Ménage à trois

      Фламбе стоял под струями душа, пытаясь смыть с себя пот и запах дыма. Вода шипела, испаряясь на раскаленной коже. Он сжал кулаки и уперся лбом в кафель.       Какой же он секси. Да. Bad boy. И как же его бесит депрессивный Роберто.       Бед бой прекрасно всё видел. Унылые глаза и пресное пафосное лицо. Эта сучка либо конченый идиот, который верит, что «справится сам», либо нищий уебок, который не может наскрести на нормального шринки.              Фламбе яростно натирал гелем шею.              Обычно нормисы, как только жизнь нажимает на них чуть сильнее — бегут болтать о своем дерьме за триста баксов в час. И это работает. Скучно, конечно, но черт побери, это РАБОТАЕТ.       Таким макаром, через лет десять, Роберт будет слегка поседевший, в идеально выглаженной, но дешевой рубашке.       Маленькая квартирка, может, даже дом. Заебанная бытом жена. Ребенок, который сторонится отца. И что тогда? Синий воротничок проснется в очередное серое утро, сварит кофе, поцелует в лоб свою суженую, выйдет на работу… потом просто свернет в туалет на седьмом этаже или найдет балку в гараже? Или, что еще хуже, будет жить, как зомби. И все будут думать: «Роберт? Да нормальный мужик! Тихий». И в том, что под всей этой херью, слоем дерьма и пафоса… есть живой человек. Да всем насрать будет. Хотя и сейчас как бы насрать.       Фламбе выключил воду. В ушах звенело. Он вышел из душа и грубо вытерся полотенцем. В зеркале на него смотрели острые скулы, взгляд, в котором всегда тлел огонь, и пиздатое тело, закаленное в драках. Пироман потянулся за сигаретой, зажал ее в зубах, но не закурил. Просто почувствовал сухой вкус табака на языке. Вообще-то, он давно бросил курить.       Может, Роберт и правда идиот? Ему типа просто нужен социум? Не нужна ни супруга, ни дети, ни кредит на дом. Ему нужен тот, кто возьмет лом и начнет долбить мозги. Без всякой там психотерапевтической хуйни. Хотя таблеточки бы не помешали…       Точно. Медстраховка. СДС. Психотерапевт. Конфиденциально. Все эти ебучие бумажки, которые подписывали сотрудники, там был целый раздел. «Забота о ментальном здоровье сотрудников в условиях повышенного стресса».       Не, их диспетчер реально идиот…       Он достал телефон. Контакт « Мисс Босс» и начал печатать.       Блонди, уговори пж нашего Боберта на таблетосы счастья от штатного мозгоправа. Мы уже не можем смотреть на его унылый еблет. Обещаю ничего больше не взрывать или пытаться отправить в Рай какого-нибудь еблана. Буду вести себя тихо на вызовах, как омежная сучка.       Он перечитал. Вроде норм. «Отправить». Ответ пришёл быстро.       Я подумаю, Чад.       Хотя здравая мысль.       Буду следить за тобой)

***

      Герман жил с бабушкой. Бабулита не «занималась» им в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Она обеспечивала физическое присутствие взрослого в квартире, регулярно ставила на плиту кастрюлю с макаронами и иногда, сквозь дымку телевизионного сериала, бросала фразы, которые должны были, видимо, выполнять воспитательную роль.       «Не высовывайся. Если бьют — терпи, а то больше получишь».       И он получал. Сначала, лет в семь, когда способность вызвать неконтролируемый фонтан проявилась через рвоту. А позже, в подростковом возрасте, добавилось и само тело — астеническое, высокое, худое, с выступающими ключицами и лопатками, которые никак не хотели обрастать мышцами, как у других пацанов. Сутулость была защитой, в которой он буквально пытался сделать себя меньше и незаметнее.       У него могли отобрать сменку и кинуть в унитаз. Могли «случайно» толкнуть так, что портфель вылетал из рук, и учебники рассыпались по грязи. И он терпел. Не потому что был храбрым или смиренным. А потому что бабушкина установка «не обращай внимания» срослась с его собственной нервной системой. Он выработал технику. В момент, когда голоса становились громкими, а руки окружающих — слишком близкими, он мысленно уходил вовнутрь. Он представлял, как где-то далеко течёт вода.              «Ну а что поделать, жизнь такая», — думал он, отскребая грязь с обложки учебника или оттирая в школьном туалете от плевка.       Обижался ли он? Нет. Обида — это чувство, требующее права на иную, лучшую реальность. У него такого права не было. Он смотрел на своих обидчиков с недоумением. Зачем тратить столько энергии? Зачем? Эффект-то был мизерный.       Единственным местом, где это давление ослабевало, была ванная комната. Там, в одиночестве, под шум воды, он позволял своей силе проявляться. Он мог наполнить стакан, не касаясь крана. Заставить каплю танцевать между пальцев. Создать над ладонью маленький, идеально круглый шар из воды, который дрожал, отражая свет лампочки. В эти моменты он не был уродцем. Вода то не смеялась. Не заикалась. Не сутулилась. Она просто была.       Потом он вытирался, выходил, снова втягивал голову в плечи и возвращался в мир, где его существование было ошибкой, которую остальные то и дело пытались исправить доступными им методами.       Он не курил. Не пил — алкоголь вызывал лишь сонливость и усиленное сердцебиение, что было неприятно. Не общался — если не считать вымученных диалогов с кассиршей в магазине или бормотания «здрасьте» соседке. Он не дрочил. Не потому что испытывал отвращение или следовал обету, а потому что просто… не приходило в голову. Тело иногда напоминало о себе по утрам спонтанными реакциями, которые он наблюдал со стороны, как посторонний зритель, а потом шёл в душ, и всё смывалось прохладной водой. Он был образцовым, почти монашеским примером безгрешного человека, которым в глубине души, наверное, гордилась бабушка. Хотя кто её знает.       А вообще, Водобой был уверен, что даже никогда и не влюбится. Не из принципа или разочарования — для разочарования нужен опыт, а его-то как раз и не было. Просто сама возможность казалась такой же абстрактной и отдалённой, как полёт на Марс. Теоретически где-то существует, но к его реальности отношения не имеет.       Хотя он и не понимал толком, что это вообще за чувства такие — «влюблённость». В двадцать четыре года, тайком читая и смотря порнушку, он начал смутно догадываться: у него с этим явно какие-то проблемы.       Но потом он попал в офис СДС. Здесь было тесно от неординарных личностей. Они занимали собой всё пространство. Фламбе, Призма, Малевола, Сонар, Дива, Громила и… Мехамен. Вообще-то, как бы Роберт. Их диспетчер пока из шкафа не вышел…       Роберт был… зашибись.       Таким Водобой и хотел быть. Неуязвимым. Не в смысле быть подобием Синдзи, а в смысле… пофигизма. Чтобы внутри был такой же стержень, на который можно нанизать любой беспорядок и провал. Он ловил себя на том, что повторяет про себя какие-то фразы Роберта, копирует интонации, даже пытается так же прямо сидеть за столом в столовой, хотя спина тут же норовит сгорбиться.       Но.       Он также дико, до боли в скулах, хотел быть как Фламбе.       Он был накачанным, волосатым красавцем, который нёсся сквозь стены и плевать хотел на последствия. Он делал что хотел. Говорил что хотел. И мир, такой сложный и пугающий для Германа, перед Фламбе просто расступался, обугливаясь по краям.       Герман замирал, наблюдая, как Фламбе на тренировке часами долбит кулаками по груше. В этом была гипнотическая красота.       А ещё были моменты, которые совсем не укладывались в схему «хочу быть как». Когда Фламбе, весь в саже и с выгоревшими бровями, после тяжёлой миссии, вдруг швырял ему банку с изотоником (по крайней мере, так было, пока Фламбе не отказался от совместной работы). И уходил, не глядя. Или когда Роберт, проходя мимо, на секунду останавливался и говорил, глядя куда-то мимо него: «Ты молодец, Водобой». И шёл дальше.       После таких моментов Герман надолго замирал. В груди поселялось не просто восхищение. Что-то другое. Что-то тёплое и колючее одновременно, от чего перехватывало дыхание и хотелось… он даже не знал, чего хотелось. Сделать что-то. Доказать. Стать заметным. Чем-то… ещё. Чем-то, что заставит их посмотреть не на его ошибки, а на него. И увидеть что-то стоящее.       Но этих мыслей он боялся даже больше, чем провалить миссию. Они были слишком сложными. Лучше было просто хранить их где-то очень глубоко в душе, как два противоречивых, но одинаково священных образа.