Юдзу уже научился его читать. Настроение поднималось: пациент выздоравливал, хорошо ел, всё шло ровно. Он не учёл одного — вместе с силами возвращается и всё остальное. В один из вечеров он вышел за физраствором. Когда вернулся, охранник хмуро кивнул на кровать: — Тебя звал. Рэн лежал, глядя в потолок, но, заметив его, перевёл взгляд и коротко бросил: — Ссать хочу. Юдзу замер. Этим всегда занимались санитары. Но сейчас санитара рядом не было. — Я сейчас позову кого-нибудь... Подождите... — Нет. Ты. Он открыл рот, закрыл и понял: спорить бесполезно. Подошёл, отстегнул фиксаторы, помог сесть. Рэн уже двигался сам, но правая рука всё ещё была ограничена. Юдзу подал утку и уже отвернулся, когда понял: одной рукой брюки не расстегнуть. Пришлось помогать. Он наклонился, стараясь не думать о том, что делает, и потянул завязки. Ткань соскользнула вниз. Он невольно опустил взгляд — и тут же залился краской до корней волос. Член был крупный, тяжёлый, даже в спокойном состоянии. Тёмная кожа, толстая вена вдоль ствола. Юдзу не собирался разглядывать — взгляд сам зацепился, и этого хватило, чтобы щёки вспыхнули, а руки задрожали. Он быстро отвернулся, но было поздно. Рэн заметил. — Никогда такой не видел? — спросил он. Голос ровный, без насмешки, но с чем-то новым. Проверка. Юдзу не ответил. Он смотрел в стену и мечтал провалиться сквозь землю. Рэн закончил, и Юдзу, всё так же глядя в сторону, забрал утку. В палате повисла тишина. — Отсосёшь? — вдруг спросил Рэн. Тихо, почти лениво, будто речь шла о чём-то обыденном. Юдзу чуть не выронил утку. Уши горели так, что, казалось, их видно даже в полумраке. — Я... я сейчас вернусь, — выдавил он и вышел в коридор быстрее, чем собирался. За спиной было тихо. Но он всё ещё чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий и почему-то совсем не враждебный. Вот теперь он понял, как сильно ошибался. С этого момента всё и началось. Это могло быть началом чего угодно — Юдзу никогда не знал заранее, что последует. Иногда Рэн спрашивал что-то бытовое вроде: «Долго ещё меня тут держать будут?». А через минуту мог выдать что-то пошлое. Например, недавно он долго смотрел на него, а потом вдруг спросил: — Сколько тебе лет? — Двадцать два. — Тебя когда-нибудь трахали? Юдзу чуть не выронил планшет и молча отошёл к мониторам, чувствуя, как горят уши. А однажды, когда медик спокойно объяснял состав очередной инъекции, Рэн вдруг перебил: — Говоришь тихо. А подо мной бы орал. Рука с ампулой замерла в воздухе. Юдзу не нашёлся, что ответить. Пустошевец просто смотрел и ждал — без насмешки, но с тем самым тяжёлым вниманием, от которого становилось только хуже. Довольно быстро Юдзу заметил закономерность: при других он молчал. С Леоном, с санитарами, с охранником — ни слова. Но стоило им остаться наедине, начиналось. Сначала убеждал себя, что это не личное — просто у здорового мужика, привязанного к кровати, копится энергия. Что в Пустоши так общаются все. Что на его месте мог быть кто угодно. Он даже решился спросить у санитаров — тех, что дежурили в дневные смены и иногда заходили в палату. Как Рэн ведёт себя с ними? — Да никак, — пожали плечами те. — Молчит. Раньше хоть огрызался, а теперь вообще будто нас нет. Юдзу поблагодарил и ушёл, чувствуя, как внутри неприятно сжалось. Значит, не со всеми. Значит, только с ним. Со временем он привык к комментариям и научился пропускать их мимо ушей, даже перестал краснеть. Просто работал и уходил к мониторам. А потом Рэну отвязали одну руку. Леон решил, что пациент стабилен и держать его полностью обездвиженным больше нет смысла. Днём правую руку освобождали от ремней — и он немедленно начал этим пользоваться. Началось с мелочи. Когда он наклонился проверить капельницу, Рэн коротко, сильно ущипнул его за бедро. В другой раз, поправляя повязку на плече, Юдзу слишком близко наклонился — и палец Рэна задел его сосок через ткань рубашки. Юдзу вздрогнул и выпрямился как ужаленный. — Чувствительный, — заметил Рэн. Юдзу промолчал. Отошёл на безопасное расстояние и продолжил работать. Он всё ещё убеждал себя, что это можно терпеть. Но в ту ночь всё изменилось… Он опоздал на полчаса — в соседнем блоке случилась экстренная реанимация, и Леон лично попросил его ассистировать. Когда пациента стабилизировали, Юдзу почти бежал к изолятору. Рэн ждал. Сидел на кровати — мрачный, напряжённый. Охранник вышел в уборную, и в палате больше никого не было. Юдзу стоял у стены, быстро вбивая что-то в планшет — время входа в смену, показатели, — когда услышал короткий скрип кровати. Обернуться не успел. Ладонь с замахом впечаталась в ягодицу — хлёстко, звонко, неожиданно. Он ахнул и резко обернулся. — Господин Рэн! Рэн стоял вплотную. — Упругая, — сказал он. Юдзу попытался отойти, но пустошевец перехватил его за запястье, дёрнул на себя. Вторая рука прошлась по талии, спустилась на бедро. — Сядь сюда. Потрись. Или рукой помоги. Юдзу бросил взгляд на его пах — под простынёй было очевидно, что он возбуждён. — Видишь? Из-за тебя. Третий день так. На этот раз Юдзу понял, что чаша его терпения переполнена. Молчать он больше не намерен. Вырвался, выбежал из палаты и сразу же направился в ординаторскую к профессору. Леон поднял голову от бумаг и, увидев взволнованного студента, понял, что что-то случилось. — Что? — спросил он устало. — Профессор, — Юдзу запнулся, подбирая слова, — я... так больше не могу. Он говорит мне... всякое. И сегодня он меня трогал. Леон снял очки и потёр переносицу. — Трогал. Как? Юдзу покраснел и опустил глаза. — Он... шлёпнул. По... пониже спины. А до этого — ущипнул. И каждую смену говорит похабщину. Я стараюсь не реагировать, но... — Юдзу, мне очень жаль, что ты столкнулся с таким ужасным поведением… Он тяжело вздохнул, откинулся в кресле и замолчал. Потом заговорил — тихо, устало, без привычного строгого тона: — Мальчик мой, я тебя очень прошу: не уходи. Не сейчас. Я знаю, что это звучит отвратительно. Но если ты уйдёшь — мы потеряем пациента. Он только-только начал восстанавливаться. Ты видел его карту: анализы улучшаются, вес перестал падать, он спит по ночам. Всё это — благодаря тебе. — Но он ведёт себя, как... — Как здоровый мужик, который три недели лежит привязанным к кровати, — перебил Леон. — У него гормоны, у него стресс, у него нет другого выхода. Я не оправдываю его. Но я не знаю, что с этим делать. Он помолчал и добавил тише: — Ты парень, Юдзу. Если бы ты был девушкой, я бы уже писал заявление. А так... — Он развёл руками. — Кому ты пожалуешься? Над нами только посмеются. Юдзу молчал, глядя в пол. Леон поднялся, подошёл к нему и положил руку на плечо. — Я обязательно поговорю с ним. Объясню: ещё одна такая выходка — и мы накажем его. Юдзу кивнул, не поднимая глаз. — Хорошо. Но если это продолжится — я ухожу. — Договорились, — сказал Леон. Юдзу вышел из ординаторской с электрошокером в кармане. Профессор выдал его без лишних формальностей — просто открыл сейф, достал устройство в сером пластиковом корпусе и положил на стол. — Инструктаж короткий: предохранитель снимаешь здесь, активируешь здесь. Бьет не смертельно, но парализует минут на десять. Если пациент снова начнёт распускать руки — не терпи. Применяй сразу. Я подпишу все бумаги задним числом. Ты имеешь право на защиту. *** Всю смену он держался на расстоянии. Еду поставил на тумбочку — Рэн уже ел сам. Юдзу сел на стул у стены, открыл планшет и принялся заполнять карту. Они не разговаривали. Прошло полчаса. Час. Два. Мониторы мерно попискивали, кондиционер тихо гудел, смену окутывала привычная ночная тишина. Рэн лежал и смотрел то в потолок, то на Юдзу. Тот чувствовал этот взгляд кожей, но не поднимал глаз. Наконец Рэн заговорил. Негромко, почти лениво: — Тебя когда-нибудь трахали? Юдзу замер. Пальцы в кармане инстинктивно сжали холодный пластик электрошокера. Он с раздражением выдохнул и ответил ровно, не отрываясь от планшета: — Это не относится к вашему лечению. Рэн будто не услышал. Помолчал и спросил другое — спокойно, без издёвки: — У тебя есть Верхний? Юдзу нахмурился. Слово было незнакомым. В Ковчеге такого термина не использовали — ни в медицине, ни в быту. «Верхний» — что-то про этажи, про расположение, про архитектуру. — Что это значит? Рэн посмотрел на него долго, изучающе, будто что-то прикидывая. Потом хмыкнул, отвернулся к стене и закрыл глаза. *** После этого разговора Леон дал ему выходной. Юдзу проспал до полудня, а потом ещё долго лежал, глядя в потолок. Слово «Верхний» не давало ему покоя. Оно звучало в голове снова и снова — пока он завтракал, пока шёл по коридору, пока листал новости на планшете. К вечеру он сдался. Оделся, вышел из дома и направился в университетскую библиотеку. Официально — взять справочники по травматологии. Реально — найти ответ на вопрос, который не должен был его волновать, но волновал. Секция межкультурной коммуникации и этнографии находилась на третьем этаже, в дальнем крыле. Здесь было тихо, пусто и пахло старой бумагой. Юдзу провёл пальцем по корешкам и вытащил несколько томов по социологии Пустоши. Первые страницы не сообщили ничего нового — суровый климат, короткая продолжительность жизни, культ силы. Но чем дальше он читал, тем больше мрачнел. Отношения в Пустоши строились не на равенстве, а на иерархии. Верхний — не просто старший партнёр. Это человек, который отвечал за жизнь, безопасность и благополучие Нижнего. Он имел право требовать, но и обязан был защищать. Нижний не имел права отказать Верхнему в близости, но и Верхний не мог просто выбросить Нижнего, когда тот становился неудобен. Это был закон — древний, жестокий, но работающий. Он заменял собой брак, договор и клятву. Юдзу читал про Последнее Милосердие. Про то, как стариков, ставших обузой, убивали их собственные дети — не из жестокости, а из сострадания. Смерть от руки кровного родственника считалась почётной. Она избавляла от мучительной гибели от голода, болезни или зубов хищников. Юдзу закрыл книгу и долго сидел, глядя в одну точку. *** На следующую смену он пришёл спокойным. Даже слишком. Электрошокер всё ещё лежал в кармане. Юдзу проверил мониторы, поправил капельницу, поставил ужин на тумбочку. Сел на стул. Рэн долго молчал. Потом спросил: — Ну? Ты прочёл? Юдзу поднял голову и встретил его взгляд. — Прочёл. — И? У тебя есть Верхний? Юдзу вспыхнул. Щеки и шея загорелись от стыда и возмущения, которое копилось в нем с самого похода в библиотеку. — У нас в Ковчеге такое не практикуют! — выпалил он, судорожно прижимая к груди планшет, словно щит. — Это... это противоестественно! Отношения между мужчинами запрещены законом! Это нарушение базовой морали и демографических норм! Он задыхался от собственного возмущения, слова сыпались из него пулеметной очередью: — И даже если бы... У нас отношения строятся на равноправии! А не на том, что один человек владеет другим, как животным! Рэн выслушал эту отчаянную, дрожащую лекцию, не перебивая. Из всей этой панической тирады он вычленил ровно одно — самое главное. — Значит, нет, — произнёс он почти удовлетворённо. Откинул голову на подушку и закрыл глаза. Разговор был окончен. После этого Юдзу просидел всю смену как мышь под веником — тихий, настороженный, взъерошенный. Он бросал на Рэна короткие, почти обиженные взгляды: ну давай, скажи ещё что-нибудь, я готов, у меня электрошокер. Но Рэн молчал. Только иногда посматривал на него — без злости, скорее с каким-то ленивым любопытством. Казалось, его забавляло это молчаливое противостояние. Смена прошла тихо. Потом ещё одна. И ещё. Рэн перестал трогать, перестал комментировать. «Дай воды». «Поправь подушку». И всё. Юдзу решил, что сработал разговор с профессором Леоном. — Спасибо, что поговорили с ним, — искренне поблагодарил его Юдзу чуть позже в кафетерии. — Это правда помогло. — А? — Леон поднял голову от планшета, пытаясь сообразить, о чём речь. — Ну, вы поговорили с господином Рэном. Он прекратил... домогаться. И вести себя... ну, вы понимаете. Это правда помогло. Профессор рассеяно покрутил пальцами в воздухе, надеясь, что жест сойдёт за объяснение. — Ну, с пустошевцами надо просто жестко... Без церемоний. Ты понимаешь. Юдзу, кажется, понял. А Леон — нет. Когда студент ушёл, он ещё пару минут сидел с непроницаемым лицом, пытаясь осознать, что это сейчас было. *** После того разговора всё постепенно вошло в свою колею. Рэн перестал распускать руки, Юдзу перестал шарахаться от каждого движения. Смены потекли одна за другой — спокойные, почти рутинные. Пациент выздоравливал, анализы улучшались, и единственной проблемой оставалась еда. Кормили в Ковчеге синтезированными брикетами — полезно, сбалансированно, но для Рэна безвкусно до отвращения. Он ел через силу, а то и вовсе отказывался. А потом случился видеозвонок. Вернее, пока только запрос. Псы вышли на связь через нейтральных посредников и потребовали подтверждения, что их Лидер жив. Через две-три недели должен был состояться сеанс связи с его людьми, и к этому моменту пациент должен выглядеть здоровым. Леону устроили выговор. Пациент по документам скинул десять килограммов — это выглядело не как лечение, а как пытка голодом. «Хотите, чтобы нас обвинили в нарушении протоколов содержания пленных?» — орали сверху. Профессор вернулся от начальства красный от злости, но с готовым решением: естественная еда. Выбил замену через службу снабжения в рекордные сроки. В рационе появились корнеплоды, вяленое мясо, твердые крупы, хлеб. Там даже появились фрукты. Рэн молча откладывал их. Каждый вечер на тумбочке лежали то ягоды, то дыня, то хурма. Юдзу привык. Но сегодня там лежало яблоко — настоящее, не из концентрата. — Ешь. — Приказал ему Рэн, как только он вошел на смену. — Ого... спасибо… Юдзу откусил кусочек и зажмурился. Вкус был ярким, живым, совершенно нездешним. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. *** Леон не остановился на замене питания. Он понимал: одной едой дело не поправишь. Мышцы требовали работы. Поэтому вместе с новым рационом он подписал разрешение на двигательную активность — прогулки по коридору, занятия в спортзале, всё под охраной. Когда Рэну сообщили об этом на утреннем обходе, он не проронил ни слова. Но пальцы, лежавшие поверх простыни, чуть дрогнули. В спортзале — пыльном, пропахшем железом, — он огляделся, подошёл к турнику и подтянулся пятнадцать раз. Плечо ещё болело, но он не обращал на это внимания. Потом перешёл к груше — и принялся обрабатывать её с такой молчаливой, методичной яростью, что охранники у дверей нервно переглянулись, покрепче перехватив электрошокеры. Юдзу сидел на скамейке у стены, делая вид, что заполняет карту. На самом деле он просто смотрел. Зрелище завораживало: человек, который ещё месяц назад не мог поднять ложку, двигался с силой и точностью, от которых захватывало дух. Через десять дней регулярных тренировок Рэн начал набирать вес. Осунувшаяся резкость черт сгладилась, плечи снова раздались, мышцы налились знакомой тяжестью. Прогулки во внутреннем дворике стали их привычной частью дня. Крошечный квадрат между бетонных стен, чахлые кусты, потрескавшийся асфальт — и открытое голографическое небо над головой. В первый раз Рэн замер на пороге, вдохнул ветер и застыл почти на минуту, глядя вверх. Юдзу наблюдал со скамейки и не знал, о чём он думает. Может, вспоминал Пустошь. Охранники держались у дверей. Рэн ходил по периметру, изредка бросая короткий взгляд через плечо — проверял, здесь ли Юдзу. Убедившись, продолжал идти. За месяцы в изоляторе он оброс. Волосы отросли ниже ушей, щетина превратилась в короткую бороду, и выглядел он теперь не как пациент, а как человек, который вот-вот вернётся в свою стихию. Пришёл приказ: обрить его машинкой — быстро, надёжно, под шокерами, чтобы не дёргался. Леон вызвал Юдзу к себе в тот же день. — Слушай, он тебя не трогает. Возьми ножницы, подровняй ему хотя бы виски и бороду. А то он уже на медведя похож. Юдзу кивнул, хотя внутри всё сжалось. Одно дело — менять капельницы. Другое — стоять с открытым лезвием у горла человека, который может убить одним движением. Он вошёл в палату. Рэн сидел на стуле, скрестив руки на груди. Охранник у двери напряжённо положил ладонь на дубинку. — Мне сказали... привести вас в порядок, — сказал Юдзу, ставя лоток на столик. Рэн перевёл взгляд с ножниц на бритву, потом на Юдзу. Ничего не сказал. Просто откинулся на спинку стула, запрокинул голову и закрыл глаза, открывая горло. Юдзу начал стричь. Ножницы тихо щёлкали, тёмные пряди падали на пол. Закончив, выдавил на ладонь пену и нанёс на скулы, подбородок, шею. Под пальцами — напряжённые мышцы, которые медленно, почти незаметно расслаблялись от этого монотонного, бережного прикосновения. — Чуть выше подбородок. Рэн послушно приподнял голову. Лезвие скользило в миллиметре от сонной артерии, а он сидел с закрытыми глазами, совершенно спокойный. Юдзу работал молча, стирая пену влажным полотенцем и снова проходясь лезвием, чтобы не оставить ни единого пореза. Закончив, тщательно вытер лицо. Под бородой обнаружился глубокий шрам на скуле и жёсткая, волевая линия подбородка. — Готово. Рэн провёл ладонью по гладкой коже и коротко кивнул. — Нормально. Высшая похвала. Щетина росла быстро, и каждые три дня Юдзу приносил пену и бритву. Рэн садился на стул, откидывал голову и закрывал глаза — спокойно, почти расслабленно. Юдзу наносил пену, массировал скулы, подбородок, короткими движениями снимал щетину. В эти минуты исчезало всё: охрана у двери, белые стены изолятора, целый Ковчег. Только дыхание, тишина и мягкие, бережные прикосновения. Оба ждали этих дней, хотя ни один не сказал бы об этом вслух. *** Однажды Юдзу пришёл на смену серым от недосыпа. Экзамены, бессонные ночи, бесконечные дежурства — он едва держался на ногах. Рэн заметил это сразу. Когда Юдзу потянулся к капельнице, он перехватил его за запястье. — Сядь. — Что? — Сядь, — повторил Рэн и кивнул на кресло в углу. — Закрой глаза. Я ничего не разнесу. Спи полчаса. — Но... — Я сказал. Юдзу хотел возразить, но сил не было. Он сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Через минуту он уже спал. Рэн сидел на койке и смотрел на дверь. Он знал, что охрана делает обход каждые полчаса. У него было ровно двадцать пять минут, чтобы он хотя бы немного отдохнул. Когда Юдзу проснулся, за окном начинало сереть. Рэн сидел в той же позе — прямой, напряжённый, как сторожевой пёс. Юдзу моргнул, пытаясь сообразить, сколько прошло времени. — Вы... вы меня разбудили бы. — Ты спал всего ничего. Лежи ещё. Юдзу сел прямо, чувствуя, как отступает усталость. И вдруг осознал: Рэн не просто заметил, что ему плохо. Он молча взял на себя заботу — без просьб, без ожидания благодарности. Какой же он дикарь после этого? Дикари так не делают. *** Рэн курил почти каждый день. Юдзу старался держаться подальше — астма не прощала табачного дыма. Однажды, заметив, что он в очередной раз отходит к двери, Рэн нахмурился: — Дым не переносишь? — Астма. Не могу рядом стоять. Он кивнул, глянул на сигарету и затушил её о подошву. — Иди сюда. Всё. — Я не просил вас бросать. — Я не спрашивал. Юдзу сел рядом. Почти плечом к плечу. И в этом было что-то новое. Что-то, чему он пока не мог найти название. *** Был месяц, когда в Ковчеге гоняли холодный воздух и включали искусственный снег — по традиции, оставшейся от старого мира. Из вентиляции тянуло холодом, в воздухе кружились редкие белые хлопья и таяли, не долетая до асфальта. Но Рэн каждый раз замирал, когда видел его. Стоял посреди дворика, запрокинув голову, и смотрел, как хлопья падают и исчезают. Юдзу понял: он никогда не видел снега. Вообще. — В Пустоши, наверное, всё по-другому, — сказал он однажды, когда они сидели на скамейке и смотрели на очередной «снегопад». — У нас после бурь небо чистое, — негромко произнес Рэн. — Видно всё. До края. Юдзу представил себе это: бескрайнее, живое небо Пустоши, усыпанное звёздами, которые не нарисованы и не спроецированы. — Наверное, это красиво. — Да, — подтвердил Рэн. — Как-нибудь свожу тебя в Долину Звездопадов. Юдзу почувствовал, как внутри разливается странное, щемящее чувство. Это была ложь. Он понимал это. Никакой Долины Звездопадов не будет — ни для него, ни для них. Он никогда не попадёт в Пустошь, а Рэн никогда не останется в Ковчеге. Их миры не пересекутся за пределами этого изолятора. Но это было и приятно. Так приятно, что хотелось верить. — Хорошо, — сказал Юдзу и засмеялся. — Буду ждать. *** К четвёртому месяцу Рэна уже не держали взаперти круглые сутки. Служба безопасности наконец сообразила, что держать в камере одного из лучших тактиков Пустоши и не использовать его знания — глупо. Началось с малого: пару раз попросили взглянуть на карты, оценить маршруты караванов. А потом случился тот самый день, когда его вызвали срочно. В аналитическом отделе бились над операцией против банды мародёров, которые уже несколько недель грабили приграничные караваны и нападали на патрули. Уйти уходили через каньон, и ковчежцы никак не могли перехватить их там — слишком хорошо знали местность. Рэн взглянул на карту, на отметки и сказал: «Там не один каньон. Есть ещё два сухих русла с восточной стороны, на карты не нанесены. Они уходят через них». Операция прошла чисто. Мародёров взяли на выходе из русла, которого никто не ждал. После этого отношение к пленнику изменилось окончательно. Его перевели в новую палату — больше, светлее, с нормальной кроватью и затемнёнными окнами. Там даже стоял стол и два стула. Рэн воспринял это молча, как и всё остальное, но Юдзу видел: он стал спокойнее. Для него же главной радостью этого перевода стало другое. На пост охраны нового сектора перевели Лукаса. Теперь их смены часто совпадали. Для студента, вымотанного напряженной атмосферой изолятора, присутствие лучшего друга стало глотком свежего воздуха. Они виделись в коридорах, обменивались новостями, обсуждали популярные киноновинки и будни. Рэн, кажется, заметил это сразу. Однажды, когда Юдзу, ещё улыбаясь после разговора, вошёл в палату, он вдруг спросил: — Кто этот кудрявый? Юдзу замер у двери. — Лукас? Это мой друг. Мы с детства вместе. — Друг, — повторил Рэн. Слово прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и вкус ему не понравился. Юдзу не понял, к чему это, и на всякий случай добавил: — Мы как братья. Рэн не ответил. Отвернулся к стене. Но Юдзу чувствовал, как что-то изменилось в воздухе — будто в палате стало теснее. Официальное объявление о возврате пришло на следующий день. Юдзу задержался в коридоре — нужно было заполнить карту, — и тут на него налетел Лукас. — Слыхал? Всё, забирают твоего дикаря! — Он обнял Юдзу за плечи и встряхнул. — Это ж праздник! Ты теперь свободен, понимаешь? Никаких ночных дежурств, никакого изолятора. Будем фильмы смотреть, в парк ходить, нормально есть, а не эту больничную баланду. Я уже список составил, что мы пропустили! Юдзу попытался улыбнуться. Губы слушались плохо. — Список, да... Это хорошо. — «Это хорошо»? — Лукас нахмурился. — Ты чего такой? Эй, ты вообще меня слышишь? Он положил руку Юдзу на плечо — широкую, тёплую, привычную. Наклонился, заглядывая в глаза. И в этот момент Юдзу почувствовал чужой взгляд. Тяжёлый. Прожигающий. Он обернулся — никого. Только пустой коридор. Когда он вошёл в палату, Рэн сидел на кровати. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудит вентиляция. Пустошевец не двигался. — Господин Рэн, я слышал новости — обмен согласован, вас возвращают, представляете? Тишина. Он продолжал, уже нервничая: — Транспорт готовят, дату должны объявить со дня на день. Вас, наверное, ждут там... в Пустоши. Рэн медленно поднял голову. Посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. И спросил: — Ты рад? Юдзу растерялся. Вопрос застал его врасплох. — Не знаю... Но вы ведь, наверное, хотите домой? Рэн не ответил. Долго смотрел на него, а потом произнёс: — Я тебя полгода не трогал. Мог схватить и трахнуть в первую же неделю. Никто бы не успел. Но я не стал. Ждал. Юдзу побледнел и отступил на шаг. Тот продолжал, глядя в упор: — Последняя неделя. Дашь сейчас? Он вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. — Нет... я не... нет. Рэн помолчал, потом кивнул на дверь: — Из-за него? Тебя трахает он? — Что? Нет! Тот замолчал. Подошёл ближе, остановился в шаге. И заговорил иначе — тише, почти без давления: — Юдзу, поедешь со мной. Будешь моим медиком. Лазарет отстрою — лучше этого. Всё, что хочешь. Юдзу посмотрел на него и покачал головой. — Нет, я не могу так. Моя жизнь здесь... у меня тут тётя...учёба… Что-то сломалось в лице Рэна. Оно стало чужим. Застывшим. — Иди сюда. Голос ровный. Металлический. Он не повысил голос. Но по спине у Юдзу пробежал холод. Он понял: если сейчас не уйти — будет поздно. Рванулся к двери. Но его перехватили. Резко, жёстко, без усилий — как куклу. В следующую секунду он уже был впечатан спиной в стену. Запястья заломлены вверх. Юдзу всхлипнул, попытался вырваться — но его уже вдавили в стену, и в ту же секунду он почувствовал, как по шее прошёлся язык. Горячий, влажный, от уха до ямочки над ключицей. Он задрожал, попытался отстраниться, но его держали крепко. Зубы прикусили кожу — не глубоко, но ощутимо, и он ахнул, зажмурившись. Новый укус, чуть ниже. Язык снова прошёлся по следу, будто пробуя на вкус. Халат задрался, горячая ладонь скользнула под ткань и сжала задницу. Юдзу стоял, вжавшись в стену, и не мог понять: кричать, вырываться или просто замереть и ждать, пока это закончится. — Пустите! Рэн не слушал. Ладонь скользнула глубже, в трусы, обхватила член, сжала мошонку — грубо, по-хозяйски с такой силой, что Юдзу ахнул и подался вперёд, но его грубо прижали обратно, продолжая сжимать, мять, ощупывать. Пальцы прошлись между ягодиц, задержались на входе. Юдзу зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. На глазах выступили слёзы от осознания собственной беспомощности. Резкий хват за волосы. Рванули голову назад, и зубы вонзились в плечо. В то самое место, которого касался Лукас. Кожа лопнула. Юдзу закричал от боли. Кровь потекла по руке, закапала на пол. В коридоре уже гремели шаги. Рэн разжал челюсти, провёл языком по ране. Окровавленным ртом прижался к его губам, размазывая кровь по лицу. — Я вернусь. И ты это знаешь. Дверь грохнула. Лукас рванулся первым — с рёвом, с кулаками. Рэн тут же перехватил его за горло. Впечатал в стену — раз. Ещё раз, уже с хрустом — нос сломался, кровь хлынула на губы и подбородок. Конвоиры навалились сзади, заломили руки. Он уже не сопротивлялся. В дверях обернулся. Нашёл взглядом Юдзу — тот сидел у стены, зажимая плечо, бледный, дрожащий. Рэн посмотрел на него — долю секунды, не больше — и одними губами, почти беззвучно произнёс: — Жди. Дверь захлопнулась. Кровь капала на кафель. Его звали по имени. Кажется, Леон. Кажется, Лукас. Кто-то тряс за здоровое плечо, пытаясь привести в чувство. Санитары уже суетились рядом, разматывали бинты, подсовывали носилки. Лукаса усадили у противоположной стены, прижали тампон к лицу. А Юдзу смотрел на дверь, за которой исчез Рэн, и не слышал ничего — только этот шёпот, застрявший в ушах. Их госпитализировали в разные палаты. Лукасу вправили нос и наложили гипсовую повязку, Юдзу зашили плечо — рваная рана, долгая операция, несколько дней на антибиотиках. Он лежал, смотрел в белый потолок и ни о чём не думал. Мысли приходили обрывками — и уходили, не задерживаясь. О том, что Рэна увезли, он узнал от медсестры. Она сказала это между делом, поправляя капельницу: «А того дикаря вчера отправили. Обмен прошёл». Юдзу кивнул. Закрыл глаза. И всё. Ничего больше. Первые дни после выписки он просто лежал дома. Вставал, только чтобы поесть или сходить в душ. Тётя не трогала его, только иногда садилась рядом и молча гладила по голове. Однажды вечером пришёл Леон. Юдзу слышал из своей комнаты, как профессор говорит с тётей на кухне. Голос был сдавленный, почти срывающийся: «Я должен был его защитить. Я виноват перед вами. Простите меня». Тётя заплакала. Леон ещё долго сидел у них на кухне, сгорбившись над чашкой остывшего чая. Потом пришли бумаги. Компенсация. Юдзу подписал, не вчитываясь. Тётя смотрела на его плечо — на багровый, ещё не заживший шрам — и глаза её снова наполнялись слезами. Врачи сказали: можно убрать лазером. Юдзу пожал плечами. Не сейчас. Он вообще ничего не хотел сейчас решать. Всё вернулось. Смены. Планшеты. Лукас на посту, с чуть кривоватым после перелома носом и теми же шутками. Леон пил кофе литрами и орал на новых практикантов. Юдзу работал. Хорошо работал — спокойно, чётко, без лишних движений. Ему даже сказали, что он стал собраннее. Серьёзнее. «Повзрослел», — бросил как-то Леон и виновато отвёл глаза. Шрам на плече зажил и превратился в белёсый неровный след. Жизнь шла. Ровно. Без потрясений. Как будто ничего и не было. Только в тишине пустого коридора ему иногда казалось, что он слышит шаги за спиной. Но он не оборачивался. Просто шёл дальше.