Сон в большом городе

      Пятно въелось намертво. Леви за собственные деньги решает заказать ткань в швейной лавке. Харпер всё равно не поймёт, а смотреть на него уже просто невозможно. Леви выбирает похожий цвет, но столь яркого зеленого оттенка просто нет в продаже, возможно, этот диван — один из немногих, кто таки пережил Гул земли. Возможно, даже с этим самым пятном.       На дворе давно уже стоит ночь. Фонари в этом районе почти не зажигают, и кромешная темнота в окне ощущается одним чёрным полотном. Гвозди, на которые закреплена обивка, едва различимы в свете вечернего светильника. Никак не поддеваются.       — Вот неймётся же тебе, — тянет Харпер. — Диван как диван. Сколько можно мусолить? Ты бываешь таким занудным.       — Я делаю это молча. Не прошу у тебя денег. В чём, собственно, проблема?       Харпер садится перед ним на корточки и долго смотрит ему в лицо, уже снизу вверх. Кладёт руки ему на колени, вырисовывает на брюках круги пальцами. Становится не по себе. Угол обзора после потери глаза и так сильно упал, а тут ещё и прямо-таки испепеляют взглядом. Он отворачивается.       — Отложи инструменты, — говорит она. — Потом сдерешь обивку. Завтра. Она никуда не убежит.       — Чтобы что?       — Посмотри там в нижнем ящике в спальне, — она машет рукой и удаляется в ванную. — Там инструменты ещё от старых владельцев дома остались. Может, пригодятся.       В ящике действительно оказывается небольшой гвоздодёр, который будет получше того, который Леви принес из мастерской. С ним получится подцепить ржавые гвозди гораздо быстрее, а не придется корячиться битый час.       Харпер выходит из ванной, и от неё отчётливо пахнет тем самым популярным на Марли цветочным мылом. Странно, она ведь совсем не вспотела. И никогда не ходила при нём в душ, да и вообще не ходит в душ вечером. Леви всегда был сторонником мытья дважды в сутки: чтобы смыть ночь, и чтобы смыть день, одно купание кажется какой-то полумерой. Ты либо ложишься в кровать грязным, либо начинаешь день уже несвежим.       Она садится на край кровати и болтает ногами — вверх-вниз, вверх-вниз. Молчит. Затем кладёт свою ладонь на его правую руку, и оставшиеся пальцы поджимаются в кулак.       — А?       — Слушай, — она облизывает сухие губы. — Я даже не знаю, как тебе сказать.       — Сказать что?       — Вот это.       Она льнёт к нему, сначала снова ударяется лбом о его лоб, потом снова чирикает по губам поцелуем. А затем отстраняется и буднично говорит:       — Сейчас буду.       Исчезает на кухне. Как обычно, когда она позволяла ему перелезть с кресла на диван.       Нет, ну он идиот, ему сейчас кажется?       Если он идиот, то просто скупит оставшийся ассортимент чайного магазина, перевезя его к себе на полки. То, что в последнее время так хорошо спится, определенно дело в чае.       И то, что он готов, как мальчишка, выполнять всё, что она сейчас скажет… Может она что-то просто подмешала в чай?       Она возвращается в комнату как ни в чём не бывало. Садится рядом на кровать, кладёт голову ему на плечо и молчит. Пялится в пустую стену.       Так может продолжаться просто до бесконечности.       Он обхватывает руками её щёки, притягивает к себе и жадно целует. Чувствует, как её тело пробирает дрожь от прикосновений. Как она тяжело дышит. Как дрожащими пальцами расстёгивает его рубашку, едва ли не вырывая пуговицы.       Поцелуй разрывать совсем не хочется. Кровь отливает из головы прямо вниз.       Чёрт. Как она вообще собралась это делать, если он находится в таком… положении?       Рубашка уже летит на грязный пол. Нужно будет её потом сразу замочить. Может, высохнет за ночь.       Принимается за пуговицы на блузе Харпер. Они поддаются с трудом, но она будто не обращает на это внимания. Руки у неё горячие, влажные, скользят по его спине, от лопаток вверх, к шее.       Даже если она его сейчас задушит к чертям собачьим, пусть.       Поцелуй разрывает. Целует его в шею. Губы влажные, горячие, нежные. Пуговицы поддаются. Штаны тоже — он просто расстегивает ширинку на её штанах и стягивает их до колен в одно быстрое движение.       Толкает на кровать.       Чёрт.       Леви ведёт рукой по её животу, пока не натыкается на маленький, осторожный шрам справа снизу. Заживший, уже белый. Позволяет себе коснуться его, на что встречает только молчаливую улыбку. Откуда у гражданской ранение? Ещё и в живот?       Еще мгновение, и его штаны тоже спущены до колен. Стояк уже каменный. Каждое касание к члену вызывает мандраж.       Чёрт.       Она касается его снова, через ткань. На этот раз уже нарочно.       Чёрт.       Смотрит на неё целиком и полностью. Без безразмерных брюк, без блузы по горло, а на шее, прямо около позвонков, находит расплывшуюся надпись «Memento Mori». Опять её язык?       — А? Заметил? — шепчет она и убирает его руки от шеи, затем выдыхает горячий воздух прямо ему в рот. — Это ошибка молодости. Не обращай внимания. Глупости. Когда только начинала учиться на медичку, — тяжело дышит, — думала, это звучит пафосно, круто… Сейчас жалею. Хочу свести.       — И что это значит?       — «Помни о смерти»       — Мгм.       — Это не мой язык. Он — мёртвый.       Мёртвые языки, значит.       Язык живой скользит ей в рот, и она отвечает тем же.       Гладит его член через ткань трусов. Трётся об него.       Вскоре и вовсе садится верхом и начинает двигаться самостоятельно. Постанывает тихо, прикусив губу. Видимо, чтобы соседи не услышали и не донесли, что незамужняя женщина тут вытворяет.       Он держит её за бедра, задавая темп.       Чёрт. Она снова смотрит на него сверху вниз.       Притягивает к себе, просто чтобы услышать её дыхание. Закрывает глаза, где-то в глубине души боясь увидеть на её лице отвращение. Изучает её тело наощупь. На руках у неё тоже хватает шрамов. На внутренней стороне левой руки Леви находит очередной, выпуклый, будто рассечённый маленьким ножом.       Пытается отвлечься хоть на секунду, но заканчивает.       Чёрт. С выдержкой теперь тоже не лады.       Гладит её снизу, пока тело Харпер пробирает мелкая дрожь, которую он чувствует целиком и полностью, она обмякает, ложится ему на грудь и целует в щеку.       — Останешься на ночь?       — Угу, — бормочет в ответ.       Она отворачивается к стене и засыпает почти сразу. А вот к Леви сон совершенно не идёт. Нет смысла переваривать случившееся, им не пятнадцать, и командир отряда не надерет уши за неподобающее поведение. Это просто физиология, напряжение, возможно, чёртово пятно, которое никак не отстирывается. Точно пятно.       Сон не приходит и к глубокой ночи. Леви долго лежит с закрытыми глазами, пытаясь поймать нужную волну, но всё без толку. Даже овец считать пробует. Завтра весь день будет клевать носом на работе, главное, не насадиться бы единственным глазом на шило, иначе ситуация выйдет неприятная.       Слышит, как Харпер сонная поворачивается к нему и медленно водит-водит пальцами по его кисти. Кладёт голову ему на плечо.       — Леви? Спишь?       Толку разговаривать и сбивать хоть малейшую попытку заснуть? Он не отвечает.       — Пожа-а-ар, — тянет она, чуть громче.       Уже из принципа не хочется отвечать. Ведь ни запаха газа, ни гари совершенно не чувствуется.       — I think I might love you, — шёпотом говорит она и снова утыкается носом ему в плечо.       — И с чего это ты вдруг мне в любви признаться решила?       — Ты не спишь?       — Проснулся. Так с чего?       — А с чего ты взял, что это было признание в любви? — тянет она.       — А что еще можно сказать в таких обстоятельствах?       — Я сказала, что ты — придурок, — смеётся она и тыкает его в бок.       — Ладно.       — Ладно.       — А как тогда на твоем языке будет «я люблю тебя»?       — You’re a moron.       — Красиво.       — Ага. Романтично, скажи?       Всё заходит как-то слишком далеко для подработки.       На следующий день за работой Леви пытается переварить случившееся.       Во-первых, их обоих друг к другу тянет. Во-вторых, вслух этого не скажешь. Причин миллион, и найдется ещё несколько вдогонку.       Обычно в таких ситуациях все люди, которые находились с ним рядом, плохо кончали. А что, если её тоже решит прижать городская полиция за связи с элдийскими отродьями? Чтобы это мировоззрение ушло, должно передохнуть несколько поколений. А что, если ей начнут угрожать за связь с островными дьяволами? Попрут с работы?       Чёрт, да какое вообще у них будущее? Она застряла на работе, он в кресле, иногда они вместе ночуют.       Как ни крути, хоть вправо, хоть влево, а расклад получается дерьмовый.       По-хорошему, стоило рубить ещё тогда, в парке. Поплакала бы, отошла бы, может, обошлось бы без этих глупых признаний, после которых станет только больнее.       Пора признать — рядом с ним у неё могут начаться проблемы. Того и гляди, привлекут к испытанию «новейшего безопасного крысиного яда», чтобы элдийцы уж точно не расплодились.       Особого плана нет, придется импровизировать. Харпер как раз должна зайти, забрать инструменты. Диван перетянут новой тканью и теперь выглядит подобающе. Если она не выльет на него новую гремучую жидкость в этот же вечер, то простоит ещё столько же.       Дверной колокольчик звенит.       — Слушай, есть разговор, — начинает Леви.       — Да? — хлопает глазами она.       — Инструменты нашла?       — Ага, тут вроде все.       — Слушай. Надо завязывать.       — Завязывать что?       — Всё вот это.       — Я сейчас не поняла, — она упирает руки в бока. — Это из-за того, что я вчера сказала? Я же тебе обьяснила…       — Нет, — мотает головой Леви. — Слушай, просто давай свернём. Так будет лучше.       — «Просто давай свернем», «так будет лучше», кому лучше? Ты мне объяснить нормально ртом можешь? Или снова заведешь разговор про «ты же большая девочка»?       Объяснить иностранке, как на Марли устроены дела? Объяснить, что в один прекрасный день его мастерскую могут поджечь вместе с ним внутри? Объяснить, что её дом могут поджечь из-за того, что в нём ночует он? Что её могут зажать в тёмном переулке и переломать все кости? Это объяснить?       По-хорошему, не стоило и начинать. Потом этот поезд было уже не остановить, но кто-то должен оставаться в трезвом уме и принять правильное решение, пока ничего не случилось и в первую очередь невинный человек, гражданский, не пострадал.       Чёрт.       Перед глазами мелькает очертание её ключиц, а под подушечками пальцев ощущается шероховатость её шрамов.       Он так устал хоронить людей.       — Уходи уже.       — Прекрасно! — выплёвывает она. — Просто отлично! Иди к чёрту, в таком случае! К дьяволу катись!       Она хватает ящик с инструментами, запахивает полы пальто. Поднимает вверх руку, сжатую в кулак, лишь с одним вытянутым средним пальцем, кричит, повернувшись к нему спиной:       — Farewell, arsehole!       Дверь хлопает, и на пол падают кусочки сухой краски.