Хрустят не только чипсы

Очнулась ты рано утром. Замерла, вслушиваясь в тихое сопение Сацуки за спиной. Она легла на вторую часть кровати, робко прижавшись к твоей спине лбом. От вчерашнего раздражения и злости не осталось и следа. Была только пустота под рёбрами и тиски, сжавшие лёгкие. Полный вдох сделать не получалось. Ты зажмурилась, зарываясь лицом в подушку, стараясь остановить горячие слёзы. Ты пролежала неподвижно, казалось, целую вечность, пытаясь заставить легкие наполниться воздухом до конца, но они будто упирались в невидимую преграду где-то глубоко внутри. Ощущение сжатия под ребрами не проходило, лишь слегка отступая, чтобы затем вернуться с новой силой. Аккуратно, сантиметр за сантиметром, ты отодвинулась от тёплого тела Сацуки, стараясь не издать ни звука. Одеяло сползло на пол. Холодный паркет обжег босые ступни, но ты почти не чувствовала этого - всё внимание было сосредоточено на том, чтобы добраться до костылей, прислонённых к стене, и не рухнуть от внезапной пульсации в колене. Воздух в квартире был спёртым, пропитанным вчерашним напряжением и чужими духами. Ты прошла в гостиную, и первое, что бросилось в глаза - идеальная чистота. Ни единой пылинки на столе, подушки аккуратно сложены, даже пульты лежали параллельно друг другу. Словно призрачный отпечаток вчерашней битвы. Но на кухне картина была иной. На столешнице у раковины стояла его кружка - простая, белая керамика. Рядом лежала разорванная упаковка от протеинового батончика. Мелкие, почти невидимые следы его присутствия, которые сейчас казались такими значимыми. Он уже ушёл на тренировку. Как всегда. Без слов. Ты заварила чай, опираясь бедром о столешницу, чтобы снять нагрузку с ноющей ноги. Пар поднимался от кружки, растворяясь в прохладном воздухе кухни от кондиционера. Взгляд снова и снова возвращался к его кружке. Чистой, вымытой. Ты представила его на пустом баскетбольном паркете в этот предрассветный час - его мощное тело в развороте, хлёсткий бросок, тёмно-синие волосы, слипшиеся от пота на лбу. Ты всё испортила. Опять. Тот хрупкий мир, что вы выстраивали втроём из твоей боли, его отрешённости и её внимательности, рухнул только по твоей вине. Ты допила чай и, взяв костыли, направилась в ванную. Отражение в зеркале было бледным, с запёкшимися губами. Прочесала ладонью волосы, с раздражением отмечая всё ещё присутствующую головную боль. Дверь позади тебя бесшумно приоткрылась, и в щели показалось лицо Касуми. Она была уже одета в простое, но дорогое кашемировое платье, её волосы уложены в безупречную волну. - Доброе утро, Юми-нээ-тян, - её голос был сладким, как мёд, но глаза сканировали твоё отражение, выискивая слабости, - ты неважно выглядишь. Опять голова болит? - Всё в порядке, - буркнула ты, поворачиваясь к ней спиной и начиная чистить зубы с таким усердием, будто пыталась счистить с себя не только налёт, но и всё это утро, и её присутствие. - А где твой… друг? - она сделала паузу перед словом «друг», придав ему лёгкий, почти неуловимый оттенок пренебрежения, - ушёл? - На тренировке, - коротко ответила ты, сплёвывая пасту. - Как дисциплинированно, - заметила она, прислонившись к косяку двери. Её взгляд скользнул по твоим костылям, по ортезу, по раковине, - знаешь, мама и папа очень переживают. Они говорили об этом прошлым вечером, после того как ушли. Папа считает, что тебе нужна стабильность, а не… приключения. Ты резко выключила воду и повернулась к ней. - Касуми, - твой голос прозвучал тихо, но с лезвием внутри, - моя жизнь - это мои проблемы. И мои приключения. Она лишь улыбнулась. - Конечно, нээ-тян. Я просто беспокоюсь. Как сестра, - она хмыкнула, - было так мило с вашей стороны разрешить мне остаться. Мы с родителями поедем сегодня в центр, так что вернусь поздно. - Ладно, - ты прищуриваешься, невольно бросая взгляд на свои костыли. Касуми проследила за твоим взглядом, и её глаза загораются пониманием. - О, Юми-нээ-тян, - она качает головой, - мама считает, что тебе будет очень тяжело за нами угнаться. Тебе ведь нужен покой. Не обижайся. И с этими словами она развернулась и ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение липкого, назойливого дискомфорта. Ты осталась стоять перед зеркалом, чувствуя, как пустота под рёбрами снова наполняется тяжёлым, тёмным чувством. Приедут? Посмотрят? Уедут? Так ты говорила, кажется? Ты возвращаешься в свою комнату, чувствуя себя побежденной. Воздух здесь был другим - чужим, пропитанным сладковатым ароматом духов Касуми, который, казалось, въелся в шторы, в ткань покрывала, даже в пыль на тумбочке. Её дорогая кожаная сумка стояла у стены, наглая в своей целостности, будто она и не собиралась надолго, будто это всего лишь визит на часок. Ни одна вещь не была разложена, не было ни намёка на обживание пространства. С глухим стуком ты опускаешь костыли на пол и почти падаешь на кровать. Боль в колене, притуплённая адреналином и гневом, теперь вернулась с удвоенной силой, пульсируя под пластиком ортеза нудным напоминанием о твоей немощи. Ты зажмуриваешься, откидываешь голову на подушку и хватаешь телефон. Экран вспыхивает в полумраке комнаты, слепя глаза, но ты не убавляешь яркость. Это твой единственный побег, единственный щит от давящей тишины и навязчивых мыслей. Лента социальных сетей пролетает перед глазами бессмысленным калейдоскопом. Счастливые лица незнакомцев в отпуске, милые животные, рецепты блюд, которые ты никогда не сможешь приготовить стоя… Всё это кажется таким далёким и нереальным, словно происходящим на другой планете. Ты бесцельно листаешь, прокручиваешь, кликаешь, но ни одна картинка, ни один пост не доходит до сознания. Даже уведомления от Юкико, которая заметила тебя в сети, не привлекают внимания. В голове крутятся только обрывки вчерашнего разговора. Холодные глаза отца. Сладкие, ядовитые улыбки Касуми. Каменное лицо Аомине и его тихий, безжалостный вердикт: «Хреновые родители». И твоё собственное предательство, твоя трусость, которая висела между вами. Часы на телефоне бесстрастно отсчитывают время. Полдень. Два. Четыре. Комната постепенно погружается в сумерки. Полоска света из-за штор медленно ползёт по стене, выхватывая то вазу с подсолнухами - немой укор твоей несостоявшейся «красивой» реальности, то сумку сестры - символ вторгшегося хаоса. Ты не шевелишься, не встаёшь, даже когда голод начинает ныть пустотой в желудке, а горло пересыхает. Аппетита нет. Есть только тягучее, гнетущее ощущение ловушки. Ты заперта здесь не больным коленом, а собственным страхом и чувством вины. Тихо скрипнула дверь, и в щели показалось встревоженное лицо Сацуки. Её розовые волосы были собраны в небрежный хвост, а глаза избегали прямого взгляда. – Юми-чан… – её голос прозвучал непривычно тихо, – мне нужно в магазин… за продуктами. Тебе… что-нибудь нужно? Ты медленно перевела на неё взгляд, чувствуя, как губы сами собой складываются в безжизненную улыбку. Голова качнулась из стороны в сторону, отрицая необходимость чего бы то ни было. Внутри всё кричало о том, чтобы попросить её остаться, не оставлять одну с надвигающимся чувством пустоты, но горло было сжато тисками. Сацуки постояла ещё мгновение, её пальцы нервно перебирали край дверного косяка, прежде чем она кивнула и бесшумно скрылась. Ты слышала, как щёлкнул замок входной двери, и окончательная тишина обрушилась на квартиру. Телефон в руках завибрировал спустя пол часа, отображая на экране звонок от папы. Сердце забилось где-то в глотке. - Да? - твой голос звучал хрипло от долгого молчания. - Юми, ты одна? - Да, - ты приподнимаешься, свешивая ноги с кровати, - что-то случилось? - Нет. Жди, мы сейчас поднимемся. Щелчок в трубке прозвучал как выстрел. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и мягко шлёпнулся на одеяло. «Поднимемся». Значит, они ждали этого звонка где-то внизу, в лобби или в машине у подъезда. Если бы ты была не одна, скорее всего, тебя попросили бы спуститься к ним. Они хотели поговорить наедине. Ты метнула взгляд на дверь, будто сквозь неё могла увидеть их приближение. В ушах зазвенело. Комната, всего час назад бывшая убежищем, внезапно превратилась в камеру. Воздух стал густым, им было трудно дышать. Ты провела ладонью по лицу, пытаясь стереть следы паники, и сглотнула подступившую горечь. Предательское колено отозвалось на нервное напряжение в мышцах, уколов. Нужно было встать. Встретить их стоя. Но ноги не слушались, будто вросли в пол. Взгляд упал на вазу с подсолнухами. Яркие, жизнеутверждающие, они казались сейчас жестокой насмешкой над твоим смятением. Снаружи, сквозь приоткрытое окно, донёсся отдалённый звук захлопывающейся автомобильной двери. Мороз пробежал по коже. Они уже здесь. Ты с силой оттолкнулась от кровати, хватая костыли. Движения были резкими, неуклюжими. Ортез неприятно скрипел, цепляясь за край одеяла. Нужно было собраться. Сделать глубокий вдох, но лёгкие не слушались, сжимаясь в грудной клетке. Ты доплелась до дивана и опустилась на него, прислонив костыли к стене рядом. Поза была неестественной, вымученной, но сидеть на кровати, как больная, перед ними… это было бы равноценно капитуляции. Раздался короткий, но настойчивый звонок в дверь. Медленно, преодолевая сопротивление всего тела, ты поднялась и открыла дверь. В проёме стояли родители с сестрой. Мама – с лицом, измождённым тревогой, её пальцы теребили ручку сумки. Отец – непроницаемый, как гранитная глыба. Его взгляд скользнул по тебе, по костылям, задержался на ортезе, а затем медленно, не спеша, обвёл гостиную, выискивая следы незваного гостя. Убедившись, что Аомине отсутствует, он наконец перевёл его на тебя. – Впустишь нас, Юми? – спросил он. Ты молча отступила, пропуская их внутрь. Они прошли в гостиную, и атмосфера в комнате мгновенно изменилась, наполнившись давящим напряжением. Мама села на краешек дивана, отец остался стоять посреди комнаты, скрестив руки на груди. Он казался ещё более массивным в этом небольшом пространстве, заполняя его собой. – Мы поговорили с Касуми, – начал отец, без предисловий. Его слова повисли в воздухе, как приговор, - она рассказала нам о своих… наблюдениях. Ты нервно хмыкаешь. Какое идеальное, безобидное слово для доноса. – Мы здесь, чтобы понять, что происходит с нашей дочерью, – он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, – ты живёшь с двумя людьми, о которых мы ничего не знаем. Один из них – профессиональный спортсмен, с непростой, как мы понимаем, репутацией. Другая – его подруга детства. И ты, с твоей травмой, с твоей уязвимостью, в центре всего этого. Мама тихо вздохнула, её глаза блестели от непролитых слёз. «Не помогай мне», – с горькой усмешкой подумала ты. – Ты скрывала от нас его присутствие, – продолжил отец, и в его голосе впервые прозвучала не маскированная, а настоящая, живая боль, – почему, Юми? Потому что знала, что мы не одобрим? Потому что понимала, что это… ненормально? Последнее слово он произнёс с особой ударностью, и оно вонзилось в самое сердце. «Ненормально». Всё, что выстроили вы с Дайки – он одним словом отнёс к категории патологии. – С ним всё в порядке, – выдохнула ты, чувствуя, как голос дрожит, но пытаясь удержать его ровным, – он помогает мне. И… он не просто «сожитель». Мы… – Что? – отец резко перебил, его брови сдвинулись, – вы что? Встречаетесь? Это то, что ты пыталась сказать за обедом, но не смогла? Когда сидела и смотрела в тарелку, будто виноватая школьница? Его слова жгли, как раскалённое железо. Ты опустила взгляд, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. – Хироши, – тихо вмешалась мама, но он не обратил на неё внимания. - Мы знаем о его прошлом, – отец не отвел взгляда от тебя, его голос потерял сердитые нотки, став мерным и неумолимым, – агрессия на площадке, проблемы с дисциплиной, полное пренебрежение авторитетами. Это не тот человек, который способен на здоровые, ответственные отношения. Он видит твою уязвимость. Видит, что ты зависишь от него материально, что тебе некуда идти. И он этим пользуется. – Он… не такой, – выдохнула ты, но голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. – А какой он, нээ-тян? – мягко встряла Касуми, – он тебе говорит о своих чувствах? Водит на свидания, как полагается? Или ты просто удобно устроилась у него на диване, пока он оплачивает жильё и еду? Ты стала его должником. Его игрушкой. «Игрушкой». Слово заставило содрогнуться. Воспоминание о его руке на твоем затылке, о тепле его плеча под щекой, о тихих словах на кухне – всё это померкло, сменившись гротескной картинкой, которую рисовала сестра. Ты – беспомощная кукла, а он – равнодушный кукловод. – Мы были против этой авантюры, – голос отца прозвучал устало, – против этой поездки в другую страну, против этой... экспериментальной операции у какого-то светилы, в которого ты поверила по статьям из интернета, – он произнёс это с таким презрением, что твоё собственное доверие к доктору Хейзу на мгновение пошатнулось, – мы поддерживали разумный путь. Надёжный. Протезирование. Жить, а не надеяться на чудо. – Папа, я уверена, Юми-нээ-тян не хотела нас обманывать, – начала Касуми, складывая изящные руки на коленях, – она просто… попала в сложную ситуацию. Ты же видишь, в каком она состоянии. Естественно, она ухватилась за первую же протянутую руку. Даже если эта рука… – она сделала многозначительную паузу, – принадлежит человеку с весьма специфической репутацией. - Как мы её заберём, Хироши? - голос мамы дрогнул, - посмотри на неё. Она вся измучена. Нужно думать о здоровье. Может… может, нам просто забрать её отсюда? В хороший санаторий, к проверенным специалистам? Пока не поздно. Пока эта… ситуация… не усугубила её состояние окончательно. Отец тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по твоему бледному лицу, по костылям, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль. Не за тебя, а за ту «идеальную» дочь, которую он потерял. - Ты права, Сачико, - он произнёс обречённо, - мы заберём тебя, Юми. Соберём вещи. Сегодня же. Мы найдём лучших врачей. Ты будешь в безопасности. В безопасности? Эти слова прозвучали так, будто твоя жизнь здесь, с Дайки и Сацуки, была полем боя, а не тем единственным местом, где ты за последние месяцы почувствовала что-то отдаленно напоминающее счастье. Ты медленно подняла голову, отрывая остекленевший взгляд от пола. Шея заныла от напряжения, но ты не отводила взгляда. Сначала ты посмотрела на маму, чьё лицо исказилось от беспокойства, затем на отца. - Нет, - твой голос прозвучал тихо, но с такой стальной чёткостью, что даже Касуми перестала строить свою скорбную мину, - я никуда не поеду. Отец замер, его челюсть напряглась. - Юми, не будь… - Я сказала, что никуда не поеду, - ты перебила его, и на этот раз голос зазвенел, как лезвие, - я остаюсь здесь. Я буду заканчивать реабилитацию у доктора Хейза. И я буду жить там, где я хочу, и с теми, с кем я хочу. Ты повернула голову, и твой взгляд, полный давно копившегося раздражения, упал на Касуми. Она сидела, изображая невинность, но в её глазах ты увидела мгновенную вспышку тревоги. - И чтоб ты, Касуми, - ты произнесла её имя с ледяным спокойствием, - собрала свои вещи. Здесь ты больше ночевать не будешь. – Ты отказываешься от семьи ради чего? – голос отца дрогнул, но не от эмоций, а от сдерживаемой ярости. Его лицо побледнело, – ради него? Ради своей идиотской ноги? Ты обвела взглядом гостиную - с разбросанными заколками Сацуки, с его забытым на зарядке телефоном, с этими джойстиками у телевизора. – Я не выбираю его вместо вас, папа, - ты возвращаешь взгляд на отца, - я выбираю себя. Впервые за долгое время я выбираю себя. А вы… вы либо принимаете мой выбор, либо… – голос дрогнул, но ты заставила себя закончить, – либо уходите. Воздух застыл, наполненный прерывистым дыханием матери и гулом крови в твоих ушах. Отец смотрел на тебя так, будто видел впервые – не свою послушную дочь, а чужого, непонятного человека. Его лицо, обычно такое твёрдое и уверенное, потемнело, челюсть сжалась так, что на скулах выступили бугры. Казалось, сейчас грянет гром, обрушится шквал праведного гнева. Но гром так и не грянул. Вместо этого он медленно, почти механически, повернулся к двери. Его спина, всегда такая прямая, чуть сгорбилась, будто под невидимым грузом. – Хироши… – тихо, с мольбой в голосе, позвала мама, но он лишь отрезающе махнул рукой. – Идём, – его голос прозвучал глухо, безжизненно. Мама метнулась между тобой и отцом, её глаза блестели от слёз. Она сделала шаг в твою сторону, руки дрожали. – Юми… Ты поднялась на ноги, судорожно перехватывая костыли. – Мам, – твой собственный голос сорвался на шёпот, когда она, не выдержав, ринулась к тебе и сжала в объятиях. Её пальцы впились в твою спину, а лицо уткнулось в плечо. Ты стояла неподвижно, чувствуя, как её слёзы просачиваются сквозь ткань футболки. Твои руки медленно поднялись и легли ей на спину, отвечая на это отчаянное, полное боли объятие. Она отстранилась первая, её лицо было размытым от слёз. Она провела ладонью по твоей щеке, короткий, дрожащий жест, полный невысказанной любви и сожаления, а затем, не в силах больше смотреть, повернулась и, почти не глядя под ноги, пошла к выходу, где её ждал незыблемый силуэт отца. Касуми, с лицом, выражавшим теперь не сладкую пренебрежительность, а что-то холодное, исчезла за дверью первая. Дверь закрылась. Звук этот отозвался эхом в пустоте под рёбрами. Ты стояла посреди гостиной, опираясь на костыли, и слушала, как затихают их шаги за дверью. Ты осталась одна. Ноги подкашивались, дрожь, начинавшаяся глубоко внутри, в самой грудной клетке, теперь била мелкой дробью по всему телу, заставляя костыли вибрировать в ослабевших руках. Словно во сне, ты поплелась в сторону своей комнаты. Каждый шаг отдавался гулким эхом в раскалённой голове. Ортез скрипел, каждое неаккуратное движение отзывалось в больном колене новой, огненной волной, но эта физическая боль была лишь тупым фоном для той пустоты, что разверзлась внутри. Переступив порог комнаты, ты на мгновение замерла, опершись о косяк. Комната плыла перед глазами, очертания мебели расплывались в полумраке. Слабый свет из-под штор выхватывал лишь вазу с подсолнухами - яркое, немое укоряющее пятно. Ты сделала шаг к кровати, намереваясь просто рухнуть на матрас, забыться, но мир вдруг резко накренился. Пол ушёл из-под ног с пугающей скоростью. Костыли с грохотом отлетели в сторону. Ты не успела даже выставить руки. Затылок с сухой костяной твердостью встретился с краем тумбочки. Мир мгновенно погрузился во мрак. Первое, что вернулось, это отдалённый звон в ушах. К пульсирующей боли в висках добавилась новая, в радиусе затылка, более внешняя. Ты упёрлась дрожащей рукой в пол, приподнимаясь. Перед глазами сразу мелькнула тёмная лужица. Холодная паника затопила сознание, отодвинув на второй план и семейную драму, и чувство вины. Ты отползла, оттолкнувшись здоровой ногой, пятясь, как раненое животное, к противоположной стене, подальше от кровати и того места, где это произошло. Спина упёрлась в прохладную стену. Дыхание стало прерывистым, свистящим. Ты не сводила широко раскрытых глаз с небольшой, но отчётливо видимой тёмной лужицы на светлом паркете. Ты подтянула здоровую ногу к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее. Ортез на больной ноге отозвался тупым, нудным гулом, напоминая о своей весе. Именно он был причиной всего. Этот кусок пластика и металла сделал тебя уязвимой, зависимой, «сломанной куклой» в глазах родителей и... возможно, в твоих собственных. Желание спрятаться, свернуться калачиком в тёмном углу и не существовать, было почти осязаемым. Ты сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и дрожала. Дрожала мелко, предательски, будто внутри тебя запустили крошечный, неумолимый моторчик. В ушах оглушительный звон медленно отступал. Ты провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами холодная и липкая. В горле стоял ком, мешающий дышать. Предательские слёзы, сдерживаемые всё это время, наконец подступили к глазам, застилая мир влажной пеленой. Они текли по щекам тихо, оставляя солёные дорожки. Ты не пыталась их смахнуть. Что толку? Они были лишь физическим проявлением той бури, что бушевала внутри - бури стыда, страха и горького, щемящего одиночества. Ты смогла оторвать взгляд от лужи крови и перевела его на вазу. Подсолнухи всё так же ярко желтели на тумбочке, но сейчас их жизнеутверждающая красота казалась насмешкой. «Хочешь чего-то красивого», — эхом отозвался в памяти его низкий голос. Он принёс тебе этот кусочек солнца, пытаясь пробиться через твою боль и неуверенность. А ты? Ты оттолкнула его прикосновение. Позволила страху перед осуждением родителей превратить его в невидимку. Ты сглотнула, пытаясь подавить новый приступ слёз. Из гостиной донёсся тихий щелчок - это Сацуки вернулась из магазина. Ты замерла, затаив дыхание, боясь выдать своё присутствие. Шаги подруги замедлились у порога твоей комнаты. Ты представила её стоящей там, с пакетами в руках, с испуганным и виноватым выражением на лице. Она хотела как лучше. Всегда хотела как лучше. Но сейчас её безудержный оптимизм и желание всех примирить казались таким же чужим и давящим, как и холодная рассудительность родителей. Мысль о том, чтобы выйти к ней, заговорить, вызвала новую волну паники. Нет. Не сейчас. Не могла. Слова застряли где-то глубоко, перемешавшись со слезами и этим чёрным, липким страхом. Лучше остаться здесь, в этой комнате, на холодном полу. Переждать. Перетерпеть. Дождаться, когда острые грани боли внутри сотрутся, превратившись в привычную, тупую тяжесть. Шаги от двери удаляются, и ты выдыхаешь, снова утыкаясь взглядом в багровую лужу на полу. Ты теряешься во времени, физически контролируя вдох и выдох. Засохшая кровь в волосах на затылке стягивает кожу, напоминая о собственном непростительном падении, о слабости, которая привела тебя на этот пол. Снаружи снова раздается щелчок входной двери. Затем сдержанный приглушенный разговор. Дайки. Он вернулся с тренировки. Ты зажмуриваешься, вжавшись в стену, будто пытаясь стать частью обоев. Из гостиной доносятся его шаги – тяжёлые, уверенные, даже сейчас, после изматывающей нагрузки. Они затихают где-то посередине комнаты. Внутри тебя всё снова забилось в истерике. Одна часть, старая, израненная, умоляла просто сидеть тихо, пока он не уйдёт, пока этот кошмар не закончится. Другая, новая, едва проклёвывающаяся, та, что позволила себе прижаться к его плечу под пледом и рассмеяться над дурацким фильмом, кричала, что так больше нельзя. Ты снова была той, кто всё портит. Из-за тебя. Всё из-за тебя. Ты не справляешься. Ты никогда не справлялась. Закусив губу, ты опускаешь лоб на колено. Мелкая дрожь, исходящая из самой глубины грудной клетки, медленно отступает, сменяясь леденящим онемением. Оно растекается по жилам, пригвождая к месту. Воздух в комнате спёртый, пахнет сладкими духами сестры. Ты поднимаешь голову, и взгляд снова натыкается на тёмное пятно на паркете. Оно уже не кажется таким пугающим, просто ещё одно пятно в хаосе этого дня. Эта комната, когда-то бывшая убежищем, теперь ощущается как клетка, а холод стены за спиной - как единственная опора в рушащемся мире. Из гостиной доносятся приглушённые голоса. Голос Сацуки - высокий, с вкраплениями паники. И его - низкий, в котором ты, даже сквозь стену, улавливаешь привычное раздражение, но сейчас оно приглушено усталостью. Не слышно слов, лишь ритм, музыка чужого разговора, от которого ты отгорожена тонкой преградой двери и собственной трусостью. Желание остаться здесь, в тени, свернуться калачиком и исчезнуть, всё ещё могучее и соблазнительное, тянет вниз, к полу. Но вместе с ним, слабым, едва теплящимся угольком, зреет иное - потребность вырваться из этой изоляции, прорвать невидимую стену страха и стыда. Ты неуверенно переставляешь ладонь по прохладному паркету, чувствуя, как мышцы спины и ног затекли и ноют. Боль в колене, притушенная адреналином, возвращается. Но сейчас она кажется не оправданием, а вызовом. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, ты поднимаешься, опираясь руками о стену. Костыли лежат в стороне, кажутся недосягаемо далёкими. Ты делаешь шаг, потом другой, пошатываясь, как новорождённый оленёнок, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Каждый прыжок отдаётся эхом в пустой голове, но ты продолжаешь движение, тянешься к дверному косяку. Рука нащупывает холодную деревянную поверхность. Ты замираешь на пороге, сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Из щели под дверью тянется полоса света, и ты слышишь их голоса уже чётче. - …не отвечала, я не знала, что делать! - доносится взволнованный голос Сацуки. - Успокойся, - его фраза, как всегда, короткая и без эмоций, но в ней слышится усталое напряжение, - не ори. Ты делаешь глубокий вдох, воздух обжигает лёгкие. Пальцы сжимаются на дверной ручке, холодный металл придаёт призрачную твёрдость. Это не решимость, не внезапная смелость. Это капитуляция перед необходимостью, перед тем, что дольше скрываться в этой комнате с призраками и пятном крови на полу просто невозможно. Ты толкаешь дверь. Она открывается беззвучно. Ты замираешь в проёме, ослеплённая светом гостиной. Двое оборачиваются на тебя. Сацуки, стоящая посреди комнаты с комком смятых салфеток в руках, её лицо заплакано, розовые волосы растрёпаны. Ты довела её. Ты виновата. И Аомине. Он сидит на подлокотнике дивана, его волосы влажные от недавней тренировки, на нём чёрные спортивные штаны и кофта с длинным рукавом. Он не двигается, но его взгляд мгновенно находит тебя, сканирует, задерживаясь на бледном, вероятно, заплаканном лице, на твоей позе, выдающей неуверенность, на том, как ты держишься за косяк, словно он - единственное, что не даёт тебе рухнуть. Воздух в гостиной густеет. Сацуки застывает с открытым ртом, её глаза округляются. - Юми-чан… - выдыхает она, и в её голосе смесь облегчения и нового витка тревоги. Аомине медленно поднимается. Его движения плавные, будто он боится спугнуть. Он не говорит ничего, просто смотрит. Его взгляд скользит вниз, к твоему колену в ортезе, и его губы на мгновение сжимаются в тонкую ниточку. Это не гримаса отвращения, а скорее… понимание. Глубокая, безмолвная ясность, которая пронизывает всю суть происходящего. Он видит не просто падение. Он видит последствие - последствие того напряжения, той битвы, что ты только что проиграла и выиграла одновременно. - Родители… - начинаешь ты, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу, - они уехали. - Мы знаем, - произносит он. Его голос низкий, ровный, без единой нотки упрёка, - твоя мама написала Сацуки. Ты переводишь взгляд на подругу. Она смотрит на тебя с такой всепоглощающей жалостью и виной, что тебе хочется снова убежать. – Я… я сказала им, чтобы они ушли, – вырывается у тебя, и голос на этот раз звучит громче, твёрже. Аомине медленно кивает, один раз, коротко и ясно. Сацуки бегло переводит взгляд с тебя на Дайки и обратно. - И… и я… - ты обхватила себя свободной рукой, вторая всё ещё впивалась в дверной косяк, единственную опору в плывущем мире. Голос срывался на шёпот, становясь тише, - простите. Я знаю, что всё испортила. Я позволила им… я позволила себе… – слова путались, горло сжималось от подступивших слёз. Ты отвела взгляд, уставившись в узоры на паркете, – прости, что оттолкнула тебя. Прости, Сацуки, что не поддержала. Я… Мощные руки обхватили с такой стремительностью, что у тебя перехватило дух. Он рванулся вперёд, закрыв расстояние между вами за долю секунды. Одна его рука плотно легла на твою спину, между лопаток, вторая – на шею, прижимая твоё лицо к его груди. Ты уткнулась носом в ткань его футболки, пахнущую потом. Кислород мгновенно наполнился его успокаивающими феромонами. Ты замерла, парализованная неожиданностью и этим всепоглощающим теплом. Его тело, твёрдое и надёжное, было живым щитом между тобой и всем миром. Его сердцебиение отдавалось в твоей щеке, заглушая хаотичный стук твоего собственного сердца. – Идиотка, – его голос прозвучал прямо над ухом, – всё время надо усложнять. Ты не смогла сдержать сдавленный, истерический смешок, который смешался с рыданием. Твои руки медленно поднялись и вцепились в его футболку на спине. Пальцы сжали мятую ткань, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку. Ты глубже уткнулась лицом в его грудь, позволяя запаху и теплу окружить себя, создать тот самый кокон, которого тебе так не хватало. Ты не просто плакала, ты рыдала, глухо и безнадёжно, выплёскивая месяцы боли, страха, неуверенности и горечи сегодняшнего падения. Он не шевелился, просто держал, его дыхание было глубоким. Контролировал. Его большая рука лежала у тебя на шее, и ты чувствовала каждый её мускул, каждую прожилку. А потом его пальцы медленно поднялись, скользнули по твоим волосам, пытаясь успокоить дрожь, которая пробивала всё тело. Жест был неловким, но на удивление нежным. И тут его ладонь, двигаясь к затылку, остановилась. Он замер. Его тело напряглось на долю секунды, и ты почувствовала это изменение, этот мгновенный переход от пассивного принятия к острой внимательности. – Что это? – в его голосе не было ни капли сонной усталости, только стальная собранность. Ты лишь глубже уткнулась лицом в его грудь, пытаясь скрыться, исчезнуть. Слова застревали в горле, смешанные со слезами и комом стыда. Он не стал настаивать. Вместо этого его рука осторожно, но настойчиво повернула твою голову. Пальцы аккуратно раздвинули пряди волос. Ты чувствовала, как его взгляд приковался к тому, что он обнаружил. – Блять, Юми, – это прозвучало сквозь зубы. Его дыхание обожгло твою кожу. В этот момент Сацуки, до этого замершая в ступоре, ринулась вперёд. Её глаза расширились до предела, когда она увидела запекшуюся кровь в твоих волосах и на его руке. – Упала, – выдохнула ты, голос сорвался на хрип, – голова… заболела, и я… Он резко развернулся, всё ещё держа тебя одной рукой, будто боясь, что ты рухнешь. – Момои! Вызывай скорую! Его голос, привычно хриплый, приобрёл такую повелительную, не терпящую возражений мощь, что Сацуки вздрогнула, как от удара током, и бросилась к телефону на столе. От его крика мир, который на секунду сузился до тёплой ткани его футболки и звука его сердца, снова обрушивается на тебя всей своей тяжестью. Ты инстинктивно пытаешься отстраниться, слабо упираясь ладонями в его грудь. Он же, не выпуская тебя, медленно опустился на колени, усаживая тебя перед собой на пол. - Нет, не надо... – твой голос прозвучал слабо и сипло, с мольбой, – Дайки, пожалуйста, не надо скорую. Дайки… Аомине не отпускал тебя, но его хватка смягчилась. Он отстранился ровно настолько, чтобы его глаза могли изучать твоё лицо, выискивая не только следы слёз, но и признаки чего-то более серьёзного. – Спокойно, – его голос прозвучал неожиданно мягко, – всё нормально, Юми. Его ладонь начала медленно водить по твоей спине, вверх-вниз. Эта парадоксальная забота заставила что-то ёкнуть внутри. – Я уже вызвала! – долетел до тебя дрожащий, но полный решимости голос Сацуки. Ты краем глаза увидела, как она, бледная как полотно, с телефоном, прижатым к уху, лихорадочно диктует ваш адрес. Закончив звонок, она бросилась к вам, опустившись на колени рядом. Её глаза, залитые слезами, с ужасом смотрели на твой затылок, на его руку, испачканную твоей кровью. – Слушай меня, – голос Дайки был тихим, но таким весомым, что заглушил даже гул в твоих ушах, – голова. Болит? Сильно? - Да, - ты кивнула, с трудом разжимая губы, - но она и до этого болела. Все эти дни… - Тошнит? - продолжил он, не отрывая пронзительного взгляда. Его пальцы осторожно коснулись твоего виска, затем мягко повернули твое лицо, проверяя зрачки, – в глазах не двоится? - Нет, - ты прошептала, завороженная этой его стороной – собранной, внимательной, лишённой всей его обычной показной апатии, – только… только голова. И затылок… там, где ударилась. – Она же всё время жаловалась на головную боль, – встряла Сацуки, её голос дрожал от беспокойства, – мы думали, это последствия той дурацкой болезни с пляжа! Она же тогда с температурой слегла, помнишь, Дай-чан? Аомине не ответил, его лицо оставалось каменным, но в глазах ты уловила проблеск чего-то тревожного. Его большой палец осторожно провёл по линии твоей брови, и ты невольно вздрогнула. – А колено? – сменил он тему, его взгляд скользнул вниз, к ортезу, – сильнее обычного ноет? Ты покачала головой. – Нет. Как всегда. Просто… голова. И всё. Он замер, обдумывая твои слова. Даже Сацуки притихла, уставившись на Дайки. Он смотрел на тебя так, будто пытался просканировать тебя насквозь, разглядеть за бледностью и слезами что-то более серьёзное, чем просто последствия падения и эмоционального срыва. Тишину, нарушаемую лишь твоими прерывистыми всхлипываниями и тяжёлым дыханием Аомине, внезапно пронзил резкий голос Сацуки. - Постойте… - она застыла на коленях, - Юми-чан, эти головные боли… Они начались не просто так, помнишь? Почти сразу после того, как тебе сменили лекарства. После того дня на пляже, когда ты слегла с температурой! Доктор Хейз тогда выписал новый препарат! Она, не дожидаясь ответа, ринулась к твоей сумке, которая всё ещё лежала у дивана. Её пальцы дрожали, когда она выгребала оттуда все баночки и блистеры. Она схватила первую попавшуюся коробку, её взгляд жадно пробежал по мелкому шрифту инструкции. Затем вторую. Третью. Воздух свистел в её лёгких от учащённого дыхания. Ты медленно повернула голову, всё ещё прижимаясь к широкой груди Дайки. Воспоминания о тех первых днях после пляжа были туманными, затянутыми пеленой жара и лихорадки. Мелькали обрывки: голос доктора, прохладная рука Сацуки на лбу, горький вкус новых таблеток… – Вот! – её крик прозвучал торжествующе и ужасно одновременно. Она вскочила, размахивая листком-вкладышем, как знаменем, – я позвоню сейчас доктору Хейзу! Она снова схватила телефон, её пальцы лихорадочно пролистывали контакты. - Подожди, Сацуки, - твой собственный голос прозвучал сипло, словно сквозь вату. Ты потянулась к ней свободной рукой, слабо махнув ею, – не надо… не надо скорую. Пожалуйста. Я не хочу в больницу. Я не поеду. Твои пальцы вцепились в ткань футболки Аомине, и ты уткнулась лицом в его грудь, как будто пытаясь спрятаться от всего мира, от необходимости принимать решения, от самой возможности снова оказаться в стерильных, пахнущих болезнью стенах. Скорая. Доктора. Все это логично складывалось в цепочку, ведущую к больнице. Дайки не отпускал тебя. Его другая рука, та, что не держала тебя, поднялась и легла тебе на голову, его пальцы осторожно вцепились в твои волосы, избегая раны на затылке. – Юми, – тихо позвал он, – скорая нужна. Пусть посмотрят удар. Голова – не шутка. Но если они скажут, что можно не ехать, – он сделал короткую паузу, и ты почувствовала, как его грудная клетка расширилась под твоей щекой, – то не поедем. Останешься здесь. Я тебе обещаю. Ты притихла. Его слова звучали важно. Уверенно. И в них хотелось поверить всем сердцем. В это время Сацуки, наконец, дозвонилась. Её голос, сначала взволнованный и сбивчивый, постепенно становился всё более деловым и чётким, по мере того как она объясняла ситуацию доктору Хейзу. Она зачитала название препарата, описала симптомы, продолжительность и интенсивность головных болей, упомянула сегодняшнее падение и удар затылком. Она слушала, кивая, её взгляд был прикован к тебе. – Да, – наконец сказала она с облегчением, – я поняла. Спасибо. Да, мы так и сделаем. Она опустила телефон и перевела на вас взгляд, в котором смешались остаточная тревога и робкая надежда. – Доктор Хейз сказал немедленно прекратить приём этого препарата. Но он назначил внеплановую консультацию, чтобы подобрать замену и сдать анализы. А насчёт удара… – она взглянула на Дайки, – он сказал, что если нет тошноты, потери ориентации, а только головная боль и место ушиба, то срочной госпитализации не требуется, но наблюдение в течение 24 часов обязательно. – Чёрт, – выдохнул он сдавленно, опуская на тебя взгляд, – мы думали, что ты просто устаёшь. В этот момент в дверь постучали – прибыла бригада скорой помощи. Последовали минуты напряжённой суеты. Дайки медленно отстранился, давай место врачам. Сацуки суетилась вокруг, показывая инструкцию от лекарства и передавая слова доктора. Яркий фонарик ударил в зрачки, заставляя зажмуриться. Ты покорно следила за пальцем парамедика, двигавшимся из стороны в сторону, монотонно отвечала на вопросы: как тебя зовут, какой сегодня день, где ты находишься. Казалось, они проверяли не только твою голову, но и само твоё сознание, пытаясь найти в нём трещины. – Удар пришёлся на затылок? – спросил врач, его пальцы с неожиданной нежностью раздвинули пряди волос, склеенные запекшейся кровью. Ты кивнула, сглотнув комок в горле. Его прикосновения были осторожными, профессиональными, но от этого осмотра веяло таким унижением, что горячие слёзы снова выступили на глазах. Ты уставилась в пол, чувствуя, как Сацуки замерла в нескольких шагах, заламывая руки. – Рана неглубокая, – заключил наконец парамедик, обмениваясь взглядом с напарницей, – швы не нужны. Достаточно будет обработать антисептиком и наложить пластырь. Знакомый холодный запах ударил в нос, и ты невольно сморщилась, когда жидкость коснулась раны. Боль была острой, но короткой, очищающей. Ты сидела с закрытыми глазами, слушая, как шуршат бинты. Всё это казалось каким-то далёким, почти нереальным ритуалом, происходящим с кем-то другим. – Сотрясения, по всем признакам, нет, – огласил свой вердикт врач, упаковывая оборудование, – но учитывая фоновые головные боли и падение, наблюдение в течение суток обязательно. И, разумеется, смена препарата, как и посоветовал ваш врач. При любом ухудшении – сразу в больницу. Они собрали свои вещи, оставили на столе какие-то бумаги с рекомендациями, и так же беззвучно, как и появились, исчезли за дверью. Ты сидела на полу, не в силах пошевелиться, ощущая на затылке инородное тело пластыря, полоску бинта вокург головы и горький привкус стыда во рту. Сильные руки обхватили тебя под подмышки. Дайки, не говоря ни слова, поднял тебя на ноги. Его движения были не грубыми, но не оставляющими места для сопротивления. Он не смотрел тебе в глаза, его лицо было уставшим, отстранённым. – Юми-чан, – голос Сацуки прозвучал тихо и осторожно, будто она боялась спугнуть хрупкое равновесие. Она подошла ближе, – ты… ты сегодня вообще что-нибудь ела? Ты медленно, с трудом, покачала головой. Мысль о еде вызывала тошноту. Казалось, внутри тебя не осталось места ни для чего, кроме кома холодного страха и стыда. – Так нельзя, – прошептала она и, осторожно взяв тебя за руку, потянула к кухонному острову, – нужно хоть немного. Хотя бы чай сладкий. И кусочек хлеба. Ты позволила ей усадить себя на барный стул, чувствуя, как он холоден даже через ткань спортивных штанов. Руки бессильно лежали на столешнице. Ты сидела, уставившись в узор стола, и чувствовала, как по телу разливается тягучая, сковывающая усталость. Взгляд самопроизвольно скользнул в сторону приоткрытой двери твоей комнаты. Оттуда доносились приглушённые звуки. Понимание пришло мгновенно, обжигая стыдом. Дайки. Он ушёл, чтобы убрать ту самую лужу крови. Ту физическую отметину твоего падения, твоего краха. Ты сглотнула, чувствуя, как по щекам вновь ползут предательские слёзы, и быстро провела рукой по лицу. Сацуки засуетилась у плиты, доставая чашки, пакет с булкой, банку с мёдом. Она налила в чашку горячей воды, помешала в ней ложку мёда и протянула тебе. – Пей, – мягко приказала она, – тёплое и сладкое всегда помогает. Твои пальцы дрожали, когда ты обхватила чашку. Тепло керамики медленно просачивалось в озябшие ладони. Ты сделала маленький глоток. Обжигающая сладость разлилась по рту, и ты почувствовала, как скованные страхом мышцы лица понемногу расслабляются. Это не было решением всех проблем, но это было маленькое, простое действие. Понятное и логичное. Сацуки тем временем намазала кусок белого хлеба маслом. – Вот, – она положила его перед тобой на салфетку, – хоть чуть-чуть. Нельзя совсем ничего. Ты покорно взяла хлеб. Он был безвкусным, но ты заставила себя проглотить его, чувствуя, как он комком опускается в пустой желудок. И вот он появился в дверном проёме. Его мощная фигура заслонила свет из комнаты. В руках он сжимал комок окровавленных бумажных полотенец. Его взгляд скользнул по Сацуки, задержавшись на её бледном лице, а затем перешёл на тебя. Он видел, как ты сидишь, сгорбившись над кружкой, как твои плечи всё ещё напряжены, а взгляд отсутствующий. – Чисто. Он прошёл к мусорному ведру и выбросил окровавленный комок. Затем он повернулся, оперся бёдрами о столешницу напротив тебя и скрестил руки на груди. – Всем пора спать, – объявил он, и в его тоне не было места возражениям, – хватит на сегодня. Ты кивнула, всё ещё не в силах поднять на них взгляд. – Спасибо, - горло сжалось, но ты заставила себя выдохнуть, - вам обоим. Извините ещё раз. Голос прозвучал неуверенно, но это было всё, на что ты была способна. Опираясь на столешницу, ты поднялась. Мир на мгновение поплыл перед глазами от резкого движения. Костыли, прислонённые к стулу, показались невероятно тяжёлыми. Ты не решалась взглянуть на Дайки, всё ещё чувствуя жгучий стыд за свою слабость, за эту истерику, за окровавленный пол в своей комнате. Ты направилась в коридор, прислушиваясь к собственным неуверенным шагам, к скрипу ортеза, к гулкому биению сердца в ушах. Дверь в твою комнату была приоткрыта. Войдя, ты замерла на пороге. Воздух был чистым, пахло цитрусовым освежителем. На полу, на том самом месте, не осталось и намёка на случившееся. Паркет был вымыт до блеска. Это старание, эта забота о мельчайшей детали, заставили что-то сжаться внутри. Ты медленно подошла к кровати и, с облегчением скинув костыли, рухнула на матрас. Пружины жалобно скрипнули. Ты лежала на спине, уставившись в потолок. За стеною послышались тихие шаги Сацуки, щелчок замка её двери. Затем - тяжёлые шаги Дайки в гостиной. Скрип дивана под его весом был знакомым, почти успокаивающим звуком. Сонная тишина, наконец, обрушилась на квартиру. Но сон не шёл. Веки были тяжёлыми, тело измождённым, но мозг отказывался отключаться. Он лихорадочно проигрывал кадры прошедшего дня: ледяные глаза отца, сладкие улыбки Касуми, тёмное пятно на паркете, его руки, державшие тебя так крепко, будто он боялся, что ты рассыплешься. Слова «хреновые родители» эхом отдавались в черепе, вызывая одновременно чувство вины и странное, горькое освобождение. Он назвал вещи своими именами. Он всегда это делал. Ты перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё хранившую слабый, назойливый аромат духов сестры. Он вызывал тошноту. Ты с силой дёрнула наволочку, скомкала её и швырнула на пол, затем потянулась к стопке чистого белья на стуле и натянула свежую. Запах чистого хлопка был слабым утешением. Ты прижалась щекой к прохладной ткани, закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на ровном дыхании. Но боль в затылке, притуплённая, но навязчивая, и пульсация в висках напоминали о себе с каждым ударом сердца. Вспомнился его голос, тихий и безжалостно точный... И его рука на твоей спине, твёрдая. Ты провела ладонью по своему затылку, осторожно касаясь края пластыря. Это было реально. Так же реально, как и его обещание не отвозить тебя в больницу. Он сдержал слово. Ты снова перевернулась, уставившись в темноту. Из гостиной не доносилось ни звука. Он, должно быть, уже спал. Или просто лежал с открытыми глазами, как и ты, слушая, как город живёт своей жизнью за окном. Эта мысль - что он там, всего в нескольких метрах, за тонкой стеной, - была одновременно и успокаивающей, и мучительной. Ты чувствовала себя обязанной, связанной этим молчаливым договором, этой его верностью, которой ты, казалось, так легко поступилась днём ранее. Тихо, стараясь не скрипеть, ты поднялась и, не беря костыли, на ощупь, опираясь на стены и мебель, доплелась до двери. Ты приоткрыла её, заглядывая в гостиную. Комната была погружена в полумрак, лишь полоска света из окна падала на диван. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая - на груди. Его лицо, освещённое лунным светом, было спокойным, все привычные складки раздражения и скуки сглажены сном. Он выглядел моложе. Без своей брони цинизма и превосходства он был просто усталым парнем, который слишком много на себя взял. - Дайки, - имя сорвалось с твоих губ шёпотом, таким тихим, что его едва ли можно было услышать даже в полной тишине. Но он услышал. Или почувствовал. Его веки дрогнули, прежде чем медленно приподняться. Глаза, затуманенные сном, нашли тебя в полумраке. В них не было ни раздражения, ни удивления, лишь глубокая, усталая внимательность. Он смотрел на тебя несколько секунд, молча, изучающе. Затем, не произнося ни слова, он раскинул руку, лежавшую на груди, в немом, но безошибочно ясном приглашении. Это было разрешение. Прощение. Признание чего-то, что до сих пор оставалось невысказанным между вами. Облегчение, острое и даже болезненное, волной накатило на тебя. Ты сделала последний неуверенный прыжок, опираясь на шкаф рядом и опустилась на край дивана. Пружины жалобно скрипнули под твоим весом. Пространства было и вправду катастрофически мало. Прежде чем ты успела подумать, как устроиться с этой дурацкой ногой, его ладонь легла на твоё здоровое бедро. – Давай сюда, – прошептал он. Он помог тебе приподнять ногу в ортезе, холодный пластик скользнул по ткани его штанов. Он устроил твою больную ногу поверх своих собственных, вытянутых на диване, так осторожно. Боялся причинить малейшую боль. Затем его руки обхватили твои бока, и он, без видимых усилий, перекатил тебя от края, укладывая поверх себя. Ты оказалась зажатой между его телом и спинкой дивана, полулежа на нём. Ты застыла, боясь пошевелиться. Его одна рука осталась на твоём боку, большая ладонь почти полностью охватывала его, а вторая легла на твои волосы, избегая пластыря на затылке. Пальцы медленно начали водить по твоим волосам, распутывая пряди. – Успокойся уже, – прошептал он прямо над твоим ухом, и его дыхание, тёплое, разнеслось по твоей коже мурашками. Эти простые слова, произнесённые тем редким тоном, который он использовал только в самые тихие, самые настоящие моменты, стали тем последним щелчком, что сорвал все запоры внутри. Ты не рыдала, не всхлипывала - тихие, беззвучные слёзы просто потекли из твоих глаз, оставляя влажные пятна на его футболке. Ты вцепилась пальцами в ткань на его груди, прижимаясь к нему ещё сильнее, как будто пыталась впитать его тепло, его силу, его молчаливую устойчивость. Он не говорил больше ничего. Он просто держал тебя, его рука продолжала свой медленный, успокаивающий ритм на твоих волосах. Его тело принимало на себя всю твою боль, весь страх, всю усталость. Ты закрыла глаза, погружаясь в это ощущение. В звук его дыхания и биения сердца, которые стали новым ритмом твоего собственного существования. Ортез на ноге больше не казался таким ужасным и неудобным, боль в затылке притупилась, отступив на второй план перед этим всепоглощающим чувством принадлежности. Он не был человеком сладких слов или пустых утешений. Он был человеком действия, молчаливой верности и этой грубой, неожиданной нежности, которую он показывал так редко и так бережно. Ты не знала, сколько времени прошло - минута или час. Слёзы высохли, оставив после себя лёгкую стянутость кожи и странную, хрупкую ясность в голове. Ты медленно приподняла голову, чтобы взглянуть на него. Его глаза были закрыты, но ты знала, что он не спит. – Лучшее знакомство с родителями, – прошептала ты, слегка усмехаясь от абсурдности. Его грудная клетка содрогнулась от сдержанного смешка. Пальцы слегка потянули тебя за прядь. - Юми, - наконец прохрипел он, - спи, а? Его рука на твоём боку слегка сжалась. И этого было достаточно. Больше не нужно было слов. Ты опустила голову обратно на его грудь, ощущая, как окончательная усталость накрывает тебя с головой. Его подбородок коснулся твоей макушки, и он глубоко вздохнул. Впервые за этот бесконечный день ты почувствовала не обжигающее одиночество, а странное, щемящее чувство защищённости. Что кто-то держит твой мир от окончательного распада. Стены, которые ты сама возвела, рухнули, но на их месте возникла немного странная, но прочная опора – в виде его молчаливой стойкости и её безграничной, немного наивной заботы. И пока боль в голове медленно отступала, уступая место снотворному действию таблеток, последней мыслью было то, что, возможно, твоя «реальность» – с болью, с проблемами, с этим угрюмым баскетболистом и розовым ураганом – была не такой уж и плохой. Она была твоей. И они были в ней. И этого, несмотря ни на что, было достаточно, чтобы сделать глубокий, ровный вдох и наконец закрыть глаза.

***

Сознание возвращалось медленно, нехотя, продираясь сквозь липкий ватный слой. Первым ощущением стало тепло - всепоглощающее, плотное, исходящее от мощного тела под тобой. Ты лежала на Дайки, прижавшись щекой к его груди, его тяжёлая рука по-прежнему лежала на твоём боку. Ты не решалась пошевелиться, боясь разбить это нереальное затишье. Низкое ворчание пророкотало прямо над твоим ухом. Вибрация прошла через всё твоё тело. – …прекратишь, в конце концов? – это был голос Дайки, хриплый от сна, тихий, но с привычной ноткой раздражения. Он явно обращался к Сацуки. Воздух в комнате был наполнен запахом свежесваренного кофе и чего-то сладкого, возможно, подгоревшего тоста. Эти обыденные, мирные запахи вступали в странный контраст с вчерашним хаосом. – Дай-чан, нужно же что-то есть, – её шёпот был полный задетой невинности, – и Юми-чан нужно проверить. Как она? Последовала пауза. Ты почувствовала, как грудная клетка Дайки под твоей щекой расширилась в глубоком, задумчивом вздохе. – Дышит, – наконец, пробурчал он с притворной небрежностью, но в его тоне была аккуратная забота, – храпит, как паровоз. Это была наглая ложь. Ты никогда не храпела. Уголки твоих губ предательски дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но ты успешно подавила этот порыв, беззвучно выдыхая ему в майку. Именно в этот момент его свободная рука легла тебе на лоб, смахивая светлые пряди с лица. Затем большой палец осторожно провёл по твоему виску, чуть выше скулы. – Проснулась, – фыркнул он, – и уже строит рожи. Проклятье. Сопротивление было бесполезным. Ты нехотя морщишься, пытаясь зарыться глубже в его плечо, в эту импровизированную крепость из его тела и спинки дивана. Свет, пробивающийся сквозь веки, кажется слишком ярким, а возвращение в реальность - слишком жестоким. – Эй, – его рука слегка хлопает тебя по боку, – говори, как голова? Ты издаёшь нечленораздельный, сонный звук протеста. Мысль о том, чтобы анализировать своё самочувствие, отвечать на вопросы, возвращаться к вчерашнему кошмару с его больничными запахами и унизительными осмотрами, вызывает тошнотворную волну сопротивления. Вместо ответа ты с театральным упрямством отворачиваешься, утыкаясь лицом в узкую щель между его мощным плечом и прохладной тканью спинки дивана. Ты хочешь не движения вперёд, а забвения, желательно ещё часов на десять. Над тобой раздаётся короткий отрывистый звук усмешки - не смех, а скорее признание твоего глупого упрямства. Его пальцы, лежащие на твоём боку, начинают медленно водить по твоей спине через ткань футболки. Подушечки скользят по позвоночнику. Ты сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие его запахом, и почувствовала, как внутри что-то сжимается – не от боли, а от чего-то острого и щемящего, какой-то странной благодарности за это молчаливое прибежище. Наконец, ты медленно поворачиваешь голову обратно, снова прижимаясь щекой к его груди. На фоне его размеренного дыхания и этого убаюкивающего поглаживания доносится знакомая какофония с кухни. Звон посуды, шум воды и беззаботное, чуть фальшивое напевание Сацуки. Ты приоткрываешь один глаз, чтобы украдкой взглянуть. Она мельтешит у столешницы, её волосы собраны в высокий, небрежный хвост, который подпрыгивает в такт её энергичным движениям. На ней фартук с зайцами, а на лице - сосредоточенная гримаса, будто она готовит не завтрак, а разгадку вселенской тайны. Вид её суеты, такой привычной и нормальной, по контрасту с твоим внутренним развалом, вызывает странное чувство... диссонанса. Может, всё это было дурным сном? – Что она там делает? – прошептала ты, смотря на это бедствие с отстранённым любопытством. – Предположительно, готовит завтрак, – парировал Аомине, – или проводит химический эксперимент. Граница размыта. Ты фыркнула, встречаясь с его взглядом. Его лицо было совсем близко, острые глаза пристально изучали тебя, выискивая малейшие признаки боли, растерянности, чего угодно. Мир плыл, когда ты медленно оторвалась от его груди. Голова была тяжёлой, налитой свинцом, и тупая пульсация напоминала о вчерашнем падении. Дайки не говорил ни слова. Его большая рука легла тебе на спину, стабилизируя, пока ты, морщась, стаскивала свою ногу в неудобном ортезе с его бёдер. Пластик скрипел, снова цепляясь за ткань его штанов, и ты почувствовала знакомое, нудное послабление в колене, как будто кость вот-вот рассыплется в прах. Ты опустила здоровую ногу на прохладный паркет, затем, закусив губу, осторожно поставила и больную. Руки сами потянулись к лицу, с силой растирая кожу, пытаясь стереть не только следы сна, но и всю липкую паутину вчерашнего кошмара. Кожа под пальцами была сальной, во рту стоял противный, горьковатый привкус. Три противоречивых желания боролись внутри: всепоглощающая потребность снова рухнуть на диван и провалиться в небытие, навязчивое, физическое желание смыть с себя липкий пот и следы вчерашних слёз, и предательское урчание в пустом желудке. - Юми-чан, – голос Сацуки прозвучал осторожно. Она отвлеклась от кухонной плиты, делая шаг в вашу сторону, - как ты? Вместо ответа ты просто покачала головой, снова проводя рукой по лицу. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто ты отчаянно пыталась собрать себя по кусочкам, как рассыпавшуюся мозаику. Кивок Сацуки был таким же резким и безоговорочным, как и её решение. Её глаза, ещё секунду назад полные тревожной нежности, вдруг загорелись знакомым огнём практичности и действия. – Так, в душ! – она подскочила к дивану и, не дав тебе опомниться, схватила за руку. Хватка была удивительно сильной для её хрупкой фигуры. Ты издала нечто среднее между стоном и вздохом, позволив ей стащить себя с дивана. Мир накренился, и ты вцепилась в её плечо. С дивана донёсся одобрительный смешок Аомине. Ты не видела его лица, но прекрасно представила его выражение - эта смесь скуки и глумливого одобрения, будто он наблюдал за предсказуемым, но забавным спектаклем. – Дай-чан, проследи за плитой, – бросила через плечо Сацуки, таща тебя в сторону коридора, – спаси наш полезный завтрак! Момои втолкнула тебя в ванную, и дверь с грохотом закрылась, отсекая гостиную. Комната была залита ярким светом, отражающимся в блестящем кафеле и зеркале, в котором ты увидела своё бледное, осунувшееся отражение. Следы слёз высохли на щеках, волосы встали дыбом, а на затылке белел кусок пластыря - безмолвное напоминание о вчерашнем падении. Ты поморщилась. Сацуки усадила тебя на закрытый унитаз и, включив воду, начала настраивать температуру. Пар быстро наполнил небольшое пространство, смывая ощущение спёртости. - Эй, полегче! - взвизгнула ты, когда она принялась стягивать с тебя футболку. Ещё не прогретый воздух ванны заставил вздрогнуть от холода. - Сиди смирно, - парировала она, стягивая штанину с ортеза с поразительной ловкостью. Её движения были быстрыми и точными, без тени смущения, - потом вернёшься в тёплые объятия Дай-чана. Ты фыркнула, чувствуя, как горячая волна стыда и смешного возмущения поднимается к щекам. – Он не моя личная грелка, Сацуки, – пробормотала ты, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую улыбку, которая тянула уголки губ. - Конечно, - она кивнула с довольной улыбкой, - он твой личный парень, это круче. Грелка цветы не дарит. - Сацуки-и-и-чан… Сацуки лишь звонко рассмеялась. Она, не теряя ни секунды, помогла тебе встать и пересесть на стул в душе, стягивая оставшееся нижнее бельё и повязку с головы. Горячие струи ударили в спину, и ты не смогла сдержать тихого, животного стона облегчения. Вода смывала с кожи липкий пот и невидимую грязь вчерашнего стресса. Ты закрыла глаза, позволяя себе погрузится в ощущения ритмичных ударов капель по спине. Затем ты почувствовала её руки. Сацуки взяла с полочки бутыль с шампунем, выдавила густую розовую жидкость на ладонь и принялась аккуратно массировать твою голову. Её пальцы втирали пену в кожу головы, осторожно избегая раны. – Почему он молчал, Сацуки? – тихо выдохнула ты, не открывая глаз, – позавчера. Когда мои родители… когда я его игнорировала. Он просто сидел и принимал удары. – Потому что он понял, – она смыла шампунь, и твои волосы упали на плечи. Её голос приобрёл твёрдые, аналитические нотки, – он понял, что это твоя битва. Не его. Его битва – быть рядом, когда всё закончится. И он её выиграл, – она сделала паузу, и ты почувствовала, как её пальцы мягко перебирали пряди возле раны на затылке, – он держал тебя всю ночь, Юми-чан. Ты хмыкнула, снова вспоминая его мощное тело под тобой, ту непоколебимую твердыню, что стала твоим пристанищем в ночном хаосе. Мысль о том, как легко он переворачивал твой мир, заставляла щёки пылать. Он, всегда такой неуклюжий в быту, в проявлении чувств, вчера оказался удивительно точным и бережным. Его руки держали тебя так, словно ты была хрустальной вазой, которую он боялся разбить одним неловким движением. Сацуки намылила мочалку и принялась счищать с твоей кожи всё, что осталось от вчерашнего дня. Её движения были тщательными, будто она снимала старую, надоевшую кожу, освобождая новую. Когда вода наконец отключилась, и ты, закутанная в огромное, пушистое полотенце, вышла из душа, мир показался другим. Чистым. Свежим. Голова всё ещё ныла, но острота боли притупилась. - Ну что? - Сацуки сияла, и помогла натянуть на тебя чистую одежду. - Ещё пара таких банных процедур, и ты сотрёшь меня в порошок, – ты с лёгкой ухмылкой приняла помощь, поправляя футболку, - а ещё я сейчас начну жевать мыло от голода. - Терпи, - Сацуки с улыбкой промокнула рану, заклеивая её. Она схватила фен, аккуратно просушивая волосы, чтобы потом наложить чистую повязку. Момои распахнула дверь ванной, вылетая вперёд тебя в гостиную. Ты, опираясь на костыли, вышла в коридор как раз в тот момент, когда Дайки, поднявшись с дивана, направился в ванную. Он на мгновение задержался, глаза скользнули по твоему вымытому лицу, по чистым волосам, по свежей футболке, и ты поймала в его взгляде что-то быстрое, одобрительное. Он молча кивнул, коротко, и прошёл мимо, в сторону ванной. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и вскоре донёсся шум воды. - Ну что, - голос Сацуки прозвучал с кухни, где она уже возилась со сковородой, - теперь мы можем нормально позавтракать и подумать, что делать дальше. Вместе. Ты, всё ещё чувствуя призрачную легкость после душа и навязчивое урчание в пустом желудке, доплелась до кухонного острова. Воздух гудел от аромата свежесваренного кофе и жареного мяса. Сацуки металась между плитой и столом. – Почти, – выдохнула она, замечая твой голодный взгляд. – сейчас, рис почти готов! Ты тяжело опустилась на барный стул, мышцы спины ноют от усталости, в висках всё ещё пульсирует тупой, но уже не такой невыносимый, фон. Взгляд упал на подготовленные Сацуки таблетки, лежащий рядом с кружкой. Ты запила их большим глотком воды. Желудок громко заурчал, напоминая, что последний раз ты ела вчера вечером, и то совсем немного. Нетерпение стало физическим, давящим ощущением где-то под рёбрами. Ты медленно, с театральным стоном обречённости, повалилась на столешницу, вытянув руки перед собой. Лоб упёрся в гладкую, прохладную поверхность. Пальцы, сначала бесцельно пошевелившись, начали отбивать нетерпеливый барабанный бой по дереву. – Умираю, – хрипло прошептала ты, обращаясь больше к вселенной, чем к Сацуки, – от голода. Прямо сейчас. Это конец. На моей могиле напиши: «Здесь лежит Симидзу Юми, павшая в неравной битве с голодом». Сацуки, помешивая что-то в сковороде, обернулась и прыснула, увидев твою позу. Её глаза сверкнули облегчением. – Юми-чан, нетерпеливых на моей кухне не кормят. – Ох, – ты с драматическим трагизмом провела щекой по прохладной столешнице, - силы покидают меня. В этот момент шум воды в душе прекратился. Через мгновение дверь приоткрылась, и Аомине прошёл через гостиную в вашу сторону. Ты почти почувствовала, как его взгляд скользнул по Сацуки, уже поливающей мясным соусом рис, а затем приземлился на тебя, распластанную на столешнице. – Что с ней? – его голос прозвучал с ленивой растяжкой. Он сделал шаг ближе, остановившись напротив тебя, так что ты могла видеть только его низ, мягкие серые штаны и босые ноги на кафельном полу. – Голодная, – с серьёзным видом прошептала Сацуки, – терминальная стадия. Ты, не поднимая головы, усилила барабанную дробь пальцами. Аомине фыркнул. Коротко, глумливо. Ты почувствовала, как воздух рядом с тобой сдвинулся, и его большая, тёплая рука опустилась тебе на затылок, чуть выше повязки. Его пальцы с лёгким нажимом провели по коже головы, запутываясь в чистых светлых прядях. – Вставай, актриса, – произнёс он. – Всё! – торжественно возвестила Сацуки, ставя на стол тарелку с дымящейся едой, – спасательный круг прибыл! А теперь, Юми-чан, отлипни от стола и подкрепись! Запах еды, такой близкий, наконец пересилил желание драматизировать. Ты бодро оторвала лоб от поверхности, поднимаясь и принимая сидячее положение. Твои глаза встретились с взглядом Аомине. Он смотрел на тебя с едва уловимой усмешкой, которая заставляла что-то ёкать в самой глубине живота. Его рука с твоего затылка медленно опустилась, скользнула по плечу и убралась. Первая порция риса с соусом показалась самым вкусным, что ты ела в жизни. Тёплое, сытное удовольствие разлилось по телу. Ты закрыла глаза на секунду, просто наслаждаясь этим простым, базовым ощущением – утолением голода, теплом еды, мирным звуком их дыхания рядом. – Ну что? – с надеждой в голосе спросила Сацуки, наблюдая, как ты проглатываешь, – вкусно? Ты кивнула и подняла большой палец. Момои засияла, как будто только что получила Нобелевскую премию по кулинарии. Аомине, тем временем, поглощал свою порцию. Его взгляд иногда оценивающе скользил по тебе. Сацуки, дождавшись, пока ты сделаешь последний глоток чая и аккуратно поставишь кружку на стол, сложила руки перед собой. Она перевела взгляд с твоего лица на неподвижную фигуру Аомине, развалившегося на соседнем стуле, а затем снова на тебя. - Юми-чан, - начала она осторожно, - ты не против… рассказать? Что вчера всё-таки произошло? Между тобой и твоими родителями? – её взгляд скользнул по твоей свежей повязке на голове. Ты глупо моргнула, чувствуя, как под рёбрами что-то болезненно заныло. Пальцы сами потянулись к кружке, чтобы занять себя, но она была уже пуста. Ты уставилась в тёмное дно, пытаясь собрать разрозненные, острые осколки вчерашнего разговора в нечто связное. – Они… – голос сорвался, и ты попробовала снова, – они пришли меня отчитать. Что я живу непонятно с кем, просто потому что доверчивая дура, с ненормальным желанием вылечить ногу самым сложным способом, - ты хмуришься, поднимая взгляд на Сацуки, - для них моя операция - это надежда на чудо, а не разумный подход к жизни. Момои поджимает губы, осмысливая твои слова. Аомине, до этого лениво наблюдавший за потолком, медленно перевёл на тебя тяжёлый взгляд. – И Дайки, – ты продолжила, встречаясь с ним взглядом, - скорее всего, это влияние Касуми, но родители уверены в твоей… неадекватности. Из статей интернета и слухов, я думаю. - Неадекватности, - Аомине пожимает плечом, отводя взгляд. - Да, - ты качаешь головой, слегка постучав пальцем по керамике в руках, - сделали собирательный образ из интернета, а потом впихнули мою фигуру как то, чем ты пользуешься. Ты замолкаешь. Последние слова повисли в воздухе несправедливым обвинением. - Они так в этом уверены? - попыталась возразить Сацуки, её голос звенел от напряжения, - они не пытались спросить у тебя? Ты возвращаешь взгляд на подругу, чувствуя, как противная горечь подступила к горлу. Как выразить то, что ты тогда услышала? Как снова произнести те слова? - Я… чёрт, - ты поднимаешь руку, с усилием потирая зажмуренные глаза, - они стали обсуждать моё состояние, будто я вообще не соображаю. Переглядывались между собой и решали, как меня нужно спасти, - ты хмыкаешь, опуская взгляд на кружку в руках. Лицо отца, полное отстраненного понимания твоей никчемности, всплывало вновь и вновь, - не думаю, что они что-то бы поняли, даже если бы я попыталась объяснить. В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Сацуки смотрела на тебя с таким состраданием, что тебе захотелось снова спрятаться. Аомине медленно наклонился вперёд, упершись локтями в столешницу. Его мощные плечи были напряжены. – И что ты им сказала? - Я сказала, что никуда не поеду, - выдохнула ты, и голос на этот раз прозвучал твёрже. В нём отозвалась та самая сталь, что родилась в пучине этого кошмара, – папа разозлился. Упрекнул меня, что я отказываюсь от семьи ради… - ты робко улыбаешься, поднимая руку и прочёсывая его тёмно-синие короткие волосы, слегка растрепав, - …тебя. И ради идиотской ноги. Аомине замер на секунду, твои пальцы в его волосах, казалось, обожгли его. Глаза, до этого смотревшие на тебя с ледяной ясностью, внезапно смягчились, в них промелькнуло что-то неуловимое - удивление, смешанное с редкой, спрятанной глубоко уязвимостью. Его плечи слегка опустились, расслабляясь под твоим прикосновением. - А потом, - ты продолжила, переводя взгляд на Сацуки. Твоя рука соскользнула с его волос на его плечо, - я сказала самое пафосное, что вообще могла. Что выбираю себя и, если их не устраивает, то они должны уйти. Аомине фыркает, с насмешкой оглядывая твоё лицо. - Да, звучит хреново. - Дай-чан! - воскликнула Сацуки, и её голос прозвучал с неподдельной радостью. Она искренне улыбнулась, её глаза сверкнули теплом и одобрением, когда она посмотрела на тебя, - зато сразу понятно! Никакой сложной философии. - Да, они сразу поняли, – ты с нервной улыбкой кивнула, вертя пустую кружку в руках, – ничего больше не спросили. Просто… развернулись и ушли. Как будто я стала для них чужим человеком в тот же миг. Мама только заплакала. И тут воспоминание о том, что случилось потом, после их ухода, нахлынуло с новой силой. Ты опустила взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Твои пальцы сами потянулись к повязке на затылке. – А удар головой? – Дайки спросил тише, – это когда? Сразу после того, как они ушли? Сацуки замерла, её широкая улыбка медленно угасла, сменившись тревожной сосредоточенностью. Она смотрела на тебя, словно боялась пропустить что-то важное. Твой взгляд непроизвольно метнулся к приоткрытой двери твоей комнаты, туда, где на полу... где это случилось. Перед глазами на мгновение проплыло тёмное пятно на светлом паркете, его причудливая, растекающаяся форма. Тебя передёрнуло - мелкая, судорожная дрожь, исходящая из самого позвоночника. Она была быстрой, как удар током. Ты снова чувствовала тошнотворный толчок, когда пол ушёл из-под ног, оглушительный, сухой стук кости о дерево и последовавшую за ним ослепительную вспышку белой боли в затылке. А потом - панику. Холодную, липкую, животную. Как ты, пятясь, отползала от того тёмного, расплывающегося пятна, упираясь спиной в холодную стену. Это была не просто физическая боль. Это было ощущение полного краха, окончательной потери контроля. В один миг всё твоё хрупкое мужество, вся собранная в кулак воля рассыпались в прах, оставив лишь первобытный страх и беспомощность. - Юми. Голос Аомине прозвучал не громко. Он не настаивал, не давил. Он просто вернул тебя в реальность, в эту кухню, с запахом кофе и еды. - Я просто хотела лечь, - выдохнула ты, переводя, наконец, взгляд от двери на Дайки, - голова раскалывалась, а потом всё просто перевернулось. Даже руки выставить не успела, - ты глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух с трудом проходит через сжатое горло. Взгляд упал на его руку, лежавшую на столе рядом с твоей. Большую, с проступающими венами, такую знакомую, - потом увидела кровь на полу и… - ты снова посмотрела на дверь своей комнаты. Аомине не изменился в лице. Он сидел неподвижно, его мощные руки по-прежнему лежали на столешнице. Острая, аналитическая ясность в его глазах сменилась чем-то другим - тёмным, опасным и безмерно усталым. Он смотрел не на тебя, а сквозь тебя, видя не просто падение, а всю цепочку: твоё напряжение, твой страх, твоё одиночество в той комнате и этот закономерный, чудовищный итог. - И что потом? - спросил он. - Я отползла, – тихо ответила ты, не отрывая взгляд от двери, - просто сидела на полу. Прислонилась к стене и… сидела. Кажется, ещё трясло. Думала, что всё испортила. Окончательно. - Юми... - шёпотом произнесла Сацуки. Её глаза, широко раскрытые, блуждали по твоему лицу, по свежей повязке на затылке, и в них читался ужас осознания. Она, кажется, только сейчас до конца поняла, что произошло за той закрытой дверью. Аомине мягко, но настойчиво коснулся твоей щеки пальцами, заставляя твой взгляд оторваться от зловещей щели двери и встретиться с его острыми глазами. – Хватит, – его голос прозвучал низко, разрезая тяжёлую пелену воспоминаний, – ты не там, где нужно. Вернись. Ты растерянно моргнула, прогоняя навязчивые картинки кровавого пятна и ощущения полного краха. Его пальцы были тёплыми и мягкими на твоей коже. Воздух на кухне, наполненный ароматом еды, снова стал реальным, заземляющим. Ты сглотнула, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается под тяжестью его взгляда. - Ты устала, - в его голосе вновь прозвучала та редкая, шершавая нежность, – жить с постоянной болью, этой дурацкой ногой и встречать родителей, которые тебя ни во что не ставят. Любой бы устал. Он посмотрел на Сацуки, и между ними пробежало какое-то молчаливое соглашение. – Знаете, что сейчас нужно? – Сацуки встала и стремительно направилась к холодильнику, – мороженое. Экстренная психологическая помощь. Мороженое и фильм! Проверено на себе в девяноста семи процентах кризисных ситуаций! Ты невольно фыркнула, наблюдая, как она вытаскивает целую упаковку с пломбиром и начинает с упоением рыться в ящике в поисках ложек. Её энергия, немного нелепая, действовала как щит от давящих воспоминаний. Ты поднимаешь руку, накрывая ладонь Дайки на твоей щеке, прижимая. - Только не твои дорамы, Юми-чан! - девушка подняла ложку в руке, задрав подбородок, - может, что-нибудь… с взрывами? Или про зомби. - Зомби? Серьёзно, Момои? - Аомине покачал головой, но в его глазах мелькнула искорка привычного глумливого интереса. - А что? Это же отвлечёт! - парировала она, упирая руки в боки, - или ты боишься? - Я? - он поднял бровь, - боюсь, что ты опять будешь кричать и прятаться за подушку при виде первого же монстра. - Дайки! Это было давно, и я была маленькой! - Сацуки шумно выдохнула, возвращаясь к приготовлению десертов. Аомине фыркнул, поднимаясь на ноги и направляясь в гостиную. Пока он с отстранённым видом разбирал диван в гостиной, вы с Сацуки устроили на кухне настоящий оперативный штаб по спасению настроения. Ты, опираясь бедром о столешницу, расставляла три глубокие пиалы, стараясь делать всё с преувеличенной серьёзностью, будто от точности движений зависел исход всей миссии. Воздух наполнился сладковатым холодком от мороженого и приглушённым звоном ложек. Ты наблюдала, как Сацуки с художественным подходом раскладывает по пиалам кремовые шарики, и чувствовала, как понемногу тяжёлый камень в груди начинает таять, сменяясь детским предвкушением. – Готово! – провозгласила Сацуки, и её голос прозвучал как финальный аккорд перед началом чего-то нового и спокойного. Аомине обернулся, бросая последнюю подушку на диван. Он обвёл взглядом вашу подготовительную деятельность, и его глаза на мгновение задержались на тебе. Увидев усталое, но относительно спокойное выражение лица, он фыркнул и направился прямо к тебе. Он не сказал ни слова, подходя ближе. Одна его рука уверенно легла на твою спину, другая – под колени, аккуратно обходя ортез. Ты обвила его шею свободной рукой, а вторая, с зажатой пиалой мороженого, инстинктивно вытянулась в сторону, чтобы не испачкаться. От его близости по коже побежали мурашки. Быть так близко, и в то же время быть столь уязвимой – это был головокружительный контраст. Он поднял тебя с невероятной лёгкостью, будто ты не взрослая девушка на костылях. Ты чувствовала каждое движение его мускулов под тонкой тканью футболки, каждое уверенное колебание его тела, пока он нёс тебя через гостиную. Аккуратно уложив на разобранный диван, он поправил ногу в фиксаторе, и его пальцы на мгновение задержались на твоей щиколотке. В его прищуренных глазах, в кивке, читалось молчаливое «всё в порядке», и до боли захотелось верить, что так оно и есть. Пиала с мороженым чудом уцелела в руке. Ты прижала её к груди, как трофей, холодок керамики просачивается через ткань футболки. В следующее мгновение Сацуки, сияя, устроилась рядом, прижавшись, и сунула в твою свободную руку ложку. – Вот так! – прошептала она, – команда в сборе! Дайки тем временем устроился рядом, его фигура заняла оставшееся пространство с другой стороны. Он нажал кнопку на пульте, и экран телевизора взорвался тревожными кадрами какого-то постапокалиптического хоррора. Сацуки не солгала – зомби были. Первые ложки мороженого были подобны бальзаму. Сладкий, холодный вкус пломбира разлился по рту. Ты прислонилась головой к спинке дивана, чувствуя, как тепло от тел с двух сторон укачивает. На экране нечто мерзкое и окровавленное гналось за группой выживших, но даже резкие звуки и пугающая музыка не могли пробиться через эту внезапно нахлынувшую усталость. Мороженое в пиале ещё не растаяло, но рука уже ослабела, и ложка выскользнула из пальцев, с тихим стуком звякнув в тарелочке. Ты попыталась было сфокусироваться на сюжете, понять, почему главный герой полез в тёмный подвал, но картинка поплыла перед глазами, расплываясь в цветных пятнах. Голова сама собой склонилась набок и нашла опору – тёплое плечо Аомине. Он не дрогнул. Только издал неразличимый звук, нечто среднее между усмешкой и вздохом. Его знакомый, чуть резкий запах смешался со сладким ароматом мороженого и шампунем Сацуки, создавая тот самый уникальный коктейль, который пахнет уютом. Твоя рука, всё ещё сжимавшая пиалу, медленно опустилась, и ты позволила себе, наконец, провалиться в сон.