Подписка на Сано Манджиро

Такемичи приполз к Манджиро на коленях, уткнулся в его живот и обнял за пояс, как ребёнок, который собирается признаться, что натворил хуйню, но боится воспитательных пиздюлей. Сано с интересом посмотрел на него сверху вниз, отложив телефон на постель. Кенчик остался без ответа, но он уже знал, что в девяносто девяти процентов случаев это означало, что Майки переключился на Такемучи.  — Прости меня, Майки. Мужчина даже слегка удивился. Они не ссорились по какому-то серьёзному поводу, не спорили, чья очередь развешивать выстиранное белье, не обсирали вкусы друг друга, выбирая кинцо на вечер, и даже не играли в плойку, чтобы Манджиро обиделся на него из-за своего проигрыша. Это был один из самых банальных дней среди их бытовухи.  А тут вдруг Такемучи ни с того ни с сего решил покаяться. Майки даже на ум не могло прийти что-то по-настоящему ужасное, за что нужно было бы извиняться. Потому что Такемучи не про предательство, измены, интриги, шантаж, манипуляции и обман. У него извилин не хватит, чтобы мутить схемы за чьей-то спиной, а ещё он слишком честный, простой и наивный, как булочка с мясом. Майки так бы и съел его. Иногда он действительно делал кусь за плечо или шею Такемучи, и тогда Такемучи так забавно оглядывался, будто волновался, что станет главным блюдом на ужин.  — За что? Ты опять разбил мою кружку? Или выкинул моё детское полотенце? Или потерял брелок, который я тебе подарил? — Какой брелок? — Удивился Такемичи.  — Сука, ты даже не помнишь?? Я подарил его тебе на твой день рождения. Это твой третий подарок от меня после куртки и близнеца Бабу. Я уже давно заметил, что не видел его на твоих ключах.  — Какой ещё, блять, брелок? Угораешь? Думаешь, я помню такую херню?  Майки зажал его коленями, готовый то ли свернуть ему шею, то ли придушить. Всё-таки был у Такемучи недостаток, за который хотелось его периодически отпинать — это потрясающе низкий показатель его сексуального, умственного и физического интеллекта.  Ханагаки покраснел и начал задыхаться. Он нервно похлопал по бёдрам Сано.  — Ладно-ладно! Я каюсь! Прости, что потерял твой драгоценный подарок, Манджиро! Мне жаль! — Просипел он.  Майки отвесил ему болезненный щелбан и разжал колени. На глазах у Такемичи выступили слёзы от боли.  — Садюга. Готов прибить из-за какого-то брелка, — пробубнил Ханагаки, обиженно потерев лоб.  — Это был важный брелок! — Возразил Майки. — На нём было написано моё имя.  — А нахуй мне твоё имя, долбаёб? Я бы его при всём желании не забыл.  — Ты совсем тупой? Это означало, что я всегда буду рядом с тобой, а ты, сука, потерял меня. — Он недовольно сопнул, вспомнив что-то из сеансов со своим психологом. — Похуй, это я обосрался, что не сказал тебе об этом сразу, ты же тормоз в таких вещах. Так и быть, подарю тебе новый и только попробуй, тупица, потерять или выкинуть. Он пригрозил кулаком.  Раньше угрозы Майки звучали как: «Я тебе въебу». Сейчас же: — Я тебя выебу.  — Я понял, я буду его беречь. Сано довольно хмыкнул и ласково погладил Такемичи по щеке. Он не мог злиться на своего человека, так как питал к нему большую слабость. К тому же, от вида заплаканного Такемучи между собственных коленей хотелось простить его за всё. И самому попросить прощения за грязные мысли.  Майки убрал рукой волосы со лба, отвлекаясь от приторных фантазий.  — Если не из-за брелка, тогда из-за чего ты извиняешься передо мной? — Ну, — замялся Ханагаки, уже не такой уверенный в том, стоило ли ему сознаваться в своих прегрешениях, ибо гнев Непобедимого — это вам не хуйня ебаная, можно и помереть. — Я просто подумал, что я часто ору на тебя, злюсь, матерюсь, бью… Я никогда не видел, чтобы тебя это как-то задевало, но вдруг я тебя расстроил или заставил почувствовать отвержение из-за моих слов или действий? Поэтому решил извиниться. Прости меня, Майки, если как-то тебя обидел. Я никогда этого не хотел.  Он отодвинулся на коленях и поклонился в догэдза, касаясь лбом пола.  На лице у Майки появилась трогательная улыбка, и его сердце затрепетало. Такемучи такой милый, такой добрый, такой заботливый, такой сопереживающий. Пока Майки раздевал его глазами, он внезапно решил принести извинения за свои матюги. Разве законно быть таким сладким? Сано редко обращал внимание на слова и их форму, так как больше полагался на язык прикосновений и поступков. А Такемучи в своих действиях всегда выбирал Майки, даже если громче всех сопротивлялся и хаял его, не стесняясь в выражениях. К тому же, Майки был не из тех, кто лез за словом в карман, и тыкал его носом, если Такемучи ахуевал.  Манджиро давно его изучил вдоль и поперёк и знал, что если Такемучи не давал с первого раза, он в большинстве случаев соглашался со второго. Иногда с десятого. Бывало, что через месяц предлагал сам, будто это он придумал. И только с двумя хотелками Майки продолжал работать, не опуская рук, — над сексом с Такемучи и его героизмом. Хотя кое-какие результаты уже были.  — Такемучи, ты не обязан извиняться за то, чего даже не знаешь. Но я очень тронут, правда. Поднимись, пожалуйста, я хочу тебя поцеловать.  Ханагаки выпрямился, привстал и сам притянул Сано в поцелуй за затылок. Майки откинулся на спину, и они завалились на постель. Такемичи навис над ним, решительно и вместе с тем ласково целуя. Это было искреннее извинение, переживание о чувствах дорогого сердцу человека, забота о его состоянии.  Манджиро заразился его нежностью, которая просочилась в него самого через прикосновения Такемучи.  Ханагаки первый отлип от сухих губ и серьёзно заглянул в тёплые чёрные глаза.  — Ты меня прощаешь? — Да мне похуй, злишься ли ты или называешь меня обдолбанным мудилой. Мне никогда не было от этого больно, — беззаботно хмыкнул Майки. — А от чего тебе бывает больно? Я хочу знать, чтобы не заставлять тебя мучаться. Меньше всего я хотел бы, чтобы ты страдал из-за меня.  Такемичи погладил его щёку костяшками пальцев, вспоминая несчастного и одинокого Майки из будущего, которое не наступило. Стоило только представить, что из-за его глупости Сано мог испытывать подобные чувства, сердце сжималось от боли. Ни за что. Он поклялся сберечь улыбку на этом лице.  И Такемичи обязан сделать всё возможное для этого.  — Это сложный вопрос, потому что обычно мне не больно. Но иногда, — уголки губ опустились, он моргнул, и блеск в глазах потух, лишая его игривого очарования, — иногда всё-таки больно.  Когда Майки вот так переключался с весёлого настроения на меланхолию, Такемичи боялся, что потерял его, снова разбил, недоглядел, опять облажался, а расплачивался за все его ошибки, как обычно, Манджиро. У Ханагаки ком в горле встал от его грустного голоса.  — Мне больно, когда ты забываешь думать о себе. Когда ты упрекаешь меня в том, что я не умею о себе заботиться, но сам ничем от меня не отличаешься. Постоянно, блять, лезешь в опасные места, общаешься с сумасшедшими и ёбнутыми, которые вечно на тебя набрасываются. Которые тебя предают, которые готовы растоптать твои чувства и которым наплевать на твою помощь. Когда ты плачешь из-за этих мудаков, которым нихуя не должен и которые тебя нихуя не ценят. Знал бы ты, как я зол в эти моменты, как мне хочется тебя защитить, как я ненавижу этих мелких ублюдков. И как мне больно, когда ты снова выбираешь им помочь вместо того, чтобы позаботиться о себе.  — Это моя работа, — выдавил из себя Такемичи, чувствуя, как он задыхается.  — И это тоже причиняет мне боль, — расстроенно продолжил Манджиро. — Когда ты выбираешь свою работу, вместо своей жизни. И когда я сам не способен никак тебе помочь.  Такемичи хотелось завернуть его в одеяло, обнять, прижать к груди, накормить сладким и сюсюкаться с ним, пока Сано не согреется его любовью и заботой. Чем больше он смотрел в пустоту в глазах Майки, тем больше вины испытывал. — Манджиро, — он с трепетом произнёс имя человека, к которому питал самые нежные, самые глубокие, самые противоречивые чувства за всю жизнь. — Я очень ценю то, что ты рядом со мной в эти моменты. Что ты позволяешь мне выговориться, выплакаться и даришь мне своё тепло и свою поддержку. Благодаря тебе я не опускаю руки и продолжаю помогать детям делать их жизнь лучше. Это важно для меня.  — Да, — Майки разглядывал лицо напротив. — Я уважаю тебя и то, что тебе дорого. Но знал бы ты, как это бывает мучительно, Такемучи. Я боюсь, что когда-нибудь это тебя сломает, каким бы сильным ты ни был. Если уже не сломало. И мне кажется, что я должен что-то сделать, чтобы защитить тебя. И вместе с тем я переживаю ещё больше, что мои действия причинят тебе боль. Я боюсь потерять тебя. И боюсь, что я буду тем человеком, который уничтожит тебя. Как в тот раз.  На бесстрастное лицо Майки закапали горячие слёзы. Они мысленно вернулись в минуты, где один пронзил другого катаной, где жизнь утекала вместе с кровью и обещаниями, где вместо чёрного импульса осталось желание умереть следом. Боль была общей, но пока Ханагаки рыдал без остановки, Сано не мог выдавить из себя и слезинки. Там не было горя, только выдержанная, словно коньяк, ярость, направленная на самого себя, он застревал в ней, как в болоте, и искал справедливого наказания.  — Никогда, — всхлипнул Такемичи. — Ты никогда не был в этом виноват. Это всё я.  — Нет. И ты знаешь это, Такемучи. Я был чудовищем, и я не хочу становиться им снова. Меня ранит мысль, что я могу причинить тебе боль. Что у меня есть возможность сделать это.  Майки притянул его лицо к себе и бережно сцеловал его слёзы, выглядя при этом как кукла. Такемичи почувствовал, как внутри него что-то (его душа?) выворачивается, он не мог видеть Майки таким.  Верните! Верните ему улыбку! Иначе он сойдёт с ума.  — Но ты всегда выбираешь быть собой, Манджиро, — Такемичи лёг на него и закрыл его пустые глаза рукой. — Что бы ты не сделал, я никогда не уйду. Потому что ты не сможешь причинить мне боль. Только я ответственен за то, что произошло. Я обещал тебя спасти.  — Ты обещал другому Майки. Я не хотел такого.  У Такемичи заболела грудь в тех местах, где когда-то застряли пули. Во рту почувствовался медный вкус крови. У него перед глазами было лицо Майки, которого он успел схватить за руку. Не такого, значит, он хотел? А какого ты, сукин сын, хотел будущего, когда бросился с этой чёртовой крыши?! Ты вообще хотя бы представляешь, чего ему, Такемичи, стоило достучаться до тебя? И во что он превратил многолетний труд Майки одним своим появлением? Это Такемичи прыгнул в прошлое, не переживая о смертельных ранах. А Майки… Он же там разбился насмерть? — Блять, замолчи сейчас же! Ты жив! И я жив! И я не хочу больше думать о том, какие ошибки мы совершили для того, чтобы выжить и улыбаться в этом грёбанном будущем!  — Прости, — прошептал Майки. — Я знаю, как тебе больно вспоминать об этом.  — Блять, больно сейчас тебе! Почему ты просто не можешь заплакать, как все обычные люди?! Я тут, понял? Ты можешь реветь, сколько угодно, а я буду рядом и буду вытирать тебе сопли, пока ты не придёшь в себя.  — Но я убил тебя, — голос Майки дрогнул, он почувствовал могильный холод в груди, который, как яд, расползался по его конечностям, отравляя их. — Я никогда не прощу себя за это, даже если ты никогда меня не винил.  Такемичи свалился на бок и притянул Манджиро в объятия, склоняя его голову к своей груди. На его лице запечаталась вся скорбь этого мира.  Он опять не отделил мух от котлет, запутавшись, с каким Майки сейчас разговаривает и кого именно оплакивает. Настоящего Майки? Или своих призраков, о существовании которых никто не знает и никто не помнит?  — Прости меня, не стоило мне задавать этот вопрос. Я такой идиот, ты же у меня слишком хрупкий, чтобы мы говорили на эти темы. Я обещаю: впредь я буду бережнее относиться к тебе.  Ханагаки успокаивающе погладил его волосы на затылке.  — Пообещай, что ты будешь думать о себе, — прошептал Майки, стараясь или вжать Такемичи в себя или самому вжаться в него.  — Я буду думать о себе, думая о тебе, — чуть усмехнулся Ханагаки. — Такое тебя устроит? Мужчина надеялся, что недошутка поможет им обоим стряхнуть напряжение, но вместо того, чтобы расслабиться и иронично хмыкнуть, Майки задрожал. Нет-нет-нет. Сука. Сука — это ты, Ханагаки, потому что это ты его довёл.  — Такемучи, мне плохо…   — Я здесь, Майки, ты не один, я больше тебя не оставлю и не допущу, чтобы ты страдал в одиночку. Мы проживём это вместе. Что мне сделать сейчас?  — Просто. будь. Манджиро медленно вдохнул и медленно выдохнул, мысленно отсчитывая секунды, когда эта поебота сама дропнется. Как жаль, что нельзя отпиздить её, иначе он бы не трясся в руках Такемучи, как чихуахуйня. Майки обожал прикидываться, будто у него лапки, чтобы Такемучи делал то, ради чего Сано Манджиро даже жопы бы не подвинул, или чтобы Такемучи совершал те действия, которые делали их ближе друг к другу. Но что Манджиро ненавидел, так это показывать свою разбитость и эмоциональную беспомощность: он как никто знал, что у Ханагаки стоит, если кому-то поблизости хуёво. Сано не хотел, чтобы его человек снова кидался спасать его, растрачивая себя.  Ему было спокойнее, когда мужчина раздражался и сопротивлялся на любую просьбу Майки. Так Майки хотя бы знал, что Такемучи мог отказаться, если захотел бы. А вот синдром спасателя у Такемучи не предполагал, что он сможет остановиться хотя бы когда-нибудь. Он не выносил эту черту в Ханагаки. И в то же время любил её больше всего.  Такемичи вслушивался в дыхание Майки, пытаясь разобраться, становилось ли ему лучше или ему требовалось успокоительное. Мужчина хотел защитить Майки от боли, от неудач, от несчастных случаев, от ошибок по глупости, от болезней, от страхов, от разочарования и от всего мира. Иногда он сожалел о том, что Манджиро не родился котом, тогда заботится о нём было бы гораздо легче: какие у кота могли быть проблемы и пиздострадания? Что его человек не дал ему рыбов?  Впрочем, Сано Манджиро был неприхотливым паразитом, для ухода за которым требовалось всего лишь быть Ханагаки Такемичи. Не героем, не спасателем, не гением, не популярным комиком, не талантливой кухаркой, не психологом, не мамочкой, а самим собой. Это очень просто, если понимать, кто ты, блять, такой. Плечи Майки постепенно расслабились, и в теле нехотя заворочалось приятное успокаивающее тепло, как будто Майки снова восемь, и он в домике.  Манджиро уткнулся в ключицу Такемучи и дышал его домашним запахом, прикрыв глаза. Он бы с удовольствием засопел, но его выдёргивали из дрёмы прикосновения Ханагаки к его волосам. Какой сложный выбор — сладко поспать или же получить поглаживания от Такемучи? — Я ответственен за тебя, Майки, хочешь ты этого или нет. — Прошептал Такемичи. — Возможно, это тупо, неправильно, и я об этом пожалею, но сейчас я хочу, чтобы ты взял ответственность за меня. Я доверяю тебе себя, Майки, береги меня, чтобы я не убился снова, ругай меня, если я начинаю жестить, направляй меня, чтобы я не забывал главного, и научи меня быть таким же похуистичным. Пожалуйста, позаботься обо мне.  Майки улыбнулся с закрытыми глазами, у него в груди защекотало что-то приятное. Если бы он умел плакать, то заплакал бы от радости сейчас.  — Такемучи, я забочусь о тебе с тех пор, как мы живём вместе.  — Нет, это Я о тебе забочусь, а ты страдаешь хуйней.  — Я учу тебя удовольствию и близости, радую тебя и создаю для тебя условия, чтобы ты учился любить, чувствовать и понимать себя.  — Нихуя себе. Я как-то пропустил всё это.  — Ты у меня не шибко умный, Такемучи. Ну, ничего, это я в тебе тоже люблю.  Такемичи хоть и закатил глаза, но почувствовал внутреннее расслабление от прежнего самовлюблённого, наглого и довольного голоса Манджиро. Пусть он продолжает бесить Ханагаки, потому что Ханагаки готов полысеть от злости, чем поседеть от стресса, что его долбаёб снова в депрессии.  Майки подул на его кожу, вызывая мурашки, от которых волосы на шее, на руках, на ногах, да даже на лобке встали дыбом. Горячий мокрый язык оказался в ямочке между ключицами Такемичи, настойчиво её очерчивая. Губы Манджиро нежно защипали его кожу возле шеи, и это было так приятно, что Такемичи шумно выдохнул через рот, откидывая назад голову.  «Снова начинается», — подумал мужчина, но не стал сопротивляться. К своему стыду, он ждал от Майки инициативы весь январь, а Майки, ушлая падла, не спешил возобновлять свои домогательства, ограничиваясь поцелуйками, обнимашками и поглаживаниями. Это вообще законно? Ало, это полиция секса? Немедленно арестуйте Сано Манджиро за то, какой он сексуальный, и ещё раз за то, какой он воздержанный! — Где тебе нравится, когда я тебя целую?  Ханагаки покраснел, как будто Майки подсмотрел его мысли. Он нередко угадывал желания Такемичи, вытаскивал наружу его грязные секретики и интуитивно раскусывал причины его эмоций, даже когда сам Такемичи их не понимал. Хотя так же часто он выдавал желаемое за действительное.  — Это так ты меня учишь удовольствию и понимаю себя? — В том числе.  Майки влажно и чувственно поцеловал его в кадык, языком следуя за ним наверх, а потом опускаясь вниз. Сано погладил руками спину Ханагаки, соскользнул с лопаток на позвоночник и скатился по позвонкам до поясницы, прижимая мужчину к себе. Бедро к бедру, кор к кору, пах к паху.  Такемичи замер, волнуясь как от того, на что уже был согласен, так и за состояние Майки.  — Ты нормально себя чувствуешь сейчас? — Немного обеспокоено уточнил он. Смена настроений у Манджиро походила на ПМС у Хинаты: она могла сильно расстроиться, потому что ей выпала не та наклейка, через минуту разозлиться, потому что он не вынес мусор, а в конце облапать его, пугая до дрожи. Они даже лечились одинаково — сладкой булочкой или шоколадной конфетой.  — Когда тебе хорошо со мной, мне тоже хорошо. Ответь, тебе нравится, Такемучи? Майки, фашист ебаный, требовал от него честного ответа словами вслух, блять. По мнению Такемичи, это хуже пытки. А так по нему не заметно, что он был готов, сам не зная к чему? Зачем этот оттерапевтированный гад заставлял Ханагаки проговаривать то, что и так им обоим очевидно? Сано накрыл рукой его макушку, настойчиво направляя его лицо к себе. Они оказались так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Майки придерживал его руками, не позволяя отвернуться, но и не удерживая насильно. Это непривычное положение заставляло Такемичи чувствовать себя одновременно маленьким, защищённым и любимым.  Просто вдумайся в это, Такемучи, ты в руках Непобедимого, на твоей стороне сильнейший союзник из возможных, разве существует человек или ситуация, которые смогут вам что-то противопоставить? Такемичи засмотрелся в глубокие глаза Манджиро, чувствуя, как лишается сил. Хорошо, что они лежали, иначе бы он пизданулся. Во взгляде Майки было всё: возбуждение, нежность, серьёзность, доверие, власть над ним.  Они молча вели диалог друг с другом: Если тебе неприятно, Такемучи, ты можешь уйти, я не стану принуждать тебя, но если ты выбираешь остаться, то тебе стоит принять правила игры, чтобы её продолжить. 

Почему это правила устанавливаешь только ты? Разве мы не должны делать это вместе? 

Вот, ты тормоз, конечно же, потому что я главный, я твой командир, забыл? Майки улыбнулся ему глазами и по-хитрому медленно облизал губы, как будто увидел вкусняшку. От этого действия у Такемичи замерло сердце, а воздух застрял где-то посередине груди. Манджиро при желании мог соблазнить кого угодно, особенно если не разбрасывался кринжом направо и налево, вот только все его взгляды принадлежали одному человеку. И по-настоящему желал он только одного Такемучи. Сано даже не замечал, если кто-то пускал на него слюни, потому что сам давился слюнями, глядя на своего придурка.  Но тебе можно вносить изменения в мои планы.  Такемичи прижался своими губами к его губам, прикрывая глаза. Манджиро позволил, но не стал отвечать, хотя ему до дрожи хотелось навалиться на Такемучи, ворваться в его рот, облапать везде и снова заставить стонать от своих ласк. Он со всей силы сдавливал пасть собственному зверю под названием похоть, демонстрируя ебанистичаский контроль, достойный Непобедимого Майки.  Ханагаки сдался и с поражением выдохнул ему в губы: — Майки, блять. Да, — прошептал он через стыд. — Мне очень приятно.  Рука Майки с макушки опустилась на его покрасневшую шею и крепко приятно сжала. Его бедро по-хозяйски оказалось между его ног, будто там ему и место. А губы наконец-то поцеловали его, Такемичи с готовностью принял Майки, поддавшись языком навстречу. Волна тепла накрыла их обоих с головы до ног, оседая ощутимым напряжением внизу живота.  Ханагаки несмело положил руку на пояс Майки, ощущая резинку спортивок под пальцами. К Сано можно было прикасаться так, как ему хотелось, он уже давным-давно получил разрешение, но Такемичи никак не мог позволить самому себе облапать задницу Майки с задними мыслями. Потому что он не такой? Разве для них это ещё имеет значение? Манджи, почувствовав его нерешительность, произнёс в поцелуй: — Давай вместе.  Одна из рук Майки опустилась ему на ягодицу и призывно похлопала, типа, присоединяйся, бро. Его язык призывно гладил губы Такемичи, будто пальцем зазывал: иди-ка попробуй, Такемучи, я хочу, чтобы ты тоже это почувствовал.   Блять, пошло оно всё в пизду. Мужчина опустил руку ниже и грубо сжал, перекатывая мышцы между пальцами, но тут же замер, почувствовав нежные поглаживания Майки. Вот, и их первое различие: Ханагаки неумело хватает и жамкнет, как дорвавшийся подросток, пока Сано заботится о его ощущениях. От этих приятных скользящих движений его пальцев Такемичи почувствовал себя глупо и тут же ослабил хватку.  — Трогай так, как тебе хочется, — прошептал Майки.  Ханагаки нахмурился, чувствуя недовольство от собственной неопытности. Мужчина расстроенно признался: — Ты не кусок мяса, чтобы хвататься за тебя так примитивно. Я не понимаю, как ты так прикасаешься, что сразу становится понятно, насколько я дорог тебе. — Он опустил глаза, чтобы не смотреть на Манджиро. — Я не хочу всё портить. — Нет ничего, что бы мой Такемучи не умел. Научить тебя? Сано взял его руку, отцепил от себя и соединил их ладони. — Что для тебя значит это прикосновение? Такемичи кинул взгляд на их руки. Немного подумал. — Что мы вместе.  Майки скрестил их пальцы и сжал руку в замок, Такемичи повторил за ним.  — А сейчас? — Что мы близки. Манджиро легко толкнул его на спину, навалился сверху и прижал их руки к постели над головой Такемичи. Ханагаки смутился, вспомнив похожие кадры из порно. Внутри у него всё задрожало, когда Майки навис над ним.  — А если так? — Что ты хочешь меня трахнуть? — Очень хочу, — согласно улыбнулся Майки. — Вот видишь? Ты всё с первого раза понял, просто толком не практиковался. Ну что, коснёшься меня сам или мне продолжить соблазнять тебя? Майки пошевелился и снова устроил бедро между его ног, лукаво глядя на Такемичи. Он намеренно надавил на пах Ханагаки, провоцируя его на действия.  Не передать словами восторга, который Манджиро испытывал в эти минуты, изучая друг друга с Такемучи. Всё было именно так, как он мечтал: чтобы они вдвоём познавали прелести ебли и разделяли эти ощущения и эмоции напополам.  — Пусти, — Такемичи дёрнул запястьем.  Майки разжал их руки.  Ханагаки положил ладони на его поясницу и подождал, думая, что он хотел сказать каждым прикосновением дальше.  Манджиро, я тебя люблю? Нет, слишком романтично для того, чтобы облапать чужую задницу.  Манджиро, я тебя хочу? Уже лучше.  У тебя восхитительный зад.  Комплимент на грани с флиртом, главное, не переборщить и не бояться.  Такемичи погладил копчик Майки, будто разминал его или разминался сам, и скользнул руками на его ягодицы. Несильно сжал, оценивая их округлую форму, небольшой размер и подтянутость. У девушек бёдра более мягкие, более широкие, более заметные, особенно под мини-юбкой или коротким платьем. Майки, будучи мужчиной, отличался сильными натренированными мышцами, гибкостью (да его же можно сложить, как конструктор, в любую позу), светлыми жёсткими волосами на ногах и отсутствием туфлей с высоким каблуком.  Такемичи нравились эти различия, Майки всё ещё был собой, и именно поэтому он был прекрасен. Ханагаки надавил руками, прижимая своего мужчину к своему телу. Как же это странно: прикасаться к чужой жопе и не думать о том, чтобы её выебать.  А если подумать? Его пальцы нащупали и погладили шов спортивок как раз вдоль ягодичной складки. Лицо снова обожгло от прилившей крови, особенно смущало то, что Майки пялился на него, любуясь всеми его эмоциями, словно немым кино.  Такемичи медленно поднял взгляд к его чёрным глазам, чувствуя непреодолимое притяжение. Во рту пересохло, но он всё равно сделал пустой глоток.  — Ну, как? Нравится? — Голос Сано звучал игриво на грани веселья и возбуждения.  — Ты же и так всё понял.  — Знаешь, Такемучи, а ведь без одежды ощущения совсем другие. Попробуем? Или это слишком для тебя? Нет.  Да.  Не знаю.  Потискаться друг с другом в одежде — это словно детские развлечения в песочнице, а покувыркаться голыми — это уже взрослые игры 18+.  Манджиро, решив, что молчание — знак согласия, выпрямился, согнув колени и усевшись на пятках, и одним движением снял с себя чёрный свитшот. Он взял руки Ханагаки и прижал к своему крепкому торсу, снова наклоняясь вперёд.  — Согрей меня, Такемучи.  Такемичи опустил взгляд и погладил руками рельефное тело Майки, ловя эстетическое и тактильное удовольствие от этой картинки. Манджиро по какой-то ошибке не признан самым красивым мужчиной в мире. Какой ещё Ким Тэхён? Ало, женщины, у вас есть глаза или вы ослепли от взгляда на полуголого Майки? — Красиво — пиздец.  — Возбудился? — Хочу так же, — чуть не заплакал Такемичи.  — Для этого тебе нужно, во-первых, прес качат, бегит, турник и анжуманя по два часа в день, а, во-вторых, родиться мной.  — Напряги пресс.  Такемичи пальцами прощупал низ его живота.  — Бля, об тебя можно разбить бетон.  Майки самодовольно заулыбался.  — Я могу стать твёрже, если ты коснёшься меня ниже.  — Блять, Майки, ты весь настрой портишь. — Ты трогаешь меня, как будто я не твой мужчина, а любимая игрушка из детства.  — Ты сказал, что я могу трогать тебя, как захочу, так что заткнись и не отсвечивай.  Манджи обольстительно посмеялся, расслабляясь под руками Такемучи.  — Рассказать тебе, где нажать, чтобы у меня встал? Ханагаки покраснел, его руки замерли на поясе Майки, а взгляд забегал по его телу. Только посмотрите на это возбуждённое лицо, да по нему же сразу понятно, о чём этот извращенец думает, только решиться никак не может. Вечно ему что-то или кто-то мешает.  — Такемучи, — выдохнул Манджиро с улыбкой. — Ты знаешь, что я не самый терпеливый человек, но если дело касается тебя, то я готов ждать столько, сколько потребуется. Мне хорошо с тобой, и я буду счастлив x10, когда ты согласишься на секс. Такемичи задержал дыхание, прыгнув в омут своих истинных желаний. Его всегда поражала во всех смыслах способность Сано смело говорить о своих чувствах и хотелках. Ханагаки так не мог, его душила собственная гордость и чужие предубеждения. Поэтому открытый и прямолинейный Майки восхищал и возбуждал его.  Такемичи скользнул руками вверх, к груди Сано, стараясь не поднимать глаз на его красивое лицо.   — Я, я тоже, — тихо пробормотал он. Зрачки у Майки резко сузились, как у кота. Он прижался бёдрами к Такемучи, а сердце ощутимо забилось под любимыми ладонями.  Он же не ослышался сейчас? — Ты согласен?  — Блять, я не хочу повторять это по сто раз.  Такемичи отстранил его от себя, чувствуя внимательный изучающий взгляд Майки. Майки взял его за запястья, снова скрестил их пальцы и прижал к постели, наваливаясь на него грудью. Они всегда были близки, но вот эта близость волнением разливалась по телу. Кожа зудела там, где мужчины касались друг друга, это было и мучительно мало и невыносимо много.  Ханагаки отвернулся от него в сторону, не в силах смотреть в голодные глаза. Горячее дыхание Манджиро защекотало его покрасневшее ухо вместе с шёпотом: — Я должен быть уверен, что ты тоже хочешь этого. Что ты готов к тому, что я буду прикасаться к тебе иначе. Трогать и целовать тебя везде. Ты хочешь с проникновением? — Без.  Такемичи совсем смутился, ощущая невесомые касания губ к своей ушной раковине. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы кожу вокруг покалывало от уязвимости.  — Тогда что я могу с тобой сделать? Или что Ты хочешь сделать со мной? — Блять, Майки. Ханагаки завозился под ним, пытаясь отодвинуться, взять больше воздуха и поставить время на паузу, но понял, что попался в ловушку. Между его ног ощутимо давило бёдро Сано, руки прижаты его руками, грудь под его грудью, и даже отгородиться от его слов было нечем. Он зажмурился, надеясь, что если это игнорировать, оно пройдёт. Майки поцеловал его в щёку, внутренне разрываясь на кусочки от умиления и влечения к своему человеку.   — Я понял, можешь ничего не говорить, если стесняешься. Просто останови меня, когда я зайду слишком далеко. Давай придумаем для нас стоп-слово? Как насчёт Банкай? Слова Манджиро вырвали Такемичи из сладкого томящегося состояния, в котором он доходил до готовности быть обглоданным до костей.  Ханагаки распахнул глаза и даже повернулся к мужчине в абсолютном недоумении.  — Какой ещё, нахуй, Банкай?? Ты, блять, серьёзно думаешь, что я буду стонать в нашей постели: «Банкай, Манджи»? У тебя с головой всё в порядке? Майки хрипло произнёс, будто обещая что-то неприличное: — Я покажу тебе завершённую Гецугу Теншоу, Такемучи. Мой клинок уже заточен… — Блять, останови это, пока пранк не вышел из-под контроля. Из семи миллиардов людей в мире до такой хуйни только ты смог бы додуматься.  Сано остался до безумия серьёзным, будто они обсуждали вопрос жизни и смерти. Такемичи так-то был готов уже откинуться и от ахуя и от внутреннего нетерпения — какого хуя они обсуждают какой-то бред вместо того, чтобы заняться делом? — Твои версии? — Нахуй нам вообще нужно это ебаное стоп-слово? Мы же не в пятидесяти оттенках садомазо, чтобы заниматься такими извращениями.   — Я забочусь о твоих чувствах и не хочу тебя пугать своими действиями. Я же вижу, как ты весь сжимаешься, стоит мне зайти чуть глубже. Кем я точно не хочу быть, так это твоим насильником.  — Это не потому, что я тебя боюсь, придурок. Ты вообще ничем не можешь меня напугать, я же не впечатлительная школьница, которая падает в обморок при виде члена.  Злиться на Майки было привычнее, чем неловко отвечать на его откровенные вопросы и волноваться, что у него в любой момент может встать, пока кое-кто давит ему на промежность. — Ты лучше, Такемучи. Ты мой человек. Я хочу, чтобы ты был уверен во мне и доверял мне.  Мужчина фыркнул. — Ты сам себе противоречишь. Майки, ты же не умеешь останавливаться, когда я прошу тебя об этом. Ты заставил меня дрочить тебе, заставил переспать с Сенджу, заставил дать тебе в рот. А теперь говоришь, что остановишься, если я попрошу не трахать меня? Как будто я в это поверю.  — Это другое, Такемучи, — протянул Сано, и у Ханагаки дёрнулось веко. — Можешь ты и не хотел этого изначально, но тебе же доставило всё это удовольствие? Теперь ты знаешь, что тебе нравлюсь я, нравится МЖМ, нравится, когда я беру у тебя в рот. Я хочу, чтобы ты наслаждался мной, а не терпел боль. Чувствуешь разницу?  — Ты меня развращаешь, что ли? — Он скептически приподнял бровь.  — Я помогаю тебе узнать свои желания, ты же сам никогда до этого не допрёшь. Ты слишком боишься секса, чтобы самостоятельно пробовать.  — Я не боюсь секса, — заупрямился Такемичи, нахмурившись.  Майки понизил голос и начал проникновенно раскрывать Такемичи тайны его собственной души, тела и внутреннего мира. Опять выдумал какую-то хуйню или оказался слишком проницательным? — Ты хочешь секса, Такемучи, наверное, даже больше, чем я. А ещё боишься позволить своей тени выйти наружу. У меня было так же с чёрным импульсом. И помнишь, что ты мне предложил сделать? — Блять, ты конченный? Сравнивать блядство и импульс — это же вообще про разное. — Но подходы одинаковые. Можешь довериться мне, я спасу тебя от проклятья девственника, как ты спас меня от проклятья бомжа. Майки улыбнулся.  — Непобедимый расчехлит очко для своего плаксы? — Такемучи, я не готов на такие жертвы, — его улыбка стала шире при виде возмущённого выражения на лице Ханагаки.  — Вот же сучара.  Такемичи зашевелился под ним, пытаясь выбраться из захвата и скинуть с себя Манджиро. Майки поддался, и они поменялись местами: теперь уже он лежал на лопатках, а сверху нависал Такемучи. Сано засмеялся, глядя на его красное лицо, угрожающий взгляд и взъерошенные волосы, — злой Такемучи такой крутой и одновременно такой милый, что сердце делает остановочку. Раньше Ханагаки неуверенно блеял: «Майки-кун», а теперь каждый день ругался: «Майки, блять», и этот сердитый тон казался основой их флирта.  Майки обнял за шею и притянул в дерзкий мокрый поцелуй, провоцируя Такемучи на сладкое наказание за свои выходки. Манджиро — сладкоежка до мозга костей, и его любимый лакомый кусочек сам протянул к нему руку. Кто же знал, что одно рукопожатие в прошлом положит начало их долгой аппетитной прелюдии.  Манджи обхватил ногами бёдра Такемучи и крепко прижал к себе. Из одной ловушки, сладенький, ты попал во вторую, и ничего ты с этим не сделаешь, потому что Сано Манджиро — прирождённый охотник. Губы пойманного в врасплох мужчины дрогнули, он рвано поймал ртом воздух, покрываясь гусиной кожей от их позы. Пальцы Майки надавили на его затылок и вернули обратно к себе. Ты первым дотронулся до него, Такемичи, теперь он так просто тебя не отпустит. Ни из объятий. Ни из постели. Ни из жизни. Почти не отрываясь от губ Ханагаки, Сано легко стянул с него футболку со знаком Супермена на груди. Прижаться кожа к коже было гораздо приятнее, особенно к горячему телу Такемучи. Одна его ладонь вцепилась напряжённые трапеции мужчины: это Майки мог несколько минут стоять в планке до первого пота, а, вот, неподготовленный к верхним позам Такемучи быстро уставал. Вторая — в загривок Ханагаки, не разрешая отстраниться.  Тяжесть его веса сверху дразнила, вытесняла лишние мысли, заполняя внутренности волнением, предвкушением и жаждой.  Майки стопами погладил бёдра Такемичи сначала сбоку, затем сзади, и сексуально выгнулся, соприкасаясь напряжёнными животами. Он первый тихо призывно застонал, чувствуя потребность быть ближе и снять то, что так сильно сейчас мешало.  Такемичи шумно выдохнул, ощутив его возбуждение внизу.  — Майки, слишком близко.  — Этого недостаточно, — отрезал Манджиро и игриво добавил, смягчая свою резкость: — Под тобой так приятно, Такемучи, вот я и завёлся.  — Остановись, — простонал Такемичи.  — Стоп-слово? — Иди на хуй. Я лучше умру, чем буду так позориться.  — Тогда не отвлекайся. Краснота с лица Такемичи стёрлась, оставив после себя розовые пятна на щеках, так как вся кровь прилила к паху, и стало ощутимо тяжелее смотреть, дышать, двигаться, думать. Манджиро торжественно улыбнулся, будто твёрдый член Такемучи — полностью его заслуга. Каково это, возбуждаться только от того, что почувствовал чужой стояк? — Не смейся, — слёзно попросил Ханагаки, отчего Сано раскололся надвое, словно ореховая скорлупа.  — Это от счастья, мне бы и в голову не пришло смеяться над тобой сейчас. Я так хочу тебя, — прошептал Майки, ласково погладив его загривок. — С тобой всё так ярко… Такемучи, поцелуй меня ещё.  Между ними искрило и до этого, но теперь развернулось седьмое пекло, и они оба стремились сгореть в нём дотла. Мужчины медленно вернулись к поцелую, на этот раз неторопливому, осознанному и чувствительному. Пробовать друг друга, глядя глаза в глаза, оказалось очень интимным процессом, от которого кружило голову, как от алкоголя. Нервные окончания обнажились до предела, малейшее движение ощущалось острее, всё внимание сузилось до мягкости губ, слюны вокруг рта, скользких языков и пульсации между ног.   Майки с удовольствием вручал себя Такемучи, словно бесценный приватный подарок.  Делай, что ты хочешь,  со мной.  Этот человек умер за Майки. Этот человек повернул время вспять ради Майки. Этот человек подарил Майки его живую семью. Научил его любить так сильно, так нежно и так долго, что Непобедимый Майки сдался в его руки добровольно. Такемучи сделал для Манджиро так много, что ему всей жизни не хватит, чтобы расплатиться.  Вот поэтому лежать под Ханагаки, раскрывать перед ним душу и не защищаться от него — это совершенно естественно для Майки. Не потому что он вынесет, если его сломают или разобьют его сердце (у него самого это получается и без чужой помощи), а потому что Такемучи никогда не сделает ему больно. В этом Сано уверен больше, чем в самом себе.  — Это ты должен быть снизу, — сказал Майки, слизывая ниточку слюны между их губами.  — С хуяли?  — Потому что ты этого больше достоин.  — Понятия не имею, о чём ты, и понимать не хочу.  Глупый Такемучи, пекущийся о своей анальной девственности больше, чем о своей жизни. Что с ним не так?  Разве не ясно, что он достоин всей любви, всего удовольствия, всей ласки, всей заботы, всего уважения, восхищения и обожания, что есть и гипотетически могут быть у Майки? Такемучи слишком привык отдавать, и не умеет принимать, поэтому и сопротивляется. Но Майки не согласен, в нём накопилось так много желания, чувств и ресурса, что ему просто необходимо поделиться, иначе его разорвёт. И всё самое лучшее, что в нём есть, он готов вложить в своего человека, потому что нет большей награды, чем счастливая улыбка того, кого любишь.  — Могу я… — Можешь, — перебил его Майки, глядя в глаза. — Тебе можно всё.  Очаровательный румянец на лице Такемучи вызывал сексуальный голод. Майки никогда не чувствовал себя таким жадным, как в момент осознания эксклюзивности их отношений. Это его человек, только его, его Такемучи.  Движение бёдер, когда Такемичи потёрся своим твёрдым членом о его сквозь одежду, заставило Майки задрожать. Он так долго хотел чего-то подобного, но даже в самых детальных влажных фантазиях, ощущения были в сто раз хуже, потому что не по-настоящему. Невозможно заменить воображением запах секса, обжигающее дыхание Такемучи на лице, жар и вес его тела, его волнующие прикосновения.  Продолжай, — потребовал Манджиро взглядом и обвёл его губы языком, не переставая смотреть.  Ханагаки согнул ноги в коленях, морщась от того, как одежда натирала при движении. Он погладил тёплую щёку Майки, пальцами соскользнув на его ухо. Манджиро нехотя отпустил Такемичи, расслабляясь на постели и подставляясь под прикосновения. Зажмурил глаза, улыбаясь от ласковых касаний за ухом, довольно замурчал и наклонил голову к плечу, освобождая шею для поцелуя.  Целуй.  Такемичи поцеловал. — Ещё.  Поцеловал снова, губами и языком пробуя кожу на вкус. Послышался томный вздох от Майки, а в штанах у обоих почувствовалось движение.  Такемичи поставил засос в отместку за обкусанную шею в прошлый раз. А затем не заметил, как увлёкся, потому что Манджи был вкусным во всех смыслах. Он с радостью и наслаждением реагировал на новую метку, не стесняясь стонов.  Ханагаки тыльной стороной ладони провёл по покрасневшей шее и груди Майки, очерчивая изгибы его тела. Пальцы осторожно задели твёрдый тёмный сосок и неторопливо обвели вокруг.  Мысли растаяли, оставив после себя только физическое притяжение, желание потрогать, поцеловать, укусить, попробовать на вкус и насладиться близостью друг с другом. Такемичи понимал, чего от него хотел Майки, без слов, опираясь на язык его тела, и повторял, получая подтверждение. Да, вот сюда.  Этого мало! Сильнее, Такемучи, оставь на мне свои следы.  Ах… Не смей. останавливаться.  Сано заёрзал под ним, дрожа от возбуждения. Они потёрлись друг о друга, испытывая болезненное желание.  — Блять, — простонал Такемичи, вздрагивая.  Майки посмотрел на него из-под ресниц. Ханагаки был готов поклясться, что этот взгляд он свистнул у Сенджу. Сопротивляться ему, а тем более отказать было невозможно.  — Прикоснёшься к нам? — Невинно спросил Манджиро.  От этого девчачьего тона всё внутри сжалось. Даже в глазах потемнело на мгновение, и мужчина проморгался, чувствуя как у него вспотела кожа в подколенных ямках. Нижнее бельё тоже намокло от испарины и естественной смазки.  — Что ты со мной делаешь? — Соблазняю тебя.  Майки облизал губы и оставил их приоткрытыми, продолжая дышать ртом. Его чёрные тонкие волосы ободком рассыпались по одеялу. Руки он держал рядом с головой, с силой сжимая кулаки до выступающих вен каждый раз, когда боялся сорваться. Нежный, возбуждённый, согласный Такемучи дразнил его одним своим присутствием.  Ханагаки развёл его колени, освобождаясь от захвата, и поторопился стянуть с себя лишнюю одежду. Сано, не опуская ног, снял с себя чёрные джоггеры вместе с бельём и отбросил на пол. Кожа покрылась мурашками от контраста ощущений — горячую дискомфортную тесноту сменила прохладная свобода.  Они встретились взглядами с Такемичи. Майки приглашающе развёл ноги, не уступая в своей развратности Сенджу. А может, и затмевая её.  — Иди ко мне.  Манджиро заметил, как дёрнулся член Такемучи, а вместе с ним и его кадык. Поманил пальцем. Ну же, быстрее, долго тебя ждать?  Ханагаки вернулся на своё место, поглядывая вниз, боясь и желая соприкоснуться. Майки дал ему несколько секунд, снова сжимая кулаки, чтобы не притянуть его насильно. Терпи-терпи-терпи, сука, доверься ему, как и всегда, он должен начать первым, чтобы заразиться от тебя желанием большего.  Такемучи навалится на Майки и прижался упругим членом к его члену. Они вдвовём простонали и поцеловали друг друга, обмениваясь слюной.  — Дай сюда руку, — просипел Манджиро и взял его за запястье.  — Что ты… Ханагаки заткнулся, когда его пальцы оказались во рту Майки. Влажный язык смочил каждый палец, описывая круги вокруг них, словно в танце. У Такемичи от этой картинки и от ощущений задрожали губы.  Твою мать. Это уже не просто дрочка, это целая хорни-катастрофа.  Сано пососал его онемевшие пальцы, а затем выпустил их из мягкого мокрого рта. Его губы заблестели от слюны, а глаза — от возбуждения.  — А теперь доставь нам удовольствие, Такемичи.  Такемичи весь напрягся.  — Ты это специально сейчас? — А что, хочешь сказать стоп-слово? — Соси хуй, Манджиро.  — Я уже.  Такемичи сжал их вместе рукой, низко замычал и понял, что одной его ладони не хватит. Красные набухшие головки их членов поцеловались друг с другом, делясь смазкой. Еле сдерживаясь, он обвёл большим пальцем сначала одну, потом вторую. Такой пошлой картинки он не видел даже в порно.  Майки захныкал: всё ниже живота зудело, требуя внимания и ласки.  — Мне тут помощь понадобится.  — Блять, Такемучи, я тебя сейчас выебу.  — Я не виноват, что у тебя больше. Ты не хочешь вместе? У меня одной рукой обхватить не получится, а так мы и за ручки подержимся и надрочимся.  Майки посмотрел на него по-кошачьему узкими глазами. Он зарычал так же страшно, как взбешённый хищник из дикой саваны. Казалось, ещё слово, и Майки вцепится в Такемичи когтями и выдерет из него волосы, мясо и саму душу.  — Больше никогда не пущу тебя наверх. Тебя, блять, только за смертью посылать, я так никогда не кончу. Сам справляйся.  Мужчина втянул голову в плечи, волнуясь, что ему сейчас откусят голову или ещё хуже — изнасилуют.  — Прости, — виновато мяукнул Такемичи.  Он со старанием погладил напряжённый, налитый кровью член Майки. Пальцами очертил вздувшиеся вены, сжал головку и, плотно обхватив, опустился вниз. Очень медленно, туго, сантиметр за сантиметром, будто первое проникновение.  Манджи закусил губу и скрестил лодыжки на поясе Такемучи, почувствовав, как слабеют мышцы. С каждым движением возбуждение бутонами раскрывалось по телу, переполняло его и лишало всяких сил.   Кольцо ослабло, став шире, и в него добавился ещё один гладкий ствол. Они прижались друг к другу, Такемичи направил их мокрыми от слюны и предсемени пальцами. Майки простонал имя.  Его имя.  Такемичи не знал, что оно может быть таким сексуальным. Такое событие приравнивалось к величайшему открытию для общества. Для всего мира, нахуй. Сано Манджиро стонал его имя, пока Ханагаки надрачивал им. От этого томного эротичного звука хотелось стараться больше, зайти дальше, чтобы Майки не молчал, умоляя ещё и ещё.  Такемичи качнулся бёдрами, они заскользили друг по другу — мягкая чувствительная кожа, ничего общего с шершавой мужской ладонью. От этой разницы мышцы внизу живота сократились, а дыхание сбилось. Трение то приближало их к пику, то удаляло от него по неизвестной причине, и финиш застревал где-то у основания.  вот-вот… чуть-чуть…  ну же! — Такемучи, мне мало.  Такемичи открыл слезящиеся глаза, он сам не понял, когда зажмурился. Майки под ним был красным, напряжённым, как перегретый движок, с выступившими на шее сосудами. Складывалось ощущение, что он только что делал жим лёжа.  Такемичи жалобно спросил: — Чего, блять, тебе нужно от меня? — Меняемся, — властно решил Манджиро и опустил ноги.  Ханагаки глупо моргнул, не понимая его слов. Он посмотрел на руку, которая толкала его в грудь. Что происходит? Они же почти кончили.  — Ты умничка, — шепнул ему на ухо Майки, поднимаясь. — Дальше продолжу я.  — Я почти… — Я чувствую, — прохрипел он, — но ещё я чувствую, что ты устал. Рано тебе ещё быть верхним. Я закончу всё так, чтобы нам обоим было ахуенно.  Они оба встали на колени, прижимаясь друг ко другу. Майки поддержал Такемучи, чувствуя его слабость и податливость. Его руки скользнули за спину, к ягодицам и внутренней чувствительной стороне бёдер.  Такемичи взволнованно выдохнул, зажимая их члены между животами и хватаясь за его плечи.  — Я войду здесь. Ты не против? — Майки… — Не бойся, больше нигде трогать не буду, только если ты сам не попросишь меня. Ты доверишься мне? Майки аккуратно, но крепко сжал его бёдра. И от этого жеста, от прямого взгляда Манджиро, от его заботы, от его честности, от его запаха, от ощущения его горячей плоти внизу у Ханагаки ёкнуло сердце.  Конечно, он доверял Майки, независимо от того, что между ними происходило. Он верил в Майки, когда сам Майки утратил веру в себя, людей и мир вокруг. Он выбирал Майки, когда от Майки все отворачивались. Он любил Майки уже очень долго, просто осознал не так давно. И он был уверен в чувствах Майки, а самое главное — принимал их.  Такемичи не знал, за что девчонки давали и какие у них были критерии для партнёра, но для себя понял, что прямо сейчас готов лечь под Манджиро. Потому что Манджиро обещал позаботиться о нём во всех смыслах. Ханагаки хотел кончить, не важно от чего: от его рук, от его рта или от его члена.  Он облизал губы и смущённо потребовал, отстаивая свою мужскую честь: — Только не раком.  Майки, заведённый до предела, даже не стал шутить, делать пошлые намёки или спорить. Всё, что сейчас имело для него значение, — это согласие Такемучи.  — Как скажешь. Давай помогу лечь на спину.  Сано, поддерживая его за голову и лопатки, положил свою любовь на постель возле подушек. Приласкал поцелуем, чтобы Такемучи почувствовал себя любимым и почувствовал себя в безопасности.  Такемичи не понимал, как он двигается и думает, потому что сам чуть не излился от смены позы. Майки, заметив его готовность, сжал его у основания, не позволяя финишировать до старта. Нет-нет-нет, ещё рано, Такемучи-младший, потерпи. Слёзы потекли по щекам против воли, Такемичи протестующе застонал.  Он даже не мог пошевелиться, сходя с ума от давления в паху и ласковых поглаживаний на бедре. Мужчина поймал взгляд Сано, но не смог ничего произнести, потому для этого нужно было вдохнуть. А дыхание перехватило от вида Майки между ног. Ситуация патовая.  — Я не издеваюсь, — прочитал его мысли Майки, — но ты мне кое-что задолжал, поэтому я украл твой оргазм. Обещаю подарить тебе ещё лучше. Прямо сейчас ты так соблазнительно выглядишь, что я готов стараться хоть всю ночь.  — Манджи, — просяще поторопил он.  — Минуточку.  Майки потянулся к своей прикроватной тумбе, открыл ящик, чем-то там пошуршал и достал сморщенный тюбик лубриканта. Надо бы новый купить по такому случаю. Мужчина выдавил из него оставшуюся начинку себе на руку и потёр ладони друг о друга. Гель был приятной желейной текстуры, прозрачный, чуть прохладный и совершенно гипоалергенный. Когда он коснулся бёдер Такемучи, то почувствовал, как тот дёрнул коленями и тут же расслабился. Сано опустил ладони к паху, оставляя на коже полосы смазки. Плотным прикосновением он распределил гель по внутренней стороне бёдер и размял пальцами мошонку, перекатывая яички и выводя на них сердечки. Мужчина старался не замечать, как ноги Ханагаки подрагивали от его касаний. Прямо сейчас он вообще старался не думать, иначе рисковал сорваться.  Майки сосредоточился на подготовке, выбрасывая из головы шокирующие осознания, что между ними происходит и к чему это ведёт. С утра он даже не догадывался, чем конкретно закончится этот день: что Такемучи будет лежать под ним, позволит касаться себя, будет просить Майки о продолжении.  Он соединил указательный и большой пальцы и протолкнул головку члена Такемучи в образовавшуюся дырочку, разглядывая, как она темнеет от давления, как отодвигается крайняя плоть и как выделяются капли смазки. Майки мог бы наблюдать за этим вечно, жаль, что нельзя ради такого момента использовать прыжки во времени.  — А-ло, блять, — срывающимся голосом позвал Такемучи. — Ты там застрял? Отпусти меня или дай мне кончить, зараза.  Манджиро моргнул, будто из транса выпал, и нехотя разжал пальцы. Ещё раз оглянул Такемучи с ног до головы и ласково улыбнулся. Такой у Ханагаки сейчас развратный вид: бёдра блестят от смазки, член прижимается к животу, соски торчат, пальцы сжимают одеяло, губы приоткрыты, щёки красные, а на глазах слёзы возбуждения. Майки почувствовал к нему безграничную любовь, похожую на щенячий восторг и обожание, хотелось по-собачьи облизать ему лицо и завилять хвостом. А всё потому что: «Такемучи забыл снять носочки, так мило».  Носки и вправду были прелестными, в виде котов с треугольными ушами. У Майки были такие же (Чифую всем решил подарить кошачий мерч на Новый Год), но он в принципе не любил надевать носки дома, даже если было прохладно. Да и зачем, если стопы всегда можно погреть о тёплого, как печка, Такемучи? Сано взял Ханагаки за пояс и придвинул к себе, удобнее устраиваясь между его ног.  — Сожми, — он проследил за тем, как Такемучи соединяет бёдра, и помог устроить их на своих плечах. — Прямо как в настоящем сексе, правда? Поцеловал в колено.  — Блять, какое слово, — шумный вдох и тяжёлый выдох, — я должен сказать, чтобы ты начал? — Смотри мне в глаза, — попросил Майки.  Такемичи смотрел, боясь моргнуть или отвести взгляд. Сердце быстро и ощутимо билось в груди, тело горело и просило касаний, возбуждение обручем сдавило пах и затягивалось сильнее и сильнее, готовое лопнуть в любой неподходящий момент. Приглушённый свет приправлял атмосферу интимом; тишина давила, и все шорохи, движения, дыхание и мокрые звуки казались слишком громкими и слишком развратными в их холостяцкой конуре; запах? — от них пахло возбуждением и приближающейся еблей. Между ногами Такемичи почувствовал член и сжался всем телом. Майки раскатисто замурчал, как довольный хищник.  Манджиро неспеша задвигал бёдрами, изучая ощущения во всех позициях и складывая их в одно общее чувство наслаждения. Мышцы ног приятно обнимали член со всех сторон, а когда Такемучи напрягался, то его бёдра давили, и учащённый сердечный ритм отдавался в промежности. Майки старался коснуться и пощекотать чувствительной головкой мошонку и ствол Такемучи, и от этого по телу пробегались электрические импульсы.  — Х-ах, тебе нравится? — Продолжай, — просипел Такемичи, — молча.  Но Майки не из тех, кто может молчать дольше минуты. Он говорил взглядом, говорил выражениями лица, говорил жестами, говорил телом и движением. Такемичи уже не слышал, просто чувствовал.  Это всё для тебя.  Я для тебя.  Мы созданы друг для друга, Такемучи, ты так не думаешь? Есть что-то судьбоносное в том, что без тебя, без твоего присутствия рядом со мной, я умирал.  Когда ты плачешь, я грущу, и мне больно.  Когда ты улыбаешься, я счастлив, и мой день прожит не зря.  Когда ты наслаждаешься, я хочу почувствовать это вместе с тобой. Когда ты боишься, мне хочется защитить тебя, как ты защищаешь меня от меня самого.  Когда ты восхищаешься чем-то, мне хочется достать это для тебя. Когда ты восхищаешься мной, я хочу пищать от радости и любви к тебе.  Я столько всего хочу тебе рассказать, показать, попробовать вместе с тобой, что мне страшно, что одной жизни не хватит.   Спасибо, что ты рядом.  Спасибо, что ты со мной.  Спасибо, что выбрал меня.  Спасибо, что полюбил меня.  Спасибо, что ты есть, что ты родился, что ты жив, что ты здоров, что ты помнишь.  Раздался стон на грани со всхлипом.  — Я не могу, — сказал Такемучи, упираясь ногами в плечи Майки и закрывая глаза ладонями. — Ты такой… Такой… Остановись.  Майки замер между его ног и погладил его колени.  — Я такой, — согласился он с тёплой усмешкой, прекрасно понимая, о чём говорит его Такемучи. Продолжил уже упавшим голосом: — Думаешь, я из-за тебя не теряю голову, когда ты такой?  — Майки, я уже…  Манджиро не ответил, взял за лодыжку Ханагаки, скрестил ногу на ногу, перебросив на одно плечо и прижав к себе. Стало совсем тесно и мокро. Он взял более интенсивный темп, прислушиваясь к чпокающим звукам и улыбаясь. Возбуждение и радость захлестнули всё его тело, и Майки не мог сказать, что сильнее. Ему просто было хорошо, и в два раза лучше, потому что Такемучи тоже было хорошо.  — Майки. Такемучи коснулся себя, повторяя одно и то же имя. Это разрывало пополам, а потом ещё пополам, он отозвался грудным стоном в ответ. Нарочно сбился и заскользил то выше, то ниже, крепко сжимая бёдра и чувствуя, как тело под ним дрожит. Дрожит от близости с Майки. Из-за Майки. Для Майки.  — Открой глаза, — выдохнул Манджиро, задыхаясь.  Он приоткрыл веки, глядя на Майки широкими зрачками с тонким голубым ободком радужки. Великолепный взгляд, тот самый, который он всегда ждал от Такемучи: ни грамма сознательности, сплошное сексуальное удовольствие без посторонних мыслей. От стимуляции Майки, от железной хватки Майки на его ногах, от взгляда на Майки, от голоса Майки, от стонов Майки, из-за Майки Такемичи кончил. Сперма струёй стрельнула вверх по груди, белёсыми каплями растекаясь по горячей коже. Глаза у него закатились, а голос пропал, как и силы.  Манджиро распахнул глаза, чувствуя себя извращенцем, который подглядывает за чужим оргазмом. Он аккуратно развёл ноги Такемучи и опустил их на постель. Кончиками пальцев погладил его испачканный живот, наклонился ниже и коснулся губами бьющейся жилки на шее. Обхватил себя внизу и начал двигать ладонью.  — Это было ахуенно красиво. Теперь я чувствую себя испорченным, потому что дрочу на мою святыню.  — Майки, — устало позвал Такемучи. — Бан-кай.  Смех Майки перерос в срывающиеся стоны, а потом спермы на животе Такемучи стало в два раза больше. Мир вокруг вспыхнул всеми цветами и разом потух, как выключившийся телевизор.  Манджиро рухнул на Такемичи, чувствуя себя при этом так, будто за спиной выросли крылья, и он спустился с небес.  Такемучи обнял его слабыми руками.  — Я в ахуе, — признался он тихо.  Майки улыбнулся.  — Я думал, ты скажешь, что любишь меня.  — У нас тут жёсткое мужское порно, никаких сантиментов.  — Насчёт жёсткого я бы поспорил. Ты очень ласковый и нерешительный для этого. А мне до тебя лишний раз дотронуться нельзя. Так что я бы это назвал ебливой романтикой.  — Слышь, романтик хуев, пиздуй в ванну.  Семя по началу обжигало, но быстро начало остывать, липкой лужицей растекаясь по торсу. Хотелось ополоснуться, к взмокшей шее прилипали волосы, постельное бельё под ними тоже стало влажным от пота, да и кожу стягивала засохшая слюна.  — Я устал, отнеси меня на ручках, Такемучи.  — Меня бы кто отнёс, — заворчал мужчина.  — Тогда давай полежим ещё, так в сон клонит.  — Не смей на мне засыпать, Майки. Майки! Майки откинулся на грудь Такемучи, блаженно улыбаясь тёплой водичке. Что может быть пизже, чем принять ванну со своим человеком после ахуенных потрахушек? Улыбка будто приклеилась к его лицу, даже мышцы стали побаливать от натяжения, но он не мог перестать лыбиться.  Свершилось! После оргазма Манджиро чувствовал себя вялым, и мысли еле шевелились, но душ и ворчание Такемучи его немного взбодрили. Хотелось побазарить, раскрыть душу на распашку, позвонить Кенчику, Баджи, Эмме, Сенджу и всем им похвастаться, а ещё спеть какую-нибудь сопливую песню о любви — так его распирало от произошедшего.  — Такемучи. — М? — Тебе понравилось? — Угу.  — А что тебе понравилось больше всего?  — Мне понравилось, — выдохнул Такемучи ему в затылок, — когда ты стонал, а не задавал мне ебучие вопросы.  — А мне понравилось всё, особенно, твоё лицо во время оргазма. Хотя когда ты звал меня по имени тоже понравилось. И когда ты касался меня, и когда просил коснуться тебя. А когда ты ставил на мне засосы, ты был похож на котёнка, я еле сдержался, чтобы не затискать тебя в этот момент. Мне-то казалось, что ты будешь пассивно-агрессивно кусаться, доказывая, что ты доминантный штрих, но в реальности ты обсасывал меня, будто я пломбир.  Он с гордостью посмотрел на свою грудь с ярко-красными пятнами, будто это была новая форма Токийской Свастики.  Майки не мог увидеть, как Такемичи покраснел, слушая его откровения. Мужчина вообще не был готов, что на него выльют признания интимного характера, в которых он — герой первого плана.  — Ты был таким сладким, таким прекрасным, таким робким, таким возбуждающим, таким… — Перестань, — смущённо попросил Ханагаки.  — Ты хоть понимаешь, что я теперь конкретно подсел на тебя? Мне так ценно, что ты открылся мне с этой стороны. Ты такой беззащитный в постели, что я чувствую себя обязанным доставлять тебе удовольствие как сверху, так и снизу. Тебе, кстати, как больше понравилось?  — Не знаю, — снова выдохнул Такемичи, понимая, что от него теперь не отстанут, — это разные ощущения.  — Расскажи, — заканючил Майки. — Мне так нравится узнавать о тебе что-то новое.  — Ну, я не могу это объяснить так же хорошо, как ты. — Он почесал мокрые волосы, пытаясь причесать мысли и сопоставить нижнего и верхнего Майки. — Когда ты подо мной, то кажешься обманчиво слабым, донельзя развратным и игривым, как сучка. У меня ощущение, что ты спиздил у Сенджу вместо нижнего белья её блядский образ и теперь надеваешь его, когда хочешь меня спровоцировать. И у тебя, сука, это получается.  Манджиро хихикнул, улыбаясь ещё сильнее, в его тёмных глазах засияли настоящие звёзды. Или это бесы заплясали самбу.  — Но когда ты надо мной, — он запнулся, вспомнив голос Майки, его взгляд сверху вниз, его нежные, но уверенные прикосновения. Кожа покрылась мурашками, а на ногах всё ещё ощущалась хватка сильных ладоней. — То будто снова становишься моим командиром.  — А ты? Что ты почувствовал в этот момент? — Я, — неловкая пауза, — я мог только подчиняться своему командиру. Ты сказал «ложись» — я лёг. Сказал «сожми» — я сжал. Сказал «смотри» — я смотрел. Как я могу сопротивляться, если мой командир мне приказывает? И я имею в виду не ролевые игры, ясно? Я просто дисциплинированный, в отличие от тебя. Будучи Президентом Тосвы, он был обязан подавать пример всем отрядам своим поведением, своей речью, своей субординацией и своим внешним видом. Не считая его избитого ебала, к Такемичи никто не мог придраться за то, что он небрежно носил свою форму.  К Майки, вот, вопросов ни у кого не возникало, даже когда вместо сапог он носил шлёпки, когда вёл собрание с крошками на губах и когда сопел у Кенчика на спине во время мордобоя. Потому что это Непобедимый Майки.  Но Ханагаки Такемичи, эта сопливая размазня, у многих вызывала желание доебаться: чё он там мямлит? хули он ревёт, как девка? как он ещё не заебал Майки своим клоунизмом? как он стал вторым главой? какого хуя он забыл в рядах основателей? Майки ёбнулся, раз считает этого тупицу пиздатым просто потому, что тот тупо дышит? Негласные требования к Ханагаки росли, как курс бакса, и ему приходилось их выполнять, чтобы поддерживать свой авторитет.  — Твою мать, зачем ты это сказал?  Майки застонал, прислонив руку ко лбу. Голова взорвалась от тысячи тысяч картинок, где они мелкие и ебутся прямо в форме перед собранием, на байке, в мастерской ни-чана, после драки, слизывая друг с друга кровь, в чьём-то туалете, пока остальные бухают за столом, и дальше по списку. Где Такемучи заворачивается в его куртку, где они сосутся на последнем ряду в кинотеатре, где они катаются всю ночь на его Хонде, чтобы потом, обнимаясь, встретить на пляже рассвет.  — Теперь у меня на одну причину больше вернуться в прошлое и перезаписать нашу юность.  — Придурок.  — Хочу быть как можно больше со своей вайфу.  — Я не хочу быть вайфу.  — Не скули, Такемучи, вайфу — это нихуя себе уровень отношений. Я только что отказался от всех 2д-тянок ради тебя. Понимаешь, насколько я верный? — Слушаю тебя и не понимаю, почему так на тебя запал. Несёшь хуйню, творишь хуйню, занимаешься хуйнёй, думаешь о какой-то хуйне, а я всё равно тебя выбираю. Может, это какая-то болезнь? Или проклятье?  — Тогда ты обречён, — весело хмыкнул Майки, — потому что это взаимно.  — Я хуею с твоего всратого пикапа. Если ты думаешь, что от этого ты становишься более романтичным или более мужественным, то ты ошибаешься.  — Такемучи, это часть меня, моей личности, моего юмора и моего проявления любви. Я обожаю видеть тебя ашалелым и растерявшимся от моих слов или моих действий. Тогда ты делаешь что-то очень тупое или очень пиздатое, но всегда непредсказуемое. И благодаря этому я сильнее убеждаюсь в том, что никто не подходит мне сильнее тебя.  — Потому что никто не умеет развлечь тебя так, как я? — И это тоже. Я больше про то, что мир и жизнь кажутся мне бессмысленными, но вот с тобой — никогда.  Каждый раз, когда Майки начинал говорить о том, насколько они неравнодушны друг ко другу, у Такемичи одновременно возникали и щемящее ощущение в груди и испанский стыд за его высокопарный слог. Не слишком ли это возвышенно и глубоко для обычной гейской любви?  — Откуда ты понабрался всех этих фразочек? Ты вместе с Эммой подсел на корейские дорамы? Или, как Чифую, увлёкся сёдзё-мангой? Манджиро надулся.  — Я со всей искренностью, Такемучи.  — Ты говоришь слишком поэтично, будто идеализируешь наши отношения, но это совсем не так. Наша с тобой жизнь ни разу не похожа на «душа в душу». Скорее, всё через жопу во всех смыслах. И только каким-то чудом мы ещё живы, ещё вместе и ещё в своём уме. Очень тебя прошу, подбирай слова попроще, в них мне легче поверить.  — Тогда давай я тебе спою о своих чувствах.  Такемичи шлёпнул себя по лбу.  — Это ничего не упрощает, долбаёб.  Сано посвятил ему несколько песен (ретро-треки, попсу и даже, прости Господи, опенинги аниме), от которых на лице Ханагаки уже должны были остаться ожоги, — настолько сильно оно пылало. Там было и про нежность, и про привязанность, и про зависимость, и про первую влюблённость, и про страсть, и про любовную тоску, и про долго и счастливо. Такемичи помолился, чтобы Майки не додумался включать в тачке всю эту романтическую бомбардировку. Он умрёт от стыда, если это услышит кто-нибудь ещё. Ну, это позор. Его внутренний лицемерный гомофоб настойчиво обсирал Такемичи за то, что какой-то ёбнутый Сано Манджиро интересует его больше Хинаты, больше пиздатых тёлок, больше всех женщин в мире. Вначале он орал, а Ханагаки его слушался, стараясь оправдывать свои эмоции и своё влечение чем-то логичным, чем-то научным, чем-то адекватным. С каждым откровением Майки, с каждым его поцелуем, с каждым его признанием голос отпускал ироничные унизительные комментарии, которые, тем не менее, не приклеивались к образу Майки. Манджиро не только оставался уверенным и настойчивым в своих чувствах, но и становился всё более невероятным за счёт своего спокойствия. Своим примером он будто бы говорил: признаться в своих нетрадиционных желаниях не кринж, кринж — это пытаться наебать самого себя.  И тогда появился ещё один голос, Такемичи бы назвал его голосом влюблённого идиота, но он был похож на гиперопекающую мамочку, ревнивого эгоиста или самодовольного выскочку. Или всех вместе. Одним словом, Такемичи считал эту часть себя чепушильной.  Этот голос нашёптывал Ханагаки не показывать такого открытого, простодушного и искреннего Майки кому-то ещё. Нельзя позволить незнакомцам или, тем более, знакомым мешать Майки любить, осуждать Майки за его счастье, запрещать ему наслаждаться жизнью или навязывать ему своё обоссанное мнение. Такемичи так много и так сильно старался, чтобы этот пиздюк вырос в довольного жизнью кота, что готов был уебать любого, кто посмеет огорчить его. В том числе и себя самого.  Если бы Сано влюбился в кого-то другого, он бы места себе не нашёл, постоянно переживая за его менталочку. Майки в своей любви мог быть или совсем дурачком, который готов всё имущество переписать на своего избранника или избранницу, и в то же время совсем ебобо, который от ревности мог избить до смерти любого, кто под руку подвернётся. Неподготовленный пользователь ахуел бы от таких функций и съебался от Манджиро подальше, выбросив его чувства на помойку. У Такемичи начинался пердечный сриступ только от одной мысли об этом.  Он не был бы против, если Майки ходил бы по бабам, заводил бы отношения по приколу, даже если бы он немножко побегал за кем-то — всё это безопасно. До тех пор, пока Манджиро не открывался совершенно чужому человеку, отдавая ему в руки оружие, которым тот мог его уничтожить. Любимый человек делался его единственной слабостью, перед которой Непобедимый оказывался тем, кто буквально и фигурально сосёт. Это он, Такемичи, заботился о Майки и желал ему счастья, здоровья, любви, добра и процветания, а, вот, остальные могли ранить его, совершенно не зная о том, что Майки уже разбился в лепёшку однажды. Или ещё хуже — делая это намеренно.  Ну, нет. Пошли все нахуй. И Доракен, и Баджи, и Изана, и Харучиё, и Шиничиро вместе с ними. Никто, блять, из них не уберёг его, несмотря на то, что каждый по-своему дорожил Майки. Ханагаки мог уважать их, мог дружить с ними, мог быть им благодарен, но Манджиро никому бы больше не доверил.  Уязвимость, эмоциональная близость, честность, доверие — это то, на чём построены их отношения. И Такемичи ревниво не хотел допускать в жизнь Майки другого человека, столь же ценного и важного, как он сам. Может быть, в мире существовали люди, которые могли бы понять Манджиро, принять и полюбить его даже больше, чем сам Такемичи, но Такемичи нравилась мысль, что он такой единственный. Только если из параллельной вселенной не вывалится второй Ханагаки Такемичи и они не начнут пиздиться друг с другом за Майки. А Майки, этот помешанный, слюнями истечётся, увидев сразу двух Такемучи. Наверняка, решит оставить себе обоих — это ведь можно в два раза больше требовать хотелок! Такемичи улыбнулся своим мыслям.  «Какой же ты у меня сказочный долбаёб, но только мой. И почему я раньше не догнал, как много ты для меня значишь?»  Ханагаки ласково перебирал чёрные влажные пряди, лелея внутри себя тёплые чувства. Он пропустил их сквозь пальцы, разглядывая светлые корни.  Давно Такемичи не видел Манджиро в натуральном цвете. Тотал блэк делал Сано взрослее и серьёзнее, чем он был на самом деле. С виду солидный мужчина, а по факту дитя дитём, даже в ванне сидит с детской резиновой уточкой.  — У тебя волосы отросли.  Майки зевнул и потёр глаз кулаком.  — Опять? Я же ходил в салон две недели назад. Как же заебало.  — Может, хватит тогда краситься в брюнета? Нахуй ты вообще свой натуральный блонд портишь? — Мне так нравится больше. Я похож на Луффи из Ван Писа.  Такемичи приподнял брови. Он знал Майки больше двадцати лет, и всё равно время от времени коэффициент поражения сюрпризов Майки поражал воображение.  — Ну, нихуя себе. Ты покрасился только потому, что тебе понравился перс в аниме? Когда ты стал фанатичным отаку? Я всегда думал, что твой единственный кумир — тот самый хуй, который смотрит на тебя в зеркале. А тут такое открытие — ёбаный Луффи из ёбаного Ван Пис. Чего ещё я о тебе не знаю? — Я смотрю Ван Пис каждое утро за завтраком, Такемучи. И ты, кстати, тоже.  Такемичи вспомнил, как Майки начинал истерить, если он переключал каналы. Без аниме Манджиро отказывался есть, словно пятилетка.  — Потому что у меня нет выбора.  — Тебе не нравится Ван Пис?? — Мне он не нравится до такой степени, чтобы я красил волосы в цвет любимого героя.  — Раньше ты тоже красил волосы.  — Потому что я был пиздюком, который считал, что это круто. Мне стыдно за те разы. Но тогда все красились, кроме тебя, и мне это нравилось. Ты всегда казался таким взрослым и самодостаточным, потому что тебе не нужно было менять свою внешность, чтобы выделяться. А теперь тебе под тридцать, и ты красишься — у тебя начался поиск внутреннего Я? В таком-то возрасте? — Мицуя тоже красится.  — Мицуя ебучий модник.  Майки замолчал, что-то обдумывая и играя со старой уточкой-пищалкой.  — Я тебе больше нравился с блондом? — Ты пиздатый с любой причёской, Майки.  Сано растянул губы в широкой счастливой, но абсолютно тупой улыбке.  — А что ещё тебе во мне нравится? — Когда ты не задаёшь мне тупых вопросов и самостоятельно себя обслуживаешь. У меня встанет, если ты научишься сам себе тереть спинку.  — Пиздишь.  — Ага.  Такемичи подпёр щёку рукой.  Ванна была недостаточно широкой, чтобы растянуться, но достаточно просторной, чтобы они вместе в неё помещались. Как будто кое-кто специально замерял её габариты перед покупкой.  Майки запрокинул голову назад и посмотрел на него своими кошачьими глазами.  — Знаешь, я почему-то думал, что ты покрасился из-за Шиничиро. Ну, или потому что тебя заебало внимание к твоим светлым патлам. Мне и в голову не могло прийти, что ты грёбанный отаку, как Чифую.  Майки медленно моргнул, гипнотизируя его.  — Это потому что Луффи похож на меня, Такемучи. Ты никогда этого не замечал? — Чем, блять? Тем, что он постоянно засыпает во время разговора, или тем, что регулярно с энтузиазмом творит дичь?  — Он любит красный — есть, — начал загибать пальцы Майки. — Он самый сильный — есть. Он много смеется — есть. Он любит поесть — есть. У него двое старших братьев — есть. И они оба «умерли» — есть. Он харизматичный — есть. Его все любят — есть. Он бунтарь — есть. Он ходит в сандалях — есть. И у нас обоих надёжные замы, ну, это стопроцентное попадание, Такемучи.  — Когда это красный стал твоим любимым цветом? Ты же одеваешься в один чёрный.  — У меня на форме есть красные цвета. Такемичи закатил глаза.  — Ты жрёшь сладкое, как пылесос, а он — мясо. Твой аники жив. И тебя не любят, тебя хотят ёбнуть. Я точно задумываюсь об этом несколько раз за день.  — Ты обожаешь меня таким, какой я есть, Такемучи.   — Поэтому твои аргументы — сплошное фуфло. — Продолжил Ханагаки, не обращая внимания на оправдания Сано. — Но это миленько, что у тебя появился любимый герой и ты считаешь, что вы похожи. Ты мне снова напоминаешь малыша Манджиро. Моя маленькая деточка.  Такемичи обнял его и, издав звуки умиления, прижал к груди, как игрушку. — Такемучи, я уже взрослый мужчина, а ещё я голый. И ты тоже. Ты действительно хочешь обжиматься так со мной? Ханагаки не убрал рук и не разжал объятия, хоть и смутился. Да, ему действительно хотелось обжиматься с Майки. И не только обжиматься, раз уж на то пошло. И он полностью осознавал, что в его руках сейчас не маленький мальчик и не большая девочка, а Сано Манджиро, с которым они поебались сегодня.  — А что, ты не хочешь брать ответственность за то, что между нами было? — Подразнил Такемичи, его голос прозвучал прямо возле уха Майки.  — Ты готов к последствиям? — С хитринкой уточнил Сано. — В следующий раз я могу трахнуть тебя в ванне или в гардеробной. Или вдруг мне сорвёт голову, и я начну разводить тебя на секс в общественных местах? Или, знаешь, давай возьмём отпуск и устроим марафон камасутры? Давно хочу попробовать её с тобой.  Такемичи осадил его пыл, ласково поцеловав за ухом.  — Не торопи события. Я должен прогреться к идее полноценного секса с проникновением. Дашь мне ещё время? Я буду благодарен, если ты продолжишь не домогаться до меня. Даже когда тебе кажется, что это я до тебя домогаюсь.  Манджиро хохотнул. — Домогаться до меня? Во всём мире не найдется такого человека. А мой Такемучи не способен на такое, даже если у тебя будет стоять колом.        Я тебя не тороплю, собирайся с мыслями столько, сколько тебе хочется. Тебе, кажется, непросто расстаться со своей невинностью спустя столько лет. Я не воспринимаю это как потерю, а, скорее, как приобретение — мы с тобой становимся едиными душой и телом. Дрочи эту мысль почаще, а я пока, так и быть, перебьюсь.  Майки взял его ладонь и чувственно поцеловал в середину. У Такемичи мурашки побежали от этого. Он неловко пробормотал: — А почему ты… Как ты… Ну, сдерживаешься рядом со мной? — Похоже, что я сдерживаюсь? Майки чуть обернулся.  — Да? Ты же ссаный Майки, который всегда берёт то, что хочет. Прошло уже несколько месяцев, а ты ни разу не попытался трахнуть меня против воли. Даже больше не будишь меня посреди ночи своим стояком.  «Сам не знаю, Такемучи», — подумал Манджиро, опуская взгляд с его ясных глаз на розовые губы. «Иногда просыпаюсь весь взмокший, смотрю на то, как ты пускаешь слюни на подушку, и разочаровываюсь из-за того, что это был просто сон. В голову лезет куча пошлых фантазий, но тут ты делаешь что-то в своём репертуаре — например, чихаешь или материшься на всю квартиру: «Апчхуй!» — или пытаешься найти пульт от телевизора, который держишь в руках, — и меня накрывает волной нежности. Тебя невозможно валить и трахать, только горячо любить». Вместо сентиментальных признаний Майки решил постебаться, чтобы насладиться реакцией Такемучи: — Ты не то чтобы сексуальный, чтобы я возбуждался при одном взгляде на тебя. Чаще всего, ты вообще мерзкий.  — Чего, блять?  Такемичи ущипнул Майки за сосок, выкручивая его. Сано зажмурился, выгнулся и состроил сексуальное личико, будто сейчас кончит. Он с удовольствием мяукнул, будто просил продолжения: — Мгм, Такемучи, не надо… Бля, отмена, нахуй, не надо тут начинать садомазо, это уже слишком! Ханагаки тут же его отпустил и убрал руки на бортики ванной, подальше от Майки. Он весь напрягся от неожиданности то ли из-за своих домогательств, то ли из-за реакции Сано. И как им теперь касаться друг друга без сексуального подтекста? Майки обиженно вздохнул, ну, вот, игра закончилась, даже не успев начаться. Походу, Такемучи опять не допёр, что они могли заигрывать друг с другом, даже если не планировали ебаться. Он вовсе не против получать по заднице за свои подколы, принимать пассивно-агрессивные поцелуи за нытьё или слышать в свой адрес грязненькие комплименты, а если Такемучи начнёт его в шутку душить, прижимаясь сзади, — ох, блять, Майки был готов снимать трусы, прямо как Сенджу. Манджиро зачесал влажные волосы назад, нарочно красуясь.  — Мужчины, если ты не заметил, не сильно смазливые и не особо соблазнительные, если это не Я. Как же они могли обойтись без нарцистической самовлюблённости Майки? Если кто-то прожил хотя бы день без его ахуенности, то это была совершенно пустая и бесполезная трата времени.  На лице Такемичи высветилась error 404.  — Тогда я нихуя не понимаю. Я стрёмный, по-твоему? — Внешне на пять из десяти.  — Только пять?? — Ты невысокий, не особо мускулистый, у тебя средний член, а ещё у тебя растут совершенно невозбуждающие усы, если ты не бреешься. Ты больше неуклюжий, чем ловкий. Ты не умеешь красиво говорить, голос у тебя обычный, и ты фальшивишь, когда поёшь. У тебя, разве что, глазки красивые. И ещё ты забавно краснеешь, когда смущаешься или злишься.  — Спасибо, сука.  — Но внутренне ты на десять из десяти, — искренне улыбнулся Майки. — Мне больше интересно, как Ты сдерживаешься рядом со мной.  — Во всём виноват твой ублюдский характер, — мстительно ответил Такемичи. — Внешне ты на десять из десяти, но внутренне только на пять.  Майки засмеялся, принимая ответочку.  — Ты же понимаешь, что я шучу? — Вдруг серьёзно спросил Такемичи, возвращаясь мыслями к недавнему срыву Майки.  — Не еби себе мозги, Такемучи. Если меня что-то не будет устраивать, у меня всегда есть волшебный пендель для тебя.  — Я бы предпочёл словами через рот.  — Мои ноги быстрее моего языка.  — Мстительная сучка.  Манджиро хмыкнул и прикрыл глаза, чуть ли не мгновенно проваливаясь в полудрёму.  Такемичи поставил подбородок на его влажное плечо и задумался.  Ван Пис, значит? Интересно, как Майки отреагирует, если подарить ему какую-нибудь фигурку или мерч? «Не, такая хуйня только Чифую нравится», — отымел мысль Такемичи.  Кажется, в детстве Манджиро торчал на Лего и всяких сборочных модельках. Историю с ебучим самолетиком Такемичи хорошо запомнил. Может, стоит прикупить для него сборный Таузенд Санни?  Ханагаки представил, как у Манджиро глаза становятся такими же искрящимися, как бенгальские огоньки, как он прижимает к груди коробку, словно ребёнок, а потом сладко говорит: «Я так счастлив, Такемучи. Пасибки».  От этой картинки мужчина так расчувствовался, что прослезился и шмыгнул носом.  — Майки, ты такой крошка.  Такемичи сжал его в объятиях, жалея, что не может потискать маленького Манджиро. В детстве Сано не любил быть жертвой обнимашек, хотя сам мог липнуть постоянно, вечно запрыгивая со спины на ни-чана или Такемучи. Не человек, а парадокс.  — Чё? — Сонно зевнул Манджиро. Вообще-то, Такемичи не делал Майки подарков просто так. Только на день рождения и иногда на Новый Год. Если подумать, то в отличие от него, Манджиро постоянно что-то дарил Такемичи: новый телефон вместо разбитого (чтобы Такемучи всегда отвечал на его звонки), беспроводные наушники (чтобы отжимать один и вместе слушать музыку, пока они шараёбятся по торговому центру), ноут для работы (на самом деле для того, чтобы смотреть кинчик в поездках); натуральный кожаный ремень и перчатки из Бразилии (вообще-то их подарил Саус, но Майки не носил аксессуары, а руки он грел в карманах Такемучи), поездку на горячие источники (потому что Майки «заебался сидеть в Токио», и ему нужна компания, чтобы не помереть от скуки). Конечно, он никогда не преподносил это, как подарки, и всегда говорил, что всё это их общее, но смысл-то от его слов не менялся, верно ведь? Сано Манджиро ухаживал за Ханагаки Такемичи больше года! А Такемичи, как лох токийский, даже не вдуплил этого! Да его рыбки с бобовой пастой по пятницам даже рядом не стояли! «Ебать я проебался». — Майки, я хочу подарить тебе подарок, — признался Такемичи. — Подарок? — Манджиро зашевелился в его руках. — В честь чего? Завтра, вроде как, не мой день рождения.  — Просто так. Просто потому что я хочу тебя отблагодарить. И потому что ты ахуенный мужчина, пусть и пидарас.  — Я нихуя не понял. Если ты хотел сделать мне сюрприз, нахуй ты мне распиздел о нём? — С сюрпризами у меня всё хуёво — они никогда не нравились Хинате, и я решил, что проще будет говорить прямо в лоб.  — Хоть это и дико скучно, но звучит по-взрослому. Я даже заинтригован.  — Я буду счастлив, если ты примешь мой подарок. Пусть он и будет довольно скромным, в отличие от твоих… — Но я тебе ничего не дарил, кроме горлового минета. Ты что, хочешь у меня отсосать?  — Мимо. Потом узнаешь, что я придумал для тебя. Обещай, что не будешь ожидать чего-то ахуенного.  — Такемучи, ты мой человек. От тебя я приму даже испортившуюся тайяки.  — Какие низкие, оказывается, у тебя требования. Мозги не ебёшь, других тёлок в постель сам приводишь, сюрпризы и цветы не просишь, о свиданиях не ноешь, любой разговор можешь поддержать и даже составишь компанию с пацанами в баре. Ты — мечта любого мужчины.  Такемичи поцеловал Майки в загривок. Майки вздрогнул, удивлённый свалившимся на него вниманием. Кончики его ушей покраснели.  — Ну, Кенчик бы с тобой поспорил. Но мне приятно, что ты, наконец, понял, что за самородок тебе попался, Такемучи. Продолжай.  Он сложил руки на груди, вытянул ноги, закидывая их на бортик ванной, и приготовился слушать.  А Такемичи, вздохнув, приготовился говорить.  Мужчина вернулся домой, снял пальто, разулся, прошёл в гостиную и замер, забыв, как вообще дышать. За барной стойкой, со всей концентрацией собирая кораблик из Ван Пис, сидел Он.  Шлёпки.  Чёрные штаны.  Чёрная футболка-оверсайз.  Седые волосы.  Сердце у Такемичи останавилось. Он сорвался с места и дёрнул Майки за плечо, чтобы проверить его шею.  Пустая.  Никаких татуировок.  Фух, блять.  Провёл ладонью по чистой коже и погладил позвонки, пытаясь успокоить себя.  Кажется, у него начали трястись руки от этого дерьма.  — Такемучи? — Майки посмотрел на него своими обычными живыми и такими глубокими глазами. В них не было пустоты. — Что с тобой? Ты как-то побледнел.  Это его Майки. Не Бонтен. И всё-таки при взгляде на эту седину у него сердце не на месте. Такемичи выдавил из себя требование: — Перекрасься. Майки приподнял брови. — Нахуя? Отстойно выгляжу, что ли?  Он поискал глазами зеркало, чтобы посмотреть на себя.  — Сейчас же, Майки. Если не хочешь, чтобы я сбрил тебе волосы.   Сано надулся.  — Чего началось-то? Тебе больше нравится, когда я брюнет? Такемичи закрыл глаза, чтобы не смотреть. чтобы не вспоминать. — Прости за несдержанность. Но у меня, правда, плохие воспоминания с этой твоей прической. И ещё: не делай никаких татуировок на шее. Никогда.  Майки не до конца понял, о чём Такемучи пиздит, но смекнул, что речь о другом Майки. Этого ублюдка Манджиро ненавидел больше всего, потому что он причинял Такемучи боль, даже будучи воспоминанием; как иронично, что это был он сам.  — Хорошо, — Сано взял лицо Ханагаки в ладони и поцеловал в лоб. — Я возьму краску за тысячу йен и испорчу своё дорогое окрашивание, на которое потратил хуеву кучу времени. сожгу волосы к чёртвой матери. и буду выглядеть уёбищно. Но я хочу, чтобы ты улыбался мне, а не боялся меня.  — Я тебя не боюсь.  Такемичи открыл глаза.  — Просто… Это напоминает мне о болезненных воспоминаниях. И вообще, верни свой натуральный блонд.  У Майки в глазах что-то заблестело.  — Светленькие в твоём вкусе, да? Тачибана, Сенджу, Я. Такемичи смотрел на него, не находя в себе силы сопротивляться его стёбу. Он подсознательно ждал, когда Майки заплачет или когда выстрелит в него или и то и другое. — Да.  Майки соскользнул со стула, встал вплотную к мужчине и прижался своим лбом к его лбу. В знак близости, в знак поддержки, в знак того, что он рядом и желает помочь.  — Такемучи, ты расскажешь мне о своих воспоминаниях? Я хочу знать, что причинило тебе боль. Каким он, — Майки осёкся, — каким я был или мог бы быть? Что за будущее ты видел и что так сильно хотел исправить?  Ханагаки отстранился и покачал головой. Майки против воли остановил свои руки, чтобы не притянуть его обратно насильно.  — Зачем? Чтобы ты снова загонялся из-за того, что не делал? Я не хочу травмировать твою детскую психику ещё больше.  — Ты хочешь, чтобы я загонялся из-за того, что недостаточно надёжный для тебя? Что ты не можешь мне довериться? Что я всегда должен оставаться в роли жертвы, которую ты спасаешь, защищаешь и оберегаешь? Я работаю над собой больше десяти лет, чтобы выйти за рамки этой модели, чтобы стать для тебя равным, Такемучи.   — И я горжусь тобой за это. Ты действительно отличаешься от всех Майки, которых я встречал. Даже от самого себя десять лет назад. И мне нравится то, какой ты сейчас. Зачем вспоминать прошлое или будущее? Давай жить настоящим. Майки взял его за руки. — Я хочу быть для тебя тем, кто может разделить с тобой боль, кому ты можешь доверить свои чувства, с кем ты можешь быть уязвимым. Не думай о моём состоянии, Такемучи, — ты не Тори-сенсей, чтобы переживать о моём ментальном здоровье. И вообще это больше не твоя обязанность, понял? Прекрати брать ответственность за мои эмоции.  — Ты мне такие вещи не говори, — усмехнулся Такемичи. — Я ведь могу и перестать исполнять твои желания, как ебучий джин.  Манджиро сердито на него посмотрел. Вертлявый Такемучи напоминал скользкую лапшу в удоне, которую никак не подцепишь палочками, он избегал серьёзных тем или переводил разговор в другое русло лишь бы не отвечать. Причём он всегда делал это неосознанно, потому что привык, сталкиваясь с проблемой, игнорировать её существование и оттягивать её решение до последнего. Майки просто тыкал в него пальцем, пока скорлупа слепоты Такемучи не осыпалась. Благодарности за это Сано никогда не получал, но он и сам не всегда получал удовольствие от еженедельных сеансов с психологом. Обычно после мозгоёбки голова разрывалась от информации, а внутри будто кошки насрали, зато какое освобождение после! — Майки, со мной всё в порядке, я просто не хочу больше ковыряться в прошлых жизнях. В этом нет никакого смысла.  — Не наёбывай меня и себя, Такемучи. Если бы всё было в порядке, если бы в этом не было смысла, если бы прошлое не влияло на тебя в настоящем, ты бы так не реагировал. Я просто покрасился, а ты смотришь на меня, как на призрака. Я ведь знаю, как ты от них ссышься. — Сука, ну, вот, что изменится, если я расскажу тебе?  — Если ничего не поменяется, хули ты молчишь?  — Потому что один раз я уже рассказал тебе, — раздражённо напомнил Такемичи. — И что ты сделал после этого? Я больше не хочу, чтобы ты отворачивался от меня, думая, что тем самым предотвращаешь пиздец. Мне не нужны твои жертвы, они приносят страдания тебе и тем, кому ты дорог. Давай не будем наступать в одно и то же дерьмо дважды.  Майки расслабился, услышав его страх, и притянул напряжённого Такемучи в свои объятия. Он был так тронут переживаниями Такемучи, который всегда, в любых обстоятельствах, в любом состоянии думал о нём. Ругал его, прямо как ни-чан в детстве, который всегда объяснял, почему хуйня — это хуйня, и как без неё можно обойтись.  — Я больше так не буду. Не бойся, Такемучи, я никогда не оставлю тебя, даже если ты будешь слёзно молить меня об этом.  — Не понимаю, это угроза или утешение? — Ты мой человек, Такемучи, а своего человека я не брошу, даже если узнаю шокирующую правду о себе. Например, что я издевался над тобой, причинял тебе боль или насиловал тебя… Я же не сделал этого? Майки вдруг побледнел, подумав, что причиной отсутствия секса была глубокая травма Такемучи, а не какой-то заёб в голове. А он, по незнанию, только добавлял масла в огонь своими приставаниями. Каково это, жить с уёбком, который сломал тебя, а сам жил так, будто ничего не случилось? Такемичи вздохнул, заметив его опустошённое выражение лица, и успокаивающе погладил спину Майки.  — Не сделал. Я ещё ничего тебе не рассказал, а ты уже словил бэд-трип. Как я пойму, что ты справишься со своими эмоциями, когда ты услышишь не самые приятные вещи о себе? Меньше всего я хочу причинить тебе боль воспоминаниями, которые не имеют к тебе никакого отношения. Я хочу сохранить твою улыбку, Майки.  — Такемучи, ничего не случится, если я немного похожу за тобой с унылым ебалом. Ты же примешь меня, если я начну тебе плакаться? Или тебе ценны только мои улыбки? Сано по-птичьи склонил голову на бок. Ох, всё бы ничего, но эта платина резала глаз, как будто из Манджиро вот-вот должен был вылезти тот, другой, чужой. Такемичи старался держаться покрепче за своего Майки, чтобы он не исчез внезапно, чтобы никто не смог его подменить.  — Майки, если ты научишься плакать, я стану самым счастливым человеком в мире.  — Так ты мечтаешь довести меня до слёз? — Он приблизился к уху Такемучи и чувственно зашептал: — Это твой личный кинк? Любишь поплакать и хочешь посмотреть, как плачут другие?  Такемичи вспомнил, что Майки при нём плакал только два раза: первый, когда Ханагаки наорал на него в Бонтен, второй, когда Сано мочканул его в битве Канто Манджи. Хуёвая какая-то статистика выходит.  Ханагаки отодвинул голову от Сано и закрыл ему рот ладонью, чтобы тот не начать лезть с поцелуями во время серьёзного разговора. Чёрные блестящие глаза лукаво смотрели на него поверх руки.  — Нет, пожалуй, не хочу доводить ситуацию до такого. Ну, нахуй, ты ещё начнёшь прыгать в прошлое из-за наших откровенных разговоров. Я с этой залупой снова ебаться не буду.  Манджиро убрал его руку, они отсранились друг от друга. Момент близости кончился, но ощущения тепла сохранилось внутри груди. Такемичи отвернулся и нашёл, за что зацепиться взглядом — полусобранный корабль на столе с разбросанными вокруг запчастями, деталями от мачты, зип-пакетами и инструкцией. Ебануться, этот чертила читает инструкции?  Майки смотрел ему в затылок.  — Так ты хочешь подрочить на мои слёзы или ты боишься не справиться с моей истерикой? Такемичи покрутил пальцем штурвал, как спинер, лишь бы отвлечься от дискомфортной начинки из эмоций.  — Майки, ты плачешь только если кто-то из нас при смерти.  Майки задумчиво потёр подбородок и тоже попытался вспомнить, когда ревел в последний раз. Ну, или был близок к этому.  — Если честно, то мне хочется заплакать, когда рыбок с бобовой пастой нет, потому что их уже раскупили.  — А, эта твоя морда, будто тебя на кастрацию принесли? — Я почти готов умереть, потому что то, что придавало мне смысл на протяжении дня, безвозвратно утеряно. Ты можешь понять это или тебя только на смехуёчки хватает? Такемичи закатил глаза. Он сходил с ума, когда все его усилия в прошлом оборачивались к нему жопой в будущем, у него на руках погибали друзья и близкие, он сам не раз был на пороге смерти, он, как никто, знал всё об отчаянии и бессилии. А Майки, блять, затирал ему про какие-то тайяки.  — Драма-ёбанный-в-её-рот-квин. И вот как ты мне прикажешь делиться с тобой хуёвыми новостями?  Несмотря на ворчание, мужчина поник, его плечи ссутулились под грузом ответственности за менталочку Сано Манджиро. Майки не чучело, которое можно повесить в гостиной, он живой человек, и он будет сталкиваться с жестокостью, несправедливостью и неоднозначностью реальности. Конечно, он уже был знаком с сучьими сюрпризами от жизни, но ведь в мире было так много пиздеца, который этот дурачок ещё не нюхал. Будет ли он когда-нибудь готов к тому, чтобы принять это и прожить?  Такемучи дурел с прикормки под названием «понянчить Майки», и временами эта игра доходила до абсурда, когда уже сам Майки заёбывался как от стигмы Непобедимый, так и от ачивки ляльки. Существовало же в этом мире что-то посередине для такого конченного человека, как он? Сано не самый здоровый чувак, но он и не при смерти же, его вполне можно волновать время от времени.  — Я не выпилюсь только от того, что немного погрущу. Тори-сенсей говорит, что печаль — это базова эмоция каждого человека, и её тоже важно проживать.  — А кто на днях словил срыв из-за одного ёбаного вопроса? — Он всплеснул руками. — Я чуть не обосрался, когда ты затрясся, — подумал, ну всё, пиздец, сломался ребёнок.  — Я взрослый, — надулся Майки. — У пиздюков нет денег и секса.  — Взрослый ты только тогда, когда тебе удобно. А в остальное время ты мой крошка Манджиро.  — Я посмотрю, как ты будешь стонать это имя, когда крошка Манджиро будет тебя трахать.  Сано сдержался, чтобы прямо сейчас не начать доказывать Такемучи, что он не какая-нибудь там шмакодявка. Во-первых, он уже не девственник. Во-вторых, его имя числится на всяких важных бумажках о правах собственности. В-третьих, Майки по-взрослому может сказать официанту в ресторане переделать или заменить блюдо, если оно ему не понравилось. Не то что некоторые тихушники, которым стрёмно лишний раз рот открыть и стать неудобными для посторонних! Майки разбирается в своих эмоциях, говорит о них и даёт им место, так что шах и мат, язычники! Сано до кучи умеет оплачивать счета за квартиру, просто не хочет заниматься этой скучной залупой. Смекаете?  Он достаточно взрослый, даже если недостаточно рослый.  — Не угрожай мне.  — Это обещание, — усмехнулся Майки и обнял его за плечо, встав рядом. — Такемучи, я понимаю, что тебе страшно за меня. Я не могу тебе гарантировать, что останусь спокойным, но я всё равно хочу прожить этот опыт. Будет ли он таким себе или ничего таким.        В конце концов, рядом с тобой мне становится лучше, даже если у меня начинаются приступы. Я уверен, что ты сможешь собрать меня, если я не справлюсь сам.  Такемичи вздохнул, понимая, что снова соглашается вписаться в очередную темку Манджиро. Отпускает своего птенчика из гнёздышка во взрослый мир.  — Скажешь Банкай, когда почувствуешь, что нужно притормозить. Я не хочу доводить до пиздеца.  Майки ласково улыбнулся и начал к нему ластиться и мурлыкать, как кот.  — Такемучи, мы будем говорить друг с другом, делиться сокровенными чувствами и переживаниями, а потом поддерживать. Может, тогда сразу начнем с утешительного секса? Сначала я приму твой член с твоим страхом и гневом, а потом ты — мой с моим раскаянием и сочувствием.  Такемичи цокнул. Блять, кто о чём, а Майки о ебле. Да пошёл он нахуй со своими оСознАННыМи разговорами!  — Пиздуй за краской.  Ханагаки несильно толкнул Сано в бок, сбрасывая с плеч его руку. Иди-иди отсюда и не возвращайся, пока не сделаешь что-нибудь со своей седой башкой. Ведьмачья курва.  Майки зацепил его за локоть и потащил к выходу.  — Пошли со мной, Такемучи.  Такемичи вздохнул, словил с вешалки шапку и надел её на Сано, пока тот засовывал ноги в сапоги. Теперь это не так сильно нервировало его. Ну, хоть смотреть на Майки стало возможно без всяких приходов.  Манджиро поправил шапку на лбу, глядя на него, но промолчал. Затем сдёрнул пальто Такемучи с крючка, просунул руки в рукава и почувствовал в них остаточное тепло своего человека. Это вызвало у него непрошенную детскую улыбку. Майки не мог сказать, что приятнее: самому окружить себя вещами Такемучи или обложить Такемучи своими вещами. Наверное, и то и другое, поэтому у них всё общее.  Такемичи ничего не осталось, как одеться в чёрную куртку Майки. Вечно ему доставались объедки после Майки, который выбирал первым, потому что он считал себя главным (на самом деле, потому что являлся капризным ребёнком). В последний момент Ханагаки проверил карманы на наличие банковской карты. Нашлась. Заебись.  Они вывалились в коридор, Такемичи закрыл дверь на ключ, и мужчины молча спустились на лифте.  Оказавшись на улице, Майки сладко потянулся, как после пробуждения. Солнце нехотя согревало ему лицо, но и от этого становилось теплее на душе. Совсем скоро весна, аллергия на пыльцу и клещи. А ещё День всех влюблённых.  — Эй, Такемучи, ты подаришь мне шоколад на 14 февраля? — Ага, в виде члена.  — Моего или своего? — А тебе какой больше нравится, членосос?  Такемичи засунул руки в карманы и пошел вперёд. Майки весело хмыкнул и с любовью пнул его под зад. — Майки, сука!  Следом Сано налетел на него и обнял локтем за шею, склоняя голову вниз.  — Ты мой человек, Такемучи.  И чмокнул его в щёку, чтобы Ханагаки не злился. Такемичи отпихнул его, чтобы отъебался — уже и так весь подъезд знал, что они гомики. Ему вовсе не хотелось попасть на официальную страницу УЗПО со статьей о его сексуальных предпочтениях и о том, как это пагубно влияет на воспитание и образование детей.  Манджиро отстранился, но пошёл рядом, нога в ногу.  — Ну, начинай свою исповедальню.  Ханагаки вздохнул. Почему Майки такой упрямый? Может, именно в этом и состоит его очарование: он всегда добивается, чего хочет, даже если это означает, что он должен быть ахуеть каким настойчивым. Иногда мужчина даже завидовал тому, как Манджиро опрокидывал всех вокруг своим похуистичным болтом и делал то, что хотел. А самое невероятное в этом то, что у него всё получалось как надо. Будто и руки не из жопы.  — Я не знаю, с чего начать. Давай ты будешь задавать вопросы? — Хорошо, — легко согласился Сано. — Каким он… Другой Я был в том будущем? Такемичи не требовалось напрягать память, у него надолго занозой застрял в голове образ того Майки.  — Бледным, худым, с мешками под глазами, очень-очень одиноким, несчастным, с лицом постным, как будто скоро его похороны, со взглядом дохлой рыбы и с надломленным голосом. У него были волосы, как у тебя сейчас. И татуировка Бонтен на шее, прямо тут. — Он коснулся загривка Майки в вороте своего пальто. — В виде рисунка, напоминающего серьги Изаны. Кажись, его смерть сильно повлияла на тебя. Я назвал его Майки Бонтен, чтобы отличать его от других. Например, от Майки Манилы. Ну, того самого, который кикнул всех ребят и просил кикнуть его. Манила, потому что мы встречались недалеко от этого города в Филиппинах. Эту ветку будущего я уже тебе рассказывал в Рождество, ты, наверное, помнишь.   Майки рассеянно кивнул, порылся в карманах своей куртки на Такемучи и достал пачку жевательных конфет. Засунул в рот сразу половину. Такемичи проследил за этим движением с пристальным вниманием: привычка есть сладкое всегда просыпалась у Майки в тревожные моменты.  — Ты нервничаешь?  — Немного, — ответил Манджиро не без заминки. — Просто стрёмно осознавать, что все мои решения были такими хуёвыми, что приводили то в жопу, то в пизду. Ты, наверное, разочаровывался во мне раз за разом. Такемичи взял его за руку и крепко сжал её.  — Я был в ахуе — это правда. Но ты никогда не переставал быть моим другом. Даже когда ты угрожал мне пистолетом или стрелял в меня.  Майки нервно зачавкал.  — Я, чавк, стрелял, чавк, в тебя? Блять, проболтался-таки. Ну, и хуй с ним. Раз уж держать язык за зубами не получилось, осталось лишь рассказать всё, как есть, и надеяться, что Майки не взорвётся, как обезьяна с гранатой. — Ага. Майки из Бонтен выстрелил мне в грудь раза три, когда я пригласил его на свою свадьбу с Хиной и пообещал перезаписать будущее. А потом он решил выпилиться, прыгнув с крыши. Я чудом поймал его, то есть тебя. Накричал, довёл до слёз, заставил просить о помощи, а после вернулся в прошлое, когда тебе уже было восемнадцать. Наверное, в той ветке мы оба померли.  — Мгм, — согласился Майки, перекатывая на языке котлету из кисло-сладких конфет. — Он тебя и сейчас пугает? — Я испытываю к этой твоей версии безграничную жалость. Да, я боялся, что потерял тебя окончательно, что ты уже не мой Майки, что импульс поглотил тебя, что я оказался бесполезен. Снова. И, думаю, напоминание о нём не столько ввергает меня в ужас от пережитой смерти, сколько заставляет чувствовать себя никчёмным.  — Если ты никчёмный, Такемучи, тогда, кто я? Хуйня на лопате? Это мои действия привели к такому концу.  Такемичи покачал головой.  — Ты не виноват в том, какая трагедия с тобой произошла. Майки, ты старался справиться со своей болью и с этим ебучим импульсом так, как мог. Не забывай, тебе было тринадцать, когда Шиничиро умер. Смерти сыпались на тебя, словно дождь из мужиков. Не успевал ты оправиться, как на тебя сваливалось что-то ещё и ещё. Кисаки, собака сутулая, подливал масла в огонь. До сих пор не могу до конца его простить, пусть сейчас он, вроде как, другой человек.        Потом Изана со своей братской любовью и комплексом неполноценности. Следом Саус, добивший Доракена. Я бы на твоём месте тоже съехал бы с катушек. Ситуация — хуй в говне. А ты ещё требовал от себя быть нормальным.  — Ты, конечно, дело говоришь, Такемучи, в твоих словах есть доля смысла. Но я часто думаю о том, был ли чёрный импульс действительно проклятьем? Или я родился таким, скажем, с предрасположенностью к насилию?  Майки заметно погрустнел, глядя перед собой.  — Хуй знает, — философски изрёк Такемичи, поглаживая его костяшки большим пальцем. — Что толку думать? Сейчас ты другой и такого дерьма не творишь, только хуйню выкидываешь. Не важно, из-за чего ты поменялся — потому что исчез импульс, или потому что ты проработал эту травму — главное, что теперь ты другой.  Они зашли в комбини, автоматические двери с шуршанием раскрылись перед ними и так же спокойно закрылись за их спинами. Супермаркет проглатывал своих клиентов, как рыба побольше засасывает рыбов поменьше.  — Твои слова согревают мне сердце, — с благодарностью произнёс Манджиро.  — Обращайся, я здорово умею снимать с тебя груз вины.  — Тем не менее, — продолжил Майки, — я делал непростительные вещи по отношению к тебе, к ребятам, наверное, даже к самому себе. Если бы ты не остался рядом со мной на этот раз, я бы не выдержал. Опять бы сломал своими руками всё то, чего ты добился такими жертвами.  — Я бы тоже без тебя не справился, — Такемичи остановился возле стеллажа с бытовой химией, разглядывая дешёвые краски для волос. — Пройти этот путь с самого начала было похоже на медленное помешательство. Из-за прыжков во времени мне было тяжело воспринимать реальность, в которой мне снова восемь. Я потерял ощущение собственного возраста. А ещё боялся каждый день проснуться в будущем, где все мертвы.  — Я тоже, — тихо согласился Майки, а потом надулся: — А ты ещё не хотел ночевать со мной в детстве.  — Мама не разрешала, — возразил Такемичи, понимая, что звучит очень тупо: тогда ему ментально было двадцать семь лет, какая ещё, нахуй, мама? Но для мамы он всегда был и оставался восьмилетним пиздюком.  Майки взял в руки пакетик с пшеничным блондом, очень напоминающим его натуральный цвет волос.  — Такой? — Похож. — Сам не хочешь покраситься?  — Нахуй надо. Мне скоро стукнет пятьдесят. И я работаю с детьми, поэтому должен выглядеть по-взрослому, а не как пубертатная шпана.  — Не скоро, тебе сейчас двадцать семь, не забывай. Мне кажется, что тебе шло быть блондином. А, может, попробуешь рыжий? Или вообще какой-нибудь неформальный — зелёный там или розовый.  — Меня всё устраивает в моей внешности. Если ты выбрал, то идём.  — Подожди. Это ещё не всё.  Майки, конечно же, пошёл в обитель смертельной дозы сахара и пищевого мусора. Такемичи еле успел схватить своего сладкоежку за руку до того, как у него слипнется жопа. — Ну, Такемучи, ну я чуть-чуть, должен же я получить сегодня какое-то удовольствие от того, что лишусь ахуительной причёски из-за твоих психотравм.  — Давай купим фрукты и веганское мороженое.  Майки скривил губы и наморщил нос, будто ему подсунули тайяки не с той начинкой.  — Не буду.  Такемичи тихо выдохнул и приблизился к его уху, смущённо прошептав: — Тогда я отработаю натурой. Идёт? Манджиро сразу встрепенулся, вытянулся и с аппетитом облизал губы. Разве что не зацвёл от предвкушения сытого ужина.  — Хорошо, я согласен на фрукты, веганские приколы, протеиновый шоколад и тебя. Ты моя любимая конфетка.  — Замолчи, мне стыдно за тебя.  Такемичи отстранился и пошёл вперёд набирать спортсменский халяль. Руки Ханагаки так и не разжал, просто на всякий случай, чтобы его любовничек ничего не стащил, пока взрослый не видит.  Они за ручку обошли весь конбини, собрали целую корзину бытового хлама и пробили на кассе, расплачиваясь картой Майки.  Мужчины направились обратно домой через дворы, чтобы избежать шумного шоссе с агрессивными автомобилями.  Манджиро так и тянуло попиздеть о прошлом, он подсаживался на разговоры по душам, где они с Такемучи по очереди ныряли в глубину их взаимоотношений. С Такемучи вообще можно было поговорить, о чём угодно, но «что угодно» не прокатывало, Майки хотел знать его, понимать его, слышать его настоящего, а не привычные отговорки «не ебу» или «отъебись». Раздеть Ханагаки от слоёв психозащит, масок и шаблонных ответов и добраться до сути, до маленького забитого Такемучи, взять его на руки и отогреть своим безграничным принятием. Сказать ему: «Я тебя не обижу, малыш, ты можешь довериться мне. Разреши мне позаботится о тебе, потому что я так тебя люблю. Тебе больше не нужно заслуживать любовь, ныкаться, забивать хуй на свои чувства и страхи, рвать жопу за чужое внимание. Я буду рядом всегда, как твой друг, как твой любящий взрослый, как твой человек».  Майки попытался вспомнить, на чём они остановились. Требования? Он внатуре слишком много от себя хотел, учитывая вечное насилие над собой, подавленные эмоции, потерянное детство, вынужденное одиночество и когнитивное искажение, что сила — это единственно возможный путь для таких уебанов, как Майки. Что-то подобное они обсуждали на сеансах с психологом, забавно, что попытка Такемучи оправдать его ошибки попахивает логикой. Как ахуенно, что на этот раз он не пытался навешать их на себя, словно медали на грудь. Манджиро становилось больно, когда Такемучи нарочно обвинял себя, хотя это был очевидный косяк Майки. Как в случае с надёжным планом по изгнанию демонов из Сано, которое (прошу заметить, в очередной раз) закончилось смертью Ханагаки. Просчитался, но где? — А ведь ты, Такемучи, тоже дохуя от себя требовал. Ты вообще не обязан был спасать Тачибану, Кенчика, Баджи или меня. Тебя втянули в эту историю насильно. И в итоге ты страдал больше всех нас за всех нас.  — Это всё ёбнутый нарцисс Кисаки. — Но ты же согласился принять правила его игры, а затем вляпался в это всё, как лудоман.  Такемичи возразил и начал развивать свою мысль, раскапывая её с неожиданностью даже для самого себя. Святая корова, он заразился от Манджиро рефлексией? — Напомню, что именно твой брат оставил мне в наследство прыжки во времени. Я получил второй шанс, возможность всё изменить и измениться самому. Я словно стал супергероем из американских комиксов, с такой способностью я уже не мог продолжать своё бессмысленное выживание в мире, где для меня не было места.        Как сказал Бен Паркер: «С большой силой приходит большая ответственность, Питер». Если начистоту, мне нравилось играть роль дружелюбного гопника Человека-паука. Я был кем-то нужным, кем-то важным для тебя и для всех остальных. Я понял, что чего-то стою и могу стать кем-то лучше, чем я есть, только когда начал менять прошлое. До этого момента я представлял из себя жалкое зрелище, был противен самому себе.        Может быть, это была судьба, Майки? Шиничиро отдал мне эту способность, когда спасал тебя. Я получил её, чтобы спасти тебя. И передал её тебе. Я спас тебя, но на самом деле спас самого себя от одиночества. Если бы мне предложили на выбор: остаться в изначальном будущем или пройти весь этот путь заново, я бы, не раздумывая, выбрал второе.  — Что ты думаешь о себе? — Майки заглянул ему в глаза и Такемичи понял, что утонул в их глубине. — Считаешь себя героем? — Да? Не ты ли меня так называешь время от времени? — Нет, ты всего лишь Такемучи, — Майки ткнул ему пальцем в лоб. — Ты самый обычный, самый посредственный, самый скучный хуй во всём Токио.  Мужчина нахмурился, совершенно не вдупляя, о чём Сано говорит.  — К чему ты клонишь? — Недовольно бросил он. — Я знаю, в чём твоя проблема, Такемучи. — Победоносно хмыкнул Манджиро. — Ты долбаёб, который не только боится признаться, что он долбаёб, но и боится жить, как долбаёб. А потому ему нужно изображать из себя золотой пизды колпак.  — Чё? Недоумение на лице Такемучи вызвало у Майки улыбку.  — Знаешь, почему ты застрял в роли Спасателя? Потому что боишься стать обычным собой. Ты думаешь, что чего-то стоишь, пока от тебя зависит чужая жизнь. Ты чувствуешь себя значимым от этого, твоё Эго становится невъебически огромным. И всё это случилось потому, что ты вытаскивал всю Тосву из дерьма. — Майки вздохнул, чувствуя и свою вину за случившееся. — Если бы этого не произошло, то мы бы никогда не встретились. И это тоже по-своему меня задевает. Не хочу думать, что я изначально испытывал чувства к твоему Образу, а не личности. Я благодарен Тори-сенсей, которая помогла мне выстроить на этом фальшивом фундаменте что-то настоящее.  Майки сильнее сжал его руку в своей.  — Я, правда, счастлив, что разглядел Тебя под маской твоего героя. И я рад, что ты мне понравился, как Такемучи. Я бы не выдержал, если бы разочаровался в тебе, как в человеке.  — Майки… — А ты видишь меня настоящего? — Майки — это Майки, — привычно отозвался тронутый Ханагаки. — Разве рядом со мной ты играешь какую-то роль?  Майки слабо улыбнулся.  — Да, ты прав. Мой Такемучи разглядел Меня под импульсом. Он рос со мной и видел меня в разных состояниях и этапах. Ты давно перестал смотреть на меня снизу вверх, как на божество. Опустился ли я на твой уровень в твоих глазах? Или ты поднялся до моего? Такемичи толкнул его локтем в бок.  — Не было никаких уровней. Мы всегда были равны, просто мне пришлось отпиздить тебя и быть отпизженным тобой, чтобы, наконец, додуматься до этого.  — Я же сказал: долбаёб.  — Сам ты долбаёб.  — Ну, мы же одинаковые, Такемучи, — хохотнул Майки. — Тебе стоит пожить с мыслью, что ты ахуенен просто потому, что ты есть. Без всяких приколов, самопожертвований, героизма, великих подвигов и супер способностей. Это пиздец как упростит тебе жизнь: снизишь требования, перестанешь разбрасываться своей жизнью, начнёшь ценить себя.  Такемичи хмыкнул.  — Ага, научусь отстаивать границы и скажу тебе идти нахуй из моей кровати.  — Это моя кровать. И я всё равно никуда не уйду — раскатал губу.  Майки поймал ясный живой взгляд Такемучи и добавил уже другим, искренним голосом: — Если я делаю что-то, что тебя ранит, скажи мне об этом.  Такемичи приподнял бровь.  — Ты же не слушаешь меня. Нахуй мне распинаться перед тобой? — Мы обсудим это, и ты поймешь, что я был прав. Например, этот мой блонд — я выгляжу прямо как Луффи с пятым Гиром. Круто же, ну? — Блять, ты серьёзно?? Твоё помешательство на Ван Писе когда-нибудь пройдёт?  — Это невозможно, Такемучи. Если мне что-то понравилось, то это будет моим до самой смерти.  Прямо как ты, — говорили его глаза, — ты всегда будешь моим человеком.