Метка

Шаг за угол — и из полумрака метнулась тень. Юдзу не успел даже понять, что происходит, как резкий рывок увлёк его в сторону, в темноту ниши. Одновременно с этим чужая ладонь накрыла рот, обрывая вдох. Сердце рухнуло в пятки. Тело среагировало раньше разума — он дёрнулся, забился, попытался вырваться, но держали крепко, прижимая к себе. Перед глазами вспыхнули обрывки: темнота, чужие руки, невозможность вдохнуть — как тогда. Паника захлестнула с головой. — Тихо, тихо! Юдзу, это я! — знакомый голос пробился сквозь шум в ушах. — Прости, прости, я не хотел пугать! Хватка ослабла. Юдзу заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Лукас. Это был Лукас — взъерошенный, испуганный не меньше его самого, с виноватым лицом. — Я увидел медсестру в коридоре, пришлось спрятаться, — зашептал он быстро, всё ещё придерживая Юдзу за плечи. — А ты как раз шёл прямо на неё. Я дёрнул тебя, не подумал. Прости. Ты как, дышишь? Юдзу шумно выдохнул и, не сдержавшись, ударил его кулаком в плечо — не сильно, но ощутимо. — Лукас, дурной! — выдохнул он. Голос дрожал. — Ты меня испугал! — Прости. — Лукас потёр плечо, но не улыбнулся. Вместо этого он заглянул Юдзу в глаза, и голос его стал тише, серьёзнее: — Слушай... Тебя в последнее время постоянно дёргают. У тебя точно всё в порядке? Юдзу открыл рот, но слова застряли в горле. Лукас держал его за плечи, не отпускал. А потом — словно толща воды сомкнулась над головой — нахлынуло всё разом… Первые дни здесь прошли как в тумане: кровь, мазки, давление, анализы. Юдзу терпел. Ему казалось, что самое страшное позади — он вернулся, он дома, он в безопасности. А потом его вызвали в отдельный кабинет — не тот, где обычно мерили температуру, а другой, в конце коридора, с отдельной кушеткой и холодным светом ламп. Врач оказался мужчиной. Немолодой, с сединой на висках и глубокими складками у рта — такие бывают у людей, которые много лет работают с пациентами и давно разучились удивляться чему бы то ни было. Он закрыл дверь, жестом указал Юдзу на кушетку и сказал: — Ложитесь на бок, лицом к стене. Колени подтяните к груди. Я постараюсь побыстрее. Юдзу подчинился. Пока он развязывал больничные брюки, пальцы дрожали так, что он едва справился с завязками. Он уставился в белую стену перед собой. Холодное прикосновение, короткое давление — и всё. Врач работал молча, не комментируя. — Одевайтесь, — сказал он через минуту и отошёл к раковине мыть руки. Юдзу сел на кушетку, поправил одежду и замер, не зная, куда девать взгляд. Мужчина вытер руки, подвинул стул и сел напротив. — Студент Юдзу, — начал он спокойно, — я не буду ходить вокруг да около. Вы ведь и сами медик, поэтому я скажу как есть. Характер микротравм указывает на то, что в период плена вы регулярно подвергались анальному проникновению. Это видно по состоянию слизистой и тонусу сфинктера. Он сделал паузу, давая Юдзу время переварить услышанное. — Кроме того, в ваших анализах, а именно в ректальном мазке, обнаружены бактериальные штаммы, нехарактерные для жителей Ковчега. Сами по себе они не опасны, но нам нужно провести курс терапии, чтобы исключить риск передачи другим. Юдзу смотрел в пол. Щёки горели. Он знал, как работают эти анализы — лучше, чем кто-либо другой, — и от этого было только хуже. Врач помолчал, потом добавил уже мягче: — Я понимаю, что это непростой разговор. И я не буду спрашивать больше, чем требуется по протоколу. Но мне нужно, чтобы вы понимали: всё, что здесь происходит — это не наказание и не допрос. Всё это ради вашего же блага. Он протянул планшет с открытой анкетой. — Здесь несколько вопросов. Только то, что нужно для назначения терапии. Заполните, пожалуйста, в своём темпе. Я подожду. Юдзу взял планшет дрожащими пальцами. Экран был прохладным, с чёткими чёрными буквами. Первый вопрос гласил: Для назначения панели инфекционной безопасности уточните источник семенной жидкости и микротравм: — Гражданин Ковчега — Местный житель Пустоши — Неизвестный источник Он сглотнул. Палец завис над экраном. На секунду мелькнула глупая, трусливая мысль — соврать. Сказать, что контакт был с ковчежцем. Это избавило бы его от дополнительных процедур, от этого пристального внимания, от всего. Но он тут же вспомнил: бактериальные штаммы уже нашли. Врач только что сказал ему об этом — вежливо, профессионально, но смысл был однозначен. Врать бесполезно. Поставил галочку напротив «Местный житель Пустоши». Следующий вопрос: Частота контактов: — Единичный случай — Регулярный характер (несколько раз в месяц) — Систематический характер (один и более раз в неделю) Юдзу замер. Рука дрогнула. Он вспомнил первую ночь. Вспомнил, как потом это повторялось снова и снова — не каждую ночь, но почти. Он поставил галочку напротив «Систематический характер». Третий вопрос: Характер контакта: — Добровольный — Принудительный с применением физической силы — Принудительный под давлением обстоятельств (угрозы, шантаж, злоупотребление властью) Вот здесь он застрял надолго. Первые ночи — однозначно насилие. Он помнил страх, угрозы в адрес Лукаса, помнил, как не мог дышать. Но потом... Последняя неделя была другой. Он сам тянулся к Рэну, сам отвечал. Поставить галочку напротив «Принудительный с применением силы» — значило бы солгать о последних днях. Но и «Добровольный» не подходил — после всего, с чего это началось. Он выбрал «Принудительный под давлением обстоятельств». Четвёртый вопрос: Использовались ли средства барьерной защиты? — Да, систематически — Да, эпизодически — Нет Юдзу усмехнулся про себя — горько, беззвучно. Какие средства защиты в Пустоши? Поставил «Нет». Пятый вопрос: Применялось ли в отношении вас физическое насилие, не связанное с сексуальным контактом (побои, удушение, связывание)? Он вспомнил пальцы Рэна на своём горле — в тот первый раз, когда Ганцу стало плохо. Поставил «Да». Последний вопрос: Нуждаетесь ли вы в беседе с психологом или психиатром для оценки посттравматического состояния? Юдзу задумался. Он не знал, нуждается ли он в профессионале на самом деле, но формальности требовали ответа. Решил поставить «Не знаю» — просто понимая, что от него не отстанут. Вернул планшет врачу, не поднимая глаз. Врач пробежался по ответам и кивнул — без осуждения, без лишних комментариев. — Спасибо. На основании этих данных вам будет назначен курс антибактериальной терапии и дополнительные осмотры раз в три дня. Это временная мера, пока мы не убедимся, что микрофлора полностью восстановлена. Он помолчал и добавил: — Если захотите поговорить — не обязательно со мной, с психотерапевтом или любым другим специалистом — вы знаете, где нас найти. Это не обязательство. Просто имейте в виду. Юдзу не помнил, как вышел из кабинета. Обнаружил себя уже в коридоре — спина прижата к стене, ладони холодные. Всё. Теперь это официально. — ...дзу! Юдзу, ты меня слышишь? Лукас. Тряс его за плечи и выглядел встревоженным. Юдзу моргнул раз, другой, и звук вернулся. — Прости, — выдавил он, проводя ладонью по лицу. — Немного устал и задумался. Меня постоянно вызывают из-за астмы… — Астма? — друг нахмурился. — Сильно обострилась? — Терпимо. Просто проверяют чаще. Лукас ещё секунду вглядывался в него, потом выдохнул и приобнял за плечи. — Ладно. Идём. — Куда? — На балкон. Я знаю дорогу. Там сейчас никого, а город видно — закачаешься. Они двинулись по тёмному коридору. Лукас шёл впереди — уверенно, явно не в первый раз. Пришлось обойти пост охраны через техническую лестницу. На последнем пролёте он толкнул незапертую дверь, и в лицо ударил прохладный воздух. Балкон оказался узкой площадкой с низкими перилами. Но вид отсюда открывался такой, что Юдзу замер на пороге. — Смотри! — Лукас ткнул пальцем вправо. — Наш район, школа, парк. Ночной Ковчег лежал перед ними как светящаяся карта. Жилые сектора уходили вниз террасами, увитые зеленью и подсвеченные мягким янтарным светом. Улицы переплетались светящимися линиями, монорельс бесшумно скользил над кварталами, а над всем этим возвышался прозрачный купол — огромный, почти невидимый, за которым мерцали звёзды. — А там спорткомплекс новый отгрохали, прикинь? Юдзу прищурился. И правда: школа, парк, а за ними — новый спортивный комплекс, огромный, с бассейном и скалодромом. Лукас уже строил планы, как запишется туда сразу после выхода, а он слушал и улыбался. Ветер на смотровой площадке был прохладным. Лукас облокотился на перила, глядя на огни сектора. — Юдзу. — М? — Я должен спросить. — он отвернулся, гипнотизируя взглядом огни внизу. — Тебя там... кто-нибудь трогал? — Нет. — сказал Юдзу. Голос прозвучал ровно. — А этот их лидер, у которого ты был. Он к тебе не лез? В груди что-то болезненно сжалось. Образ Рэна — его руки, его тяжелое дыхание, его хриплое «мой» — вспыхнул так ярко, что стало трудно дышать. — Я работал в лазарете, жил отдельно. Мы почти не пересекались. Лукас шумно выдохнул, напряжение в его плечах заметно спало. Он наконец повернул голову к нему. — Я так и думал. Я там с ума сходил, Юдзу. Расспрашивал каждого патрульного, пытался узнать про этого дикаря. Мне сказали, что у него вообще ни на кого не стоит. Но я должен был услышать это от тебя. Он помолчал. — А этот... Ганц? Юдзу покачал головой. — Ганц — очень достойный человек. Он меня защищал. — Да, я понял. Он мне тоже... нормальным показался. Мы с ним пару раз курили. — Ты куришь? — Там начал. — он виновато пожал плечами. — Уже бросаю. Они помолчали. Лукас опёрся о перила. — Нилла сейчас жестко таскают по допросам. Ты знал? Юдзу нахмурился: — Почему? — Потому что он там спал с ними. Говорит, что добровольно, за улучшенный паёк. — А ты? — тихо спросил Юдзу. — Ты же и там был популярен у девушек. Лукас криво усмехнулся и пожал плечами: — Врать не буду, пытались склонить. Пару раз предлагали очень хорошие условия. Но нет. — Он поморщился. — Я бы лучше сдох, чем позволил себе спать с пустошевцами. Он по-братски хлопнул Юдзу по плечу и оставил тяжелую, теплую ладонь лежать там, чуть сжав ткань куртки. — Я рад, что ты остался чистым, — просто сказал Лукас. — Что мы оба вернулись такими же, какими ушли. Юдзу сглотнул вставший в горле ком. Он кивнул, не найдя в себе сил ответить, и снова отвернулся к огням Ковчега, чувствуя себя самым грязным человеком на свете. *** На следующий день после разговора с Лукасом Юдзу проснулся с липким, удушающим чувством тревоги. Ощущение собственной грязи не отпускало. А что, если тётя узнает? А что, если кто-то из ребят или сам Лукас догадается? Он не выдержал. На плановом осмотре он посмотрел на лечащего врача — того самого немолодого мужчину с сединой, который проводил его первый, самый тяжелый осмотр. Как оказалось, его звали доктор Капур. Сжимая руки на коленях и глядя в пол, Юдзу спросил прямо: — Вы точно никому не скажете? Ни тёте, ни остальным? Доктор Капур отложил планшет. Посмотрел на него без капли осуждения или неуместной жалости — только с профессиональной, успокаивающей серьезностью. — Доступ к этим данным есть только у узкого круга медицинского персонала, который работает с вашей группой. Это строго конфиденциальная информация, Юдзу. В вашей общей выписке для внешних запросов указано «осложнение астмы на фоне стресса». Этого достаточно для всех. Юдзу судорожно выдохнул. Впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на облегчение. Спина чуть расслабилась. Прошло ещё несколько дней. Он привык к маршруту: длинный коридор с приглушённым светом, ряд одинаковых дверей. Однажды он едва не столкнулся с Хэином. Тот выходил из соседнего кабинета — с таким же обходным листом в руках. Увидев Юдзу, коллега замер. Всегда собранное лицо дрогнуло, залилось краской. Он не сказал ни слова, опустил голову и быстро прошёл мимо, почти вжимаясь в стену. Позже Юдзу заметил Нилла — тот сидел у кабинета, глядя в одну точку пустыми глазами. Юдзу ничего не спросил. Он и так всё понял. Две недели пролетели незаметно. Когда объявили, что карантин снят, Юдзу стоял у дверей с пустыми руками — вещи из Пустоши пошли в утилизатор. Всё, кроме кулона. Он лежал на дне кармана, и Юдзу то и дело нащупывал его сквозь ткань. Шёл по коридору с лёгким сердцем. Сейчас их посадят в транспорт, и через полчаса он будет дома. Так он думал... Их вывели не к выходу, а в подземный шлюз. Там ждали закрытые шаттлы с затемнёнными стёклами. Ехали молча, никто ничего не понимал. Когда шаттл остановился и двери открылись, они оказались на закрытой территории — высокий забор, охрана. В холле их встретил Адам — тот самый представитель Совета, который сопровождал их при возврате. Он улыбался, но глаза были уставшие. — Добро пожаловать в блок адаптации, — начал он. — Ради вашего же блага вы пробудете здесь ещё ровно неделю. Это необходимо для... Договорить ему не дали. Толпа взорвалась. Нервы у людей, только что отсидевших две недели в белых стенах, были на пределе. Кто-то закричал, требуя выпустить их немедленно. Нилл со злостью ударил кулаком по стойке регистрации — та жалобно звякнула. Отовсюду посыпались ругательства — Пустошь научила их огрызаться. Адам поднял руки. — Успокойтесь! Пожалуйста! — Он говорил громко, перекрывая шум. — Сегодня вечером к вам приедут родственники. У каждого будет короткая личная встреча. Повисла тишина. Адам выдохнул и опустил руки. — А пока — выбирайте комнаты. Здесь лучше, чем в карантине. Честно. Гул мгновенно стих. Ради встречи с родными они были готовы потерпеть ещё. Сам адаптационный блок оказался неожиданно приятным местом, больше похожим на дорогой закрытый санаторий. Мягкие ковровые дорожки, просторные зоны отдыха с живыми растениями под стеклянным куполом, а вместо казенной столовой — настоящее подобие фудкорта со столиками у панорамных окон. Расселяться по комнатам разрешили по собственному желанию. Юдзу стоял в коридоре с выданным электронным ключом, рассеянно осматриваясь. К нему нерешительно подошел Хэин. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя неловко после их недавней безмолвной встречи у кабинетов. — Слушай, Юдзу... — тихо позвал парень. — Может, мы с тобой вместе заселимся? Я хочу... Но не успел он договорить, как из-за спины Юдзу тут же вынырнул Лукас. Выдернул карточку у него из пальцев, толкнул дверь номера и закинул внутрь свою сумку. — Без обид, Хэин, но мы уже с ним договорились, — он широко улыбнулся и похлопал ладонью по спине Юдзу. Хэин стушевался, быстро кивнул, пробормотал извинения и поспешил скрыться по коридору. Остаток дня тянулся мучительно долго. Они гуляли по оранжерее, ели настоящую, вкусную еду на фудкорте — Лукас притащил им два огромных бургера и сладкую газировку. Юдзу постоянно смотрел на часы. Наконец, после шести вечера, их начали по одному вызывать в гостевое крыло. Он шел за охранником по длинному коридору, чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле. Дверь перед ним с тихим щелчком открылась, пропуская его в комнату для встреч. Сделал шаг и замер на пороге. У окна стояла тётя Хана. Совсем маленькая. Её плечи были опущены, а пальцы, прижатые к груди, мелко дрожали, перебирая край выцветшего кардигана — того самого, в котором она всегда встречала его со школы. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но глаза — её глаза, карие, тёплые — смотрели на него с такой любовью, что у него всё сжалось внутри. — Юдзу… Он не ответил. Сделал шаг, споткнулся о стул, и она поймала его — или он её. Они вцепились друг в друга и замерли на середине комнаты. — Живой, — выдохнула она, и в этом слове было всё: девять месяцев ожидания, бессонные ночи, молитвы, в которые она сама не верила. — Мальчик мой. Живой. И тогда Юдзу сломался. В Пустоши он плакал молча, уткнувшись в подушку, до крови кусая губы, чтобы никто не услышал. Здесь — впервые за девять месяцев — можно было не сдерживаться. Он вцепился в её руки, и зарыдал в голос. Громко, надрывно, захлёбываясь каждым вдохом, как ребёнок, который наконец добежал до дома после долгой, страшной дороги. — Тётя... тётя... — только и мог судорожно выдыхать он, задыхаясь от собственных слёз и тяжелых, рваных спазмов в груди. А она гладила его по отросшим волосам, по выпирающим лопаткам, по похудевшим плечам. Её руки дрожали. Горячие слёзы капали ему на шею, смешиваясь с его собственными. — Мальчик мой... — бормотала она сквозь плач, беспорядочно целуя его в висок и макушку. — Обижали тебя там? Обижали? Он не ответил. Не мог. Просто зажмурился, чувствуя, как слёзы всё текут и текут, безостановочно, и зарылся лицом в её шею, вдыхая забытый, родной запах — духи и что-то домашнее, тёплое, из прошлой жизни. Они простояли так много минут. Может, десять. Может, полчаса. Время исчезло. Остались только она, и он, и этот долгий, выматывающий, очищающий плач, после которого внутри стало пусто и тихо. Как после грозы. Когда рыдания стихли, он обессиленно опустился на диван, придвинулся к ней и положил голову на плечо. Тётя обняла его, молча перебирая пальцами отросшие пряди, и в этой тихой, измученной близости было всё, что им сейчас нужно. Идиллию разорвал сухой зуммер. Раздался бесстрастный голос из динамика: — До конца визита две минуты. Они вздрогнули и почти одновременно поднялись. В груди вдруг поднялась паника — захотелось наговориться впрок, спросить обо всём на свете, рассказать всё, что было, но время стремительно утекало сквозь пальцы. — Юдзу, послушай, — торопливо зашептала Хана, сжимая его ледяные пальцы в своих теплых ладонях. — Мне разрешили приходить каждый день. Ровно в шесть вечера. Я буду здесь завтра. Каждый день буду приходить. — Хорошо, — он судорожно кивнул, шмыгнув носом и пытаясь унять дрожь в голосе. — Хорошо... А ты... Как ты сама? Как у тебя дела? Вопрос прозвучал до нелепого обыденно, но это было единственное, за что Юдзу смог зацепиться в эти последние секунды. Хана попыталась улыбнуться, хотя её губы всё ещё предательски дрожали. Слёзы снова блеснули в уголках глаз. — Ох, милый... Грядки поливаю. Розы твои зацвели. Всё хорошо. Теперь, когда ты здесь — у меня всё хорошо. Тебе нужно что-нибудь? Еда, книги? Я принесу, только скажи. — Нет, ничего не надо, — Юдзу покачал головой, не отпуская её рук, словно боясь, что она исчезнет. — Только приходи. — Обязательно. Электронный замок громко лязгнул, и дверь медленно поехала в сторону. На пороге появился Адам. Время вышло. *** Юдзу вернулся в номер. Было тихо и пусто — очевидно, подошла очередь Лукаса. Пройдя в ванную комнату, он включил холодную воду и мельком взглянул в зеркало. Отражение выглядело жалко: нос покраснел, губы и веки припухли. С этим отекшим лицом он походил на выброшенную на берег рыбу-каплю — самое печальное существо на свете. Он долго умывался ледяной водой, но краснота так и не спала. Вытерев лицо полотенцем, без сил рухнул на свою кровать прямо поверх одеяла. Лукас вернулся примерно через полчаса. В отличие от Юдзу, его глаза были абсолютно сухими. Он всегда был куда более стойким, но по плотно сжатым губам и тяжело опущенным плечам было видно, что эта встреча пробила и его броню. Не говоря ни слова, друг стянул толстовку, подошёл к кровати и лег рядом. Места было мало, поэтому он просто потянул Юдзу за плечо на себя, заставляя подвинуться, и крепко прижал к своему боку. — Плакал, да? — тихо спросил Лукас в повисшей тишине. Его большой палец тепло и невесомо коснулся припухшего века. Жест был таким привычным и успокаивающим, что Юдзу просто прикрыл глаза и коротко кивнул. — Глаза — одни щёлочки, — хмыкнул Лукас, продолжая лениво поглаживать его по виску. — Прямо как в день нашего знакомства. Юдзу слабо мотнул головой. — Я тогда не плакал. — Ещё как плакал, — он хмыкнул, глядя в потолок. — Я ж тебя раньше приметил. Сидел на лавочке, носом шмыгал. А потом смотрю — идёшь ко мне. Он чуть прижал Юдзу к себе, устраивая поудобнее. — Я тогда злющий был на всё вокруг. Только переехали, никого не знаю, сижу на этих ступеньках, бешусь. И тут ты. Мелкий, портфель больше тебя самого. Подходишь и молча суёшь мне эти… как их? Что это вообще было? — Орешки в медовой глазури, — тихо подсказал Юдзу. Голос всё ещё немного сипел, но от этого простого воспоминания внутри начало разливаться долгожданное спокойствие. — Точно. Липкие до ужаса. У тебя вся ладонь в сахаре была, — Лукас усмехнулся. — Я на тебя смотрю, думаю: «Чего надо?» А ты стоишь, ждёшь. — Из-за этого ты тогда заступился? Перед тем... ну, со второго этажа? — Какого? — Лукас нахмурился, потом вспомнил. — А, перед тем переростком. Да он же тебя неделями донимал. Я видел. Ждал, когда ты сам ему ответишь, а ты мне эти орехи притащил. Ну я и понял, что не ответишь. Пришлось брать шефство. — Ты ему нос разбил, — сонно пробормотал Юдзу, утыкаясь лбом ему в ключицу. — Не надо было так сильно. Крови было... — Да ладно тебе, не так уж сильно я его ударил, — Лукас пожал плечами, отчего Юдзу чуть качнулся. — У нас в Форте этим не церемонились. Отец учил: тронули — бей в ответ, да так, чтоб второй раз подойти боялись. Так всё и решали. Он помолчал и добавил совсем тихо: — Ну, ты меня переучил, если честно. Юдзу ничего не ответил. — Скоро уже домой поедем, — негромко продолжил Лукас, глядя в потолок. — Зайдём к тёте Хане, а потом надо будет к моим заскочить. Мать там, наверное, стол накроет на роту солдат. Представляешь, что начнётся? Он подождал реакции, но в ответ раздавалось лишь мерное, глубокое дыхание. Лукас чуть скосил глаза. Юдзу спал, уткнувшись носом ему в ключицу. Впервые за все эти долгие месяцы его лицо казалось абсолютно расслабленным, без вечной тревожной складки между бровей. В полумраке тихо и убаюкивающе гудела вентиляция. Осторожно, чтобы не разбудить, натянул на них обоих одеяло. — Спи, — одними губами, почти беззвучно выдохнул он. — Самое главное, мы дома. *** На следующее утро начались ежедневные сессии с психотерапевтом. К Юдзу приставили женщину по имени Лин — светлокожую, темноволосую, высокую. Что-то в ней напоминало тётю — не внешностью, а манерой слушать, мягко склонив голову набок. Первая встреча вышла скомканной. Юдзу сидел на краю кресла, сжимая подлокотники, и отвечал односложно. Лин не давила. Просто сидела напротив, иногда что-то помечала в планшете, иногда просто молчала. На встрече он рассказал про лазарет. Про Лиру и Тарка. Про Ганца и Арно. Без подробностей — просто перечислил имена. Лин кивнула и спросила, скучает ли он по ним. Он не ответил, но она, кажется, поняла. На второй день он впервые заговорил о Рэне. Не называя имени. Просто сказал: «Там был человек, который контролировал каждую минуту моей жизни». Лин не стала уточнять, кто это. Она спросила: «Как вы себя чувствовали, когда контроль ослаб?» Юдзу задумался и честно ответил: «Потерянным». Самый тяжёлый разговор случился позже. Лин открыла его файл — тот самый, с анкетой — и мягко сказала: «В вашем деле есть отметки о принудительном сексуальном контакте. Мы можем не говорить об этом, пока вы не будете готовы. Но я хочу, чтобы вы знали: я здесь не для того, чтобы осуждать или оценивать. Только слушать». Юдзу смотрел в пол. Молчал минуту, другую. Потом сказал: «Это началось не сразу. Сначала он просто… следил. А потом я стал его собственностью». Больше в тот день он говорить не смог. Но Лин не торопила. Она просто кивнула и сказала: «Этого достаточно. Продолжим завтра». На следующий день сеанс начался с тяжелой тишины. Лин не торопила события, но мягко вернула их к вчерашней теме: — Юдзу, вчера вы сказали, что стали чужой собственностью. Что вы чувствуете сейчас, когда думаете об этом? Юдзу судорожно сцепил побелевшие пальцы на коленях, глядя на свои руки. — Грязь, — глухо выдохнул он. — Я чувствую себя грязным. — Почему? — осторожно спросила психолог. Он сглотнул вставший в горле ком и, наконец, поднял на неё измученный взгляд. — Потому что иногда... мне кажется, что я мог бы сопротивляться больше. В конце... я просто сдался. Лин подалась чуть вперед, перехватывая его взгляд. — Выживание — это инстинкт, Юдзу. То, что вы сделали, чтобы остаться живым, не делает вас грязным, — твердо сказала она. — Вы стали жертвой обстоятельств, над которыми не имели контроля. Через пару дней он уже мог сидеть в её кабинете, не сжимаясь в комок. Иногда даже шутил — горько, неловко, но шутил. Это был прогресс. Параллельно шли медицинские процедуры. Капельницы с витаминами, физиотерапия для восстановления мышц, осмотры. Астма отступала — новый ингалятор работал лучше старого. Параллельно их заново учили быть гражданами Ковчега. Это называли «разморозкой». Им читали сводки новостей за месяцы отсутствия, объясняли поправки в законах. Но самым странным оказалось возвращение права выбора. Когда им впервые принесли планшеты с каталогом одежды и меню фудкорта, Юдзу несколько минут просто смотрел на экран. Выбрать цвет футболки? Решить, что он хочет на обед — рыбу или мясо? В Пустоши ели то, что давали, и носили то, что не разваливалось. Эта забытая автономия поначалу пугала, а затем принесла робкую радость. На пятый день в блок прибыл Адам в сопровождении юристов Совета. Встречи проходили индивидуально. Когда Юдзу сел напротив представителя Совета, тот тепло улыбнулся. — Ваш статус студента-медика полностью сохранен, Юдзу. Ваше отсутствие оформлено как форс-мажор. Кроме того, Совет выплатит вам солидную компенсацию за перенесенные лишения. Вы ни в чем не будете нуждаться. Юдзу кивнул с благодарностью. Затем Адам перешёл к делу. — И еще кое-что. Совет просил дать свидетельские показания о пребывании в Пустоши. Это не допрос, — подчеркнул он, — а добровольная помощь аналитическому отделу. Юдзу вызвали одним из первых. В небольшой комнате сидел человек в штатском — без формы, без знаков различия, представившийся просто «аналитиком». — Расскажите всё, что считаете важным, — попросил он. — О структуре базы, о лидерах, о медицине. Любая деталь может быть полезна. Юдзу помнил многое. Рэн после секса всегда становился разговорчивым — лежал, прижимал его к себе и выгружал всё, что накопилось за день. Юдзу знал маршруты патрулей, состав отрядов, кто из лидеров враждует. Знал, где склады и где слабые места в обороне. Он мог бы сдать Рэна целиком. Он мог бы рассказать всё. Вместо этого он описал уровень медицины. Что в Пустоши до сих пор лечат раны верблюжьим жиром. Что антисептики — редкость, а нормальных врачей почти нет. Что смертность от инфекций там такая, какая в Ковчеге была сто лет назад. Он дал ровно столько, чтобы быть полезным, и ни словом больше. Аналитик кивнул, сделал пометку в планшете, потом поднял глаза: — Вы упомянули лидеров секторов. С кем из них вы контактировали лично? — С лидером Третьего, — ответил Юдзу ровно. — Я работал в его лазарете. — Что вы можете сказать о нём? Его характер, привычки, уязвимости? Перед глазами встал тяжелый взгляд серых глаз. Словно тень Рэна всё ещё стояла за спиной. «Мой», — прозвучал в голове хриплый голос. — Он жёсткий, — сказал Юдзу. — Дисциплина в его секторе на порядок выше, чем в остальных. Бойцы его боялись и уважали. Из уязвимостей… я не заметил ничего, что можно было бы использовать. Разве что головные боли. Я готовил для него отвары. Аналитик поблагодарил и отпустил его. Юдзу вышел в коридор, чувствуя странную смесь вины и облегчения. За три дня до окончания адаптации их собрали в конференц-зале. Адам стоял у доски, рядом с ним — женщина в строгом костюме, представившаяся медиа-координатором. — Завтра вы встретитесь с прессой, — объявила она. — Мы должны показать, что вы живы и здоровы. Оставшиеся три дня их тренировали. Как сидеть. Как смотреть в камеру. Как отвечать на неудобные вопросы. «Если спросят о насилии — отвечайте: мне повезло, я не пострадал». «Если спросят об условиях — отвечайте: условия были тяжёлыми, но нас не пытали». Лукас ворчал, что чувствует себя марионеткой. Юдзу просто запоминал. Их подстригли, выдали костюмы. Он посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Оттуда смотрел кто-то бледный, аккуратный, с тёмными кругами под глазами, но в приличной одежде. Не пленник. Не медик. Кто-то третий. В день пресс-конференции их вывели через служебный вход в большой зал. Юдзу ослепили вспышки. Он зажмурился, сделал шаг — и чуть не споткнулся. Лукас сзади легонько подтолкнул его в спину, возвращая в реальность. Их усадили за длинный стол. Девять человек. Вспышки не утихали. Юдзу заметил в толпе корреспондентов людей, явно не из Ковчега — другие лица, другая одежда, другие камеры. Капитолий? Или кто-то ещё? Первые вопросы были мягкими.  «Что помогало вам сохранять присутствие духа?» — «Вера в то, что Ковчег нас не бросит». «Правда ли, что дикари критически зависели от ваших знаний?» — «Да, наш профессионализм обеспечил нам безопасность». Все отвечали по шаблону. Вспышка. Ещё одна. Всё шло по плану, пока микрофон не перехватил репортер в потертой куртке — явно не местный, из приграничной зоны. Он проигнорировал профессора Леона и старших инженеров, впившись взглядом прямо в Юдзу и Лукаса. — Вопрос к студенту Юдзу и гражданину Лукасу! — выкрикнул репортер в потертой куртке, перекрывая гул зала. — Вы двое — самые молодые. И, будем честны, весьма симпатичные парни. Мы все знаем о первобытных нравах Пустоши. Приходилось ли вам сталкиваться с принуждением к интимной близости? В зале повисла мертвая тишина. Лукас рядом напрягся, как натянутая струна, его челюсти сжались. Юдзу чувствовал, как дрожат пальцы под столом. Медиа-координатор уже подняла руку, чтобы вмешаться. Юдзу наклонился к микрофону. — Образ неконтролируемых дикарей — это лишь стереотип, — его голос прозвучал неожиданно ровно и уверенно. — У них сложная иерархия, есть Совет Старейшин и довольно строгие внутренние нравы. По прибытии нас сразу взяли под жесткий контроль. Группировку интересовали исключительно наши профессиональные навыки и рабочая сила. Никакого иного подтекста в нашем содержании не было. Лукас, мгновенно уловив заданный тон, придвинул к себе свой микрофон. Он улыбнулся, разряжая повисшее в зале напряжение: — Подтверждаю. Врать не буду, местные девчонки пару раз строили мне глазки, всё-таки новые лица, но на этом вся романтика заканчивалась. Нас держали изолированно, под круглосуточной охраной. Шаг вправо, шаг влево — конвой. Так что, к разочарованию любителей сенсаций, ничего скандального мы не привезли. Только мозоли от работы. По залу прокатился легкий, разряжающий смешок от других журналистов. Но корреспондент не унимался. Он вскочил с места и выкрикнул, перекрывая гул зала: — Лукас! Вы говорите про глазки и шутки, но давайте начистоту: у вас был секс с женщинами из Пустоши? А может, не только с женщинами? По залу прокатился возмущённый ропот. Медиа-координатор резко подняла руку, но охранники уже шли к журналисту. Он попытался что-то добавить, но его вежливо и крепко взяли под локти. Юдзу сидел неподвижно, глядя в стол. Он только что ответил — не по шаблону, а сам. Вспышка. Ещё одна. Камера выхватила его лицо крупным планом. До конца пресс-конференции он чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд из зала. Когда всё закончилось, охрана быстро увела девятку за кулисы. Адам ждал их там. На его обычно усталом лице появилась легкая улыбка. — Все отлично справились, — кивнул он группе, а затем остановил взгляд на Юдзу и Лукасе. — А вы двое — особенно. Чисто сработали. Он сделал короткую паузу и добавил уже мягче: — На этом ваш адаптационный период завершён. Добро пожаловать домой. Их вывезли через чёрный ход. Электрокар, тонированные стёкла, вечерний город за окном. Дом с зелёной изгородью. Тётя Хана выбежала на дорожку, даже не накинув кардиган. Обняла его — крепко, молча. Соседи выходили из домов, махали, несли еду. Юдзу вцепился в её руку и смотрел на свет в дверях своего дома. Он был дома. *** Первые сутки ничего не происходило. На северных воротах усилили патруль. Дозорные на вышках молчали дольше обычного, всматриваясь в горизонт. Ганц ждал. На вторые сутки его вызвали его в Зал Совета. Он вошёл. За длинным столом сидели Старейшины. Мирна молчала, сложив руки перед собой. Варг не стал ходить вокруг да около. — Где Рэн? — Не знаю. — Ты его зам. Ты знаешь каждую его базу. — Он ушёл не на базу. Он ушёл с двенадцатью людьми и не оставил координат. Варг помолчал. Потом сказал — тихо, почти по-отечески: — У тебя ведь дочь, Ганц. Гретта. Хорошая девочка. Мы ведь не хотим, чтобы с ней что-то случилось? Ганц поднял глаза. Варг смотрел на него без злобы — спокойно, даже участливо. Мирна молчала. — Две базы, — сказал Ганц. — Горная, к северу от хребта. И Зелёная Долина — на юге. Больше я не знаю. Варг кивнул. Через час два отряда вышли в разведку. Вернулись через двое суток. Горная база была пуста. В Долине — то же самое. Постройки обустроены, а внутри ни души. С Ганца сняли звание зама. Не казнили, не пытали — просто заперли в каморке без оружия и без права выходить за пределы сектора. Третий сектор передали Хаго через день после смещения Ганца. Формально — временно, до выяснения обстоятельств. Фактически — навсегда. Хаго въехал в кабинет Рэна как хозяин. Первым делом сорвал со стены знак Третьего сектора — треугольник с глазом внутри — и швырнул на пол. Потом он обошёл стол, тяжело опустился в кресло Рэна и закинул ноги на столешницу. Кресло скрипнуло, но выдержало. Позже Варг прислал подарок. Привели раба. Того самого — с тёмными волосами, бледной кожей и глазами почти такого же оттенка, как у ковчежца. Хаго осмотрел его, обошёл вокруг, хмыкнул. Раб стоял неподвижно, глядя в пол. — Какая цаца, — Хаго грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять голову и оценивающе рассматривая лицо. — Прямо копия той ковчежской подстилки. Жаль только, пользованный. Варг, сидевший в кресле с кружкой браги, усмехнулся: — Не без этого. Но ты же у нас не брезгливый. Хаго не был брезгливым. Раба он забрал позже, как закончил с делами. Сгрёб за шкирку и поволок в бывшую спальню Рэна. Скрип кровати и короткие, приглушённые стоны смолкли только глубокой ночью. На пятые сутки Варг не выдержал. Явился к Мирне и сказал: — Он может ударить откуда угодно. Та даже не подняла головы от бумаг. — Ты думаешь, что он нападёт с двенадцатью людьми? Рэн не самоубийца. Если бы хотел — ударил бы сразу. — От него неизвестно что можно ожидать, — отрезал Варг. — Я усилил патрули по внешнему периметру. Мирна отложила бумаги и посмотрела на него. — Он ушёл. Оставь это. На шестые сутки решили привлечь Варру. Та приняла их в своём кабинете — сидела за столом, курила. Варг снова завёл речь о Ганце, о том, что его показания расходятся с фактами, что он явно в сговоре, что единственный способ надавить на него — это дочь. Варра выпустила струю дыма и сказала: — Гретта родилась в Пятом, от моей бабы. В комнате стало тихо. — Никто её не тронет. Ни допрос. Ни пытки. Ничего. Ганц дал вам координаты. Вы их проверили. Базы обустроены. Рэна там нет. Значит, у него есть третья, о которой он молчал. Варг хотел возразить, но Варра добила: — Параноик, — бросила она, не глядя на него. — Всегда был. Вы сами его таким приняли. Теперь пожинаете. А я своей девкой рисковать не буду. Мирна долго молчала. Потом спросила: — Ты подтверждаешь, что Вакар передал Зелёную Долину Рэну? — Подтверждаю. Я там была. Сделка честная. Мирна кивнула. Варг поджал губы. Они ушли ни с чем. А слухи уже ползли. Шептались в курилках, в столовой, в предбанниках перед планерками. Кто-то говорил, что Лидер Третьего ушёл на север и собирает силы. Кто-то — что его уже нет в живых. Кто-то — что он просто ждёт, когда Совет совершит ошибку. Истины не знал никто, но страх уже поселился на базе. Патрули на вышках вглядывались в горизонт. Но горизонт был пуст. Рэн исчез.