Подписка на Сано Манджиро

Такемичи недовольно морщился из-за летящего в глаза снега, ледяного ветра и отвратительного настроения.  — Сучий снег, блядское Рождество, ёбаные пробки, ахуевшие таксисты, как же меня это всё заебало.  Майки его мрачного настроя не разделял, шагая сзади.  — Мы почти пришли, Такемучи. Ты замёрз? Хочешь согрею тебя объятиями? Я могу растопить любой лёд в твоём сердце, потому что я горячая штучка.  Он поймал раздражённого мужчину, прижался к нему со спины и обхватил его руками за пояс. — Этим тупым подкатам тебя Шин-сан научил? — Смешно же, разве нет? — Хихикнул Сано.  — Это ужасно, особенно, когда ты пытаешься флиртовать со мной. Я думал, что всё худшее мы с тобой уже пережили, но эти пикаперские приколы… — Хуже, чем когда я убил тебя?  У Такемичи мороз по спине пробежался. Сзади него стоял Майки, поддавшийся влиянию Кисаки, убивший Хинату и отправивший его на рельсы; его обнимал Майки Манила, замочивший всех их друзей, требовавший его пристрелить и с радостью умерший на его руках; с ним говорил Майки Бонтен, бросивший его, сошедший с ума и стрелявший в него три раза; в конце концов, с ним жил Канто Манджи, захлебнувшийся Чёрным Импульсом и лишивший его жизни.  Ты не боишься, Ханагаки? Засыпать рядом со своим убийцей, поворачиваться к нему спиной, доверять ему свои слабости, привязываться к нему эмоционально, материально и физически? Может быть, ты просто жертва со Стокгольмским синдромом? — Я имел в виду твои смехуёчки, подрыв моей гетеросексуальности и нашу созависимость. По сравнению с этим, смерть — это милосердно.  — Такемучи, — тихо выдохнул Майки, испытывая вину за тот пиздец, что натворил в прошлом.  — Я не виню тебя, Майки, — тут же смягчился Такемичи, поворачивая к нему лицо. — Я один несу за это ответственность. Это я прыгал во времени, коверкая прошлое и не думая о последствиях. Так что не я тут жертва.  — Ну-ну, — сухо хмыкнул Манджиро, — мой Такемучи не может быть жертвой, ведь он герой. А герои не страдают, а преодолевают препятствия, чтобы спасти других. Не так ли? — Именно так, — упрямо подтвердил Ханагаки, игнорируя иронию в словах Майки. Он поспешно перевёл тему на менее травмирующую: — Идём уже, хочу поскорее залезть под котацу, я, как минимум, отморозил себе жопу. Почему сегодня так холодно? Хотя похуй на погоду. Почему мы с тобой не дома??  — Ну, мы почти дома, — уточнил Майки возле его уха. — Осталось только повернуть за угол.  — Из дома мы с тобой как раз-таки ушли. А это — дом твоей семьи, с которой ты так внезапно захотел отметить Рождество. Спрашивается, нахуя? Мы бы сейчас могли валяться в тёплой постели, смотреть какое-нибудь аниме про геев, кринжевать с персонажей, сосаться друг с другом и сосать амазаке. — Я запомнил, Такемучи, — чуть улыбнулся Манджиро, — этим мы ещё успеем заняться на выходных. Ни-чан решил собрать нас вместе, пока Изана прилетел в Токио. Кенчик с Эммой и пиздюком тоже будут. А я сказал, что без тебя не приду.  Такемичи даже не стал заострять внимание на том, что его мнение и планы на этот вечер не учитывались.  — Я понимаю там Новый Год, вот это реально семейный праздник. Но Рождество? В чём вообще его прикол? Я единственный раз в жизни почувствовал рождественский дух, когда Тайджу отпиздил меня в церкви, и увидел настоящее рождественское чудо, когда уже ты опиздил Тайджу. В остальные года я ходил с Хиной на свидания, потому что это супер идеальный день для парочек. Мой кошелёк никогда не пустел так быстро, как в эти чёртовы сочельники. Это не праздник, а игрушка дьявола, я тебе клянусь.  — На Новый Год мы с тобой и пацанами будем гонять по ночному Токио, поедем на пляж, набухаемся энергетиками и будем встречать рассвет, прямо как в старые добрые. Поэтому семейные посиделки переносятся на сегодня.  — Да ну нахуй, я лучше дома посплю, чем буду морозиться с тобой на Бабу.  Такемичи выпутался из цепких объятий своего созика. Они вдвоём зашагали дальше по скрипучему снегу.  — Такемучи, ты же обожаешь наш пацанский движ. Ты больше всех рыдал на роспуске Тосвы, будто мы не мечту исполняли, а хоронили твоих родственников. А теперь ты отказываешься тусить с нами? Кто ты такой и что ты сделал с моим Такемучи? — Вы всё ещё мне как братья, Тосва была для меня настоящей семьёй, и я горжусь тем, чего мы достигли вместе. Но я слишком стар для ночных заездов и тусовок до рассвета. Для меня весь этот gangsta’s paradise остался в приятных воспоминаниях о юности. Я люблю предаться ностальгии и, как старпёр, травить байки тем, кто помладше. Только желающих послушать что-то немного. Как думаешь, может, мне стоит написать мемуары по нашим воспоминаниям? — Такемучи, ты действительно думаешь, что кому-то будет интересно читать о кучке выёбывающихся гопников? Даже если ты включишь в книгу свои путешествия во времени, вряд ли она станет бестселлером. Скорее, позором для всей хронофантастики, учитывая все твои факапы в альтернативных таймлайнах.  Мужчина остановился возле ворот с табличкой Сано и провёл открытой ладонью перед собой, будто рисовал воображаемую радугу.  — Я уже и название придумал. Ханагаки Такемичи «Токийские мстители». А что, мне нравится, — он улыбнулся Майки. — Ты только представь: рейтинг 18+, суперобложка с нашими протеже, дисклеймер «Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны», история о любви, ненависти, дружбе и клятве, что сильнее времени и пространства. Продам несколько тысячи копий в Японии, книгу переведут на другие языки, она станет известна по всему миру, а потом по ней снимут отвратительную адаптацию от Нетфликс. Ну, чем не успех? — Твоя новелла станет популярной только в том случае, если в конце главный герой признается в чувствах своему другу, которого он спас от проклятия. Все яойщицы мира слюнями захлебнуться, гугля наши с тобой фото.  — Да пошёл ты, умеешь же мечту испортить.  Такемичи толкнул его локтем, толкнул незапертые ворота и прошёл во внутренний двор. Едва он переступил порог, как поскользнулся на заледеневшей дорожке и упал, матерясь. Майки захохотал — гандон, нет бы помочь, руку там протянуть, он стоит угорает.  — Хорош ржать. — Такемучи, — он вытер выступившие от смеха слёзы, — с тобой всегда какая-то хуйня происходит. Мужчина сузил глаза и требовательно протянул руку Сано.  — В основном только тогда, когда рядом ты.  — Я твой источник радости… Майки взял Такемичи за руку, но не успев договорить, полетел в сугроб рядом. Ханагаки мстительно захохотал.  — Ты прав. Вот, теперь я точно рад.  — Сука.  Майки набросился на него, как недовольный кот. Они начали валяться во дворе, толкаться, кидаться друг в друга снегом и с одинаковыми садистскими улыбками засовывать его за шиворот и в штаны.  Когда они выдохлись, Такемичи, негласно объявив перемирие, уселся на веранду, стараясь выковырять снег, забившийся в ботинки.  — Если я заболею, я тебя прикончу. А если заболеешь ты, я тебя выселю.  — Ты не можешь выселить меня из моего дома.  Манджиро сел рядом и снял шапку, чтобы отряхнуть её.  — А мне похуй. Будешь жить с Доракеном или со своим братом.  — Значит, нам просто нужно не болеть. Я знаю один способ согреться.  — Знаю я твои способы.  Сано навалился на него, целуя замёрзшие губы и касаясь рукой его покрасневшей щеки. Ханагаки выдохнул в поцелуй, накрыл его ладонь своей и с жаром ответил, сталкиваясь с Майки языками. Они снова попытались выяснить, кто из них ведущий, а кто ведомый, но игра быстро вышла из-под контроля, и Такемичи поддался удовольствию.  Горячие поцелуи удивительным образом согрели не только их губы, но и тела. Ханагаки обнял Сано, сжимая в руке его волосы, и почувствовал, как падает назад. Манджиро выставил руку и аккуратно уложил Такемучи на спину. Он смотрел, как затрепетали ресницы Такемичи.  — Майки, вы только не ебитесь на веранде.  Майки в ответ показал Шиничиро фак. Ханагаки, взглянув снизу вверх на улыбающегося Шин-сана, сначала побледнел, затем покраснел, потом поседел. Он резко поднялся и отсел от Майки, но Майки развалился на его коленях, всем своим видом показывая, что в рот он ебал мнение брата по поводу своей ориентации.  Шиничиро сел рядом с Такемичи и закурил. Какое-то время они сидели молча, глядя на зимний сад. Ханагаки пытался унять бешеное сердцебиение и не облизывать губы после поцелуев Майки.  — Шин-сан? — Чего? — Ты не против? Ну, типа, моих, э, наших отношений с Майки? Шиничиро выдохнул никотин и посмотрел Такемичи прямо в глаза.  — Да мне похуй. Я лишь не хочу, чтобы вы при детях ебались.  — Ты это Кенчику скажи, — подал голос Майки и притянул руку Такемучи к своим волосам.  Такемичи послушно начал его чесать, уже смирившись с тем, что Майки стал для него котом, сыном, лучшим другом, братом, идейным вдохновителем, возлюбленным и членом семьи. У Майки было этому короткое название — «мой человек».  — Мы не ебёмся, — попробовал хоть как-то оправдаться Ханагаки.  — Умоляю, избавь меня от подробностей.  «Опять никто не верит», — уныло подумал Такемичи, поминая свою репутацию гетеро.  — Ты даже не спросишь, ну, когда и как это всё началось? — По мне похоже, что я хочу это знать?  Такемичи рассеянно пожал плечами. Если бы его гипотетический младший брат начал мутить со своим лучшим другом, то он не был уверен, что тоже захотел бы вдаваться в детали.  — Так, всё нормально? — Что-то ты слишком нервничаешь. Майки тебя заставляет? Мне его наказать? Шин-сан опустил глаза на невинную довольную моську Манджиро. — Дело не в Майки, — неловко ответил Такемичи, заметив его взгляд, и почувствовал странную потребность защитить Майки от необоснованных обвинений. — Он не делает ничего против моей воли и со всем вниманием относится к моим чувствам и желаниям, когда дело касается наших отношений. В нужные моменты Майки очень осознанный и серьёзный.  Шиничиро и бровью не повёл, но было едва уловимое сомнение в выражении его лица. Такемичи разглядел его только потому, что часто смотрел на Майки, чья мимика сильно напоминала его старшего брата.  — Если дело не в Манджиро, то тогда в тебе? Если ты боишься отказать ему, потому что не хочешь разбивать его сердце, то не стоит. Лучше пережить отказ сразу, чем обманываться ложными надеждами. Мне, например, отказывали двадцать раз до того, как я встретил свою жену. Нужно уметь проживать это достойно, по-мужски. Если боишься, что он набросится, то я могу его подержать, а ты беги.  — Не неси хуйни, ни-чан, мои отношения с Такемучи не имеют ничего общего с твоим отвратительным флиртом с женщинами. Такемучи, скажи ему.  — Тшш, не мешай взрослым разговаривать.  Шин хотел щёлкнуть младшего по лбу, но Манджи отмахнулся от его руки.  — Не трогай меня и вообще, докуривай давай и вали. Ты мешаешь нам.  — Он не такой, — серьёзно произнёс Такемичи, успокаивающее почесав Манджиро за ушком, — Майки слишком мягкий, когда дело касается тех, кого он любит.        Я испытываю к нему особенные чувства. Я восхищаюсь им как Непобедимым Майки, главой Тосвы, нашим сильнейшим, ответственным и харизматичным лидером. Я ценю его как друга, самого преданного, самого искреннего, самого постоянного и ранимого. Я обожаю его как прелестного, но очень озорного ребёнка, за которым нужно следить, пока он не вляпался куда-нибудь. Я люблю его… — Он запнулся, смутившись собственных чувств, прозвучавших в тишине: — Как мужчину, красивого, сексуального, серьёзного, надёжного, невероятно откровенного в своих мыслях, чувствах и желаниях. Я хочу быть с Майки, он нужен мне, и мне хорошо с ним.  Шиничиро молча выдохнул дым, разглядывая блестящий от фонарей снег. Майки, не моргая, смотрел на Такемичи, и Такемичи физически чувствовал его острое желание поцеловаться и выразить тем самым свою благодарность, радость и любовь. Внутри Манджиро, несмотря на декабрьский снег, расцвела весна.  — Я понял, что у вас всё там взаимно, серьёзно и надолго. Не понял только, чего ты тогда так волнуешься.  Ханагаки обеспокоенно нахмурился и нежно погладил волосы Майки.  — Я переживаю из-за тебя, Шин-сан. У меня никогда не было братьев или сестёр, да и тесных контактов с родителями тоже не было, но, глядя на ваши отношения, я понимаю, что ты очень дорог Майки. И мне бы не хотелось, чтобы Майки отдалился от тебя из-за наших отношений.  Такемичи вспомнил одинокого Манджиро, который ностальгировал по своему ни-чану в Рождественский сочельник 2005го. Тогда Майки признался ему, что Ханагаки напоминает Шиничиро. А после того, как они вместе вернулись в 98й, Майки несколько дней утёнком ходил за старшим братом, жадно ловя его улыбки, привычные жесты и слова. У Такемичи сердце кровью обливалось от этой картины. Ему казалось кощунством вставать между братьями.  Шиничиро молча посмотрел на него точно таким же нечитаемым взглядом, как у Манджиро. Сано обладали необъяснимым магнетизмом, само их присутствие меняло атмосферу, заставляя вращаться всё и всех вокруг себя. Ёбанные космические гиганты или, точнее, один сверхгигант и одна карликовая звёздочка.  — Не понимаю, о чём это ты. Манджиро любит нашу семью, но ты давно у него на первом месте. Знаешь, что он мне в детстве выдал? Никогда не забуду этот трогательный момент: подошла ко мне эта мелочь и на серьёзных щах начала мне предъявлять, что я отнимаю у него Такемучи.  — Шиничиро, заткнись, — смущённо зашипел младший.  У него то ли от неловкости, то ли от холода покраснели уши и нос.  Ханагаки моргнул.  — Что? — Прямо так мне и сказал: «Такемучи мой человек, хватит с ним тусоваться». Ты не помнишь, как он начинал капризничать, когда я отвозил тебя домой поздно вечером? Я-то думал, что он козявкой хотел покататься на мотике со мной, а оказалось, что ему не нравилось, что я слишком крутой в твоих глазах.  — Серьёзно, Майки? Ты ревновал меня к Шин-сану? Сано повернулся на бок и уткнулся в живот Такемучи, не желая сейчас смотреть на него. Тогда это казалось такой серьёзной проблемой, но теперь он испытывал стыд за свою незрелость. Он ведь был ненастоящим восьмилеткой, но вёл себя по-детски глупо.  — Я думал, что Шиничиро тебе понравится больше, чем я. Я был писклявой малявкой, а ни-чан уже взрослым, высоким, серьёзным, таким классным на своём байке. К тому же, тебе было интереснее с ним и его корешами, чем со мной и пацанами. Я тогда впервые заметил нашу разницу в возрасте и реально зассал, увидев, как ты восхищаешься ни-чаном.  — Майки, это так мило, — умилился Такемичи, не скрывая ласковой улыбки. — Ты всегда хотел, чтобы мы с Шин-саном познакомились. Я думал, ты был рад, что мы нашли общий язык.  Манджиро тихо забубнил, и Такемичи еле расслышал его слова: — Да, я был счастлив, что ни-чан заценил тебя. Но я не был готов делить тебя с Шиничиро и, уж тем более, отдавать ему.  — Ты что, застеснялся? — Ханагаки погладил пальцем его красное ушко. — Впервые вижу тебя таким. Обычно ты так уверен в той хуйне, которую вытворяешь, что мне уже кажется, что смутить тебя невозможно.  — Неправда, Такемучи, я очень чувствительный.  — В каком, интересно, месте? — А ты потрогай и узнаешь. В отличие от тебя, я не запрещаю тебе касаться меня там, где тебе хочется. Я же вижу, как ты косишься на мою задницу; хоть бы раз пожамкал, но нет, ты слишком правильный и руки не распускаешь. А я, может, и не против вовсе.  Такемичи сконфузился, покраснел и бросил взгляд на Шина, который делал вид, что его тут нет. Прокашлялся.  — Прости за этого. Мне, наверное, не стоило приходить, вы тут с детьми, у вас семейный ужин, а я человек чужой. Да и Майки себя в руках держать не умеет, точно что-нибудь выкинет, пока я рядом. Не хочу больше никого шокировать его приколами. Я тут явно лишний.  — Забей, — Шиничиро взъерошил его волосы на затылке, жуя сигарету. — Если бы ты не пришел, мой братишка устроил бы истерику. Ты ведь и сам знаешь, как с ним бывает тяжело? — Такемучи, ты мой человек, здесь твоё место.  — Ага, — согласился Ханагаки, не обращая внимания на Майки. — Мне бы очень пригодился твой совет, Шин-сан. Как он тебя слушается? — С чего ты взял, что он меня вообще когда-то слушался? Скорее, ты единственный, к кому Майки реально может прислушаться. Цени себя больше.  — Если бы всё было так, — Ханагаки устало вздохнул. — У меня начала появляться седина из-за его выходок.  — Это от того, что работа у тебя нервная. Я тут не причём.  — Если меня кто-то и нервирует 24/7, то это ты, Майки.  — Такемучи, ты меня смущаешь.  — Это был не комплимент.  Майки по-детски засмеялся глазами-полумесяцами. Шиничиро смотрел на него, пытаясь вспомнить, когда он видел малого таким счастливым.  Ну, вообще, всегда, если рядом был Ханагаки.  — Спасибо, что приглядываешь за ним, Такемичи. И прости уж за все хлопоты. Кажется, я не смог воспитать из него достойного мужчину.  — Мда, — невпечатлённо буркнул Ханагаки, — воспитание явно не твой конёк.  Шиничиро виновато улыбнулся.  — Такемучи, — Майки чихнул и посмотрел на него с красным носом. — Я замёрз.  — Ого. Ты научился чувствовать холод?  Обычные люди, чувствуя базовые потребности в еде, воде, тепле и справлении нужды, не терпят до победного, но если говорить о Майки, то он научился всё это игнорировать. Кроме, разве что, сна. Такемичи постоянно наблюдал за тем, как Майки поджимал под себя пальцы на ногах вместо того, чтобы надеть носки. Или пытался заесть голод мороженным. Словно дитё недоразвитое, которому в детстве не объяснили, что значит заботиться о себе.  — И жрать хочу.   — Майки, детка, ты можешь поднять свою задницу, зайти в тёплый дом и попросить Эмму накормить тебя. Это проще, чем доёбываться до меня.  — Не хочу.  — И вот так каждый раз, — с претензией проворчал Ханагаки, глядя на большого брата. Он начал передразнивать Майки: — Такемучи, приготовь мне завтрак. Такемучи, поноси меня на спине. Такемучи, потри мне спинку. Такемучи, подрочи мне. Такемучи-Такемучи-Такемучи. Он вообще не знает, что такое самостоятельность. Тебе бы курсы по воспитанию пройти или, там, к детскому психологу сходить, если не хочешь, чтобы твой пиздюк вырос в ещё одного Майки.  — Кажется, я немножко его избаловал, — признался Шиничиро.  — Немножко? — Такемичи поднял бровь.  Шиничиро затянулся сижкой, избегая ответа. Что он мог сказать? Он был долбаёбом, который души не чаял в младшем брате, конечно, Шиничиро баловал его. Ему всегда казалось, что носить братишку на спине, катать на байке, позволять ему лениться и спать до обеда — нормально. У Майки не было отца и матери, и единственная его дисциплина состояла в ежедневных тренировках с дедом. Шиничиро, глядя на младшего, всегда считал, что справился со своей ролью родителя достаточно сносно: Майки вырос вменяемым, у него полно друзей, есть любимая работа и даже появился возлюбленный.  Сано-старший не ожидал, что кто-то, кроме его жены, будет предъявлять ему за воспитание Майки.  — Не ругайся на ни-чана, Такемучи. Он старался как лучше для меня и Эммы.  Майки шмыгнул носом и, кажется, начал вытирать сопли о Такемичи. Ханагаки хотелось одновременно плакать и смеяться. Он чувствовал себя матерью-одиночкой, которая возмущается на отца за то, что тот не участвует в жизни ребёнка. Как будто всему плохому, что есть в Майки, его научил легендарный Шиничиро. Тот самый Шиничиро, который уже двадцать лет ходит в одних и тех же джинсах и одной и той же футболке; который начинает ворчать, словно дед, когда нажрётся пиваса; который никогда не опускает после себя стульчак; который жалуется на боль в спине и шее после работы над очередной тачкой; который молча улыбается, когда на него ругается Эмма или супруга; который вечно теряет один носок в стиралке; который может внезапно расплакаться, потому что его младшенький слишком быстро вырос; и которого жена выгоняет из собственного дома курить на веранду. И почему они все так восхищались им в детстве? Ханагаки почувствовал жалость к этому мужчине и к самому себе — за своё попустительство к поведению Майки. В конце концов, Такемичи потакал всем его капризам, будучи не в силах сопротивляться харизме Майки и его улыбке с ямочками. У Майки было смазливое личико, и он, падла, умел им пользоваться!  Шиничиро снова улыбнулся. И Такемичи начал понимать, что улыбка Сано — это их наследственное оружие.  — Сорян. Теперь Майки твой, и тебе придётся самому придумать, что с этим делать.  Ну, ахуеть теперь. Спасибо, дура.  Не успел Такемичи возмутиться вопиющей несправедливости братьев, как сзади раскрылись двери и послушался очень недовольный женский голос: — Опять куришь? Хватит прохлаждаться, лучше помоги накрыть на стол. Вас двоих это тоже касается, лентяи.  — Хай-хай, — Шиничиро затушил окурок и буквально пополз на задних лапах, послушно выполняя команды жены.  Взгляд у супруги Сано было такой строгий, — настоящий взгляд мамы, у которой среди детей оказался муж и малолетний сын, — что Такемичи растолкал Майки, без лишних истерик взваливая его себе на спину и внося в дом. Спорить с мамой было страшнее, чем с гопником, ведь тебе могло прилететь наравне с пиздюком просто так, потому что ты неправ и потому что «она так сказала». К сожалению, за выходки и капризы Майки почему-то наказывали его, Такемичи, Доракена или Шин-сана, а иногда всех вместе. Шиничиро пытался всё сгладить своей улыбкой, но на жену она, кажется, перестала действовать. У Доракена пригорал пукан, и он начинал пиздиться с Майки. А Такемичи молча делал выводы.  В доме Сано он, на удивление, чувствовал себя своим, принятым в близкий круг семьи. У Тачибаны Ханагаки всегда был чужим, лишним, временным гостем, которому не рады; пусть Хина и пыталась сгладить углы между ним и родителями, но Такемичи понимал, что его там никогда не примут, как бы он не лез из кожи вон. И Хината, по правде, заслуживала большего, чем Такемичи мог ей дать: любящего мужа, на которого можно положиться, у которого семья и дети в приоритете, с хорошей зарплатой и спокойной безопасной работой. А Ханагаки? Он пиздит мелких ублюдков за гроши на госслужбе, бросается спасать чужих детей, забывая о себе, у него в голове один ёбаный Майки, похожий на смертельную опухоль.  У Сано же шумно, но душевно: они постоянно ссорятся друг с другом по поводу и без, дети балуются и озорничают; Майки ноет, донимая всех по очереди; Изана шутит несмешные шутки и пытается вырезать из имбирного теста пряники; Шиничиро каждые пять минут бегает перекурить; Доракен пытается сбежать с ним; Эмма одним взглядом смотрит дораму, готовит праздничный ужин и кормит пиздюка, который уже размазал своё пюре по лицу, груди и столу; малой Шин-сана кричит о том, чтобы ему включили мультики и подарили самый большой подарок; а его мамка выбирает, под каким котацу они будут сидеть — зелёным или красным? И в этой суете Такемичи кажется, что он дома.  — С Рождеством, Такемучи, — шепнул ему в ухо Майки.  — Ага, — Такемичи улыбнулся. — С Рождеством, блять.  Такемичи с сомнением посмотрел на пряники в виде углей, над которыми так старался Изана.  — Выглядит неаппетитно.  — Ты попробуй.  — Ну, нахер.  — Что, всё настолько плохо? — А ты сам не хочешь попробовать? — Я тесто пробовал, оно было вкусным.  — Потому что его делал не ты? — Уточнил Такемичи, выгнув бровь.  — Мне помогали, — уклончиво ответил Изана. — Ну, отдадим эту партию Доракену, он всё съест.  — Не знаю, — с сомнением протянул Ханагаки, он взял двумя пальцами подгоревший кружок, разглядывая его со всех сторон. — Может, их глазурью покрыть, чтобы не так стрёмно выглядело?  — Да нормально, я просто скажу, что это Эмма пекла. В прошлом году же прокатило.  Такемичи улыбнулся, немного сочувствуя Доракену и его женатой судьбе.  — Он не тупой, дважды один и тот же трюк с ним не пройдёт.  — Если такой умный, то сам и делай.  — Это так ты просишь о помощи? Ханагаки засучил рукава, естественно не в силах отказать, когда кто-то так нуждается в его кулинарных талантах.  Курокава достал яйца из холодильника, промыл их под водой и начал скурпулёзно отделять белки от желтков. Такемичи нашёл миксер в раковине среди кучи немытой посуды, вздохнул и принялся наводить порядок.  — Как твои дела? — Спросил он чисто для того, чтобы поддержать диалог.  — Мы сейчас открываем ещё один приют на Филиппинах, но это пиздец, Такемичи.  — Почему? — Ты был там когда-нибудь? Блять.  У Изаны желток смешался с белком, и он еле успел отдёрнуть руки от кружки с чистой белковой жижей, чтобы всё не испортить.  — Можно считать, что был, — расплывчато ответил мужчина, вспоминая свою встречу с Майки из Манилы. — Ну, тогда ты видел, в какой бедности там живут люди. По словам Карен, моя мать была филиппинкой, и я отчасти понимаю, почему она так стремилась отдать меня отцу, пусть он и был распиздяем. Я бы тоже не пожелал своему ребёнку жить в этой нищите.  — Ты так переживаешь за филиппинцев, потому что они твои земляки?  — Причём тут моя национальность? Знаешь, насколько это дико, когда родители отдают своего ребёнка в приют, лишь бы дать ему кров, еду и одежду? Они словно беженцы. Мест не хватает, денег тоже, персонал тащит домой всё, что плохо лежит, а я разрываюсь на две страны. Спасибо, что есть Какучё и Мочи, иначе я бы рехнулся решать все эти проблемы в одиночку.  — Я думал, что у тебя в фонде полно денег. Чем занимается твоя благотворительная организация? Изуна посмотрел на него с прохладной вежливой улыбкой.  — Ты в самом деле хочешь знать? — Ну, да? — Нет, Такемичи. Ты не хочешь.  — Это же не то, о чём я думаю? Курокава пожал плечами.  — Понятия не имею, о чём ты думаешь. Иногда мне кажется, что ты не умеешь думать или думаешь не тем местом. Знаешь, будучи воспитанником приюта, я привык читать людей вокруг себя, и я ещё в Поднебесье понял, что с тобой что-то не так. Ты друг Какучё, поэтому я не хочу с тобой ссориться. Делай свою работу, а я буду делать свою.  — Я просто хочу сказать, что если нужна помощь… — Лучше помоги себе, — мужчина постучал пальцем по своему виску. — Я слышал про твою голову. Береги своё здоровье, ты у нас единственный такой волшебник. Кто будет дрессировать Майки, если тебя не будет рядом?  — Майки не животное, чтобы его дрессировать.  — Пусть так, — небрежно согласился Изана.  Видимо, проигрыш Поднебесья до сих пор вызывал у него неприятные чувства по отношению к младшему брату. Между ними всегда сквозило отчуждение, тёплых чувств они друг другу не питали, хоть и старались принять и простить другого за его существование.  — У тебя ведь всё нормально? Ты не в опасности? Изана усмехнулся. — А ты не из тех людей, кто успокаивается, если им сказали не лезть? Такемичи промолчал, спокойно глядя на мужчину. Из добродушного дядюшки он враз сделался похожим на Рана в своей мнительности и холодности. Ханагаки уже был натренирован, а потому этот тон отлетал от него, как от бронированного стекла.  — Если тебе так интересно, то всё, как у всех, Такемичи. Большие бабки требуют определённых спонсоров, а Коконой ещё не настолько богат, чтобы крутить всеми финансами в стране, не говоря уже про остальной мир. Я сотрудничаю с людьми, у которых есть деньги, и мне, по большему счёту, плевать, откуда эти деньги берутся. Разница между выручкой от продажи билетов на мотогонки и выручкой от проституции, торговли наркотой и оружием, только в количестве нулей.  — Я не знал, что ты такой прагматик.  — Тебя это задевает? — Я лишь хочу напомнить, что именно из-за твоих так называемых спонсоров появляются сироты, о которых ты заботишься. Тебе не кажется странным, что твоя благотворительная организация сотрудничает с людьми, решающими вопросы через насилие и кровь? Как будто что-то тут не сходится.  Изана покачал головой, и его серёжки покачались вместе с ним.  — Ты не понимаешь. У тебя мир делится на чёрное и белое, а такие, как я, живут в серых оттенках. Не всё так однозначно, вот что я хочу сказать. Тебе кажется, что криминал — это что-то плохое, но на самом деле это просто инструмент, которым можно воспользоваться так, как посчитаешь нужным. Я не считаю себя хорошим человеком от того, что я делаю, но и ублюдком себя тоже не чувствую. Я всего лишь человек. А люди — существа непостоянные, неполноценные, непоследовательные, это суть нашей природы, от который нельзя избавиться. На твоём пафосном языке, это звучит примерно так: «Только приняв тьму в себе, ты прекратишь заниматься саморазрушением и сможешь построить счастливое будущее».  — Я давно так не говорю, — смутился Такемичи. — И вообще речь шла не о внутренних конфликтах, а о твоих сомнительных связях.  — Всё под контролем, Такемичи. Просто не суйся туда, куда тебя не просят. Я рассказываю это тебе, потому что Какучё тебе верит, а я верю своему слуге.  — Вы когда-нибудь прекратите свои ролевые игры? — А ты когда-нибудь прекратишь сюсюкаться с Майки? — Один — один, — Ханагаки поднял руки в знак применения, развивать эту тему дальше было бессмысленно.  Такемичи сложил вымытые миски в стопку и вытер полости миксера полотенцем, подготавливая его к работе.  — Столько хватит? — Изана показал глубокую кружку, наполовину наполненную белковыми соплями.  — Не ебу, наверное, хватит.  Курокава с сомнением посмотрел на него.  — А ты вообще умеешь делать глазурь? — Да разберёмся как-нибудь.  — Звучит не очень обнажёживающе.  — Что ты хочешь от меня? Я тебе не железный повар. — Нахуй ты тогда взялся мне помогать?  — Ты не в том положении, чтобы отказываться. И вообще, у тебя разве есть выбор? — Такемичи, а ты, оказывается, тот ещё манипулятор, — усмехнулся Изана.  — Только когда дело касается чьего-то спасения. Как, например, эти бедолаги, которых ты произвёл на свет. Давай спасём их вместе, Изана.  — Или окончательно прикончим.  Такемичи хмыкнул, юмор у Изаны всегда был своеобразным, с чернушными оттенками. Громче всех над его шутками смеялись, разве что, Вакаса с Такеоми. Остальные или не выкупали или, как Такемичи, сочувствовали той внутренней боли, которая сочилась из Куракавы вместе с этими пёрлами.  Ханагаки сыпанул к белкам сахар, добавил лимонного сока и отдал миксер Изане. Они вместе наблюдали чудо рождения сахарной глазури.  — Я хотел поблагодарить тебя.  Изана кинул на него заинтересованный взгляд.  — Спасибо тебе за то, что помог с Раном и Риндо. То, что делает твоя организация (несмотря на её серое финансирование) — бесценно. Я боялся отдавать их в приют после того, что они пережили. Особенно, учитывая состояние Рана и его обвинения. Я так обрадовался, когда твой фонд взял над ними попечительство, прям выдохнул, так как знаю, что теперь ребята в надёжных руках.  — О нет, спасибо тебе, Такемичи, за то, что ты делаешь. Этим парням нужен был второй шанс, и ты им его подарил. Я знаю, какого это, быть по ту сторону общества, когда тебя считают дерьмом на подошве и хотят от тебя избавиться. — Он зло усмехнулся, прямо как Ран. — Но ты другой, ты видишь боль и страдания там, где остальные или закрывают глаза или обвиняют в девиации. Ты похож на Шиничиро, только не знаю, на его лучшую или худшую версию.  — В каком смысле? — У вас обоих мозги текут рядом с Майки, но у тебя течь посерьёзнее будет. Ты не принимай близко к сердцу, я рад, что вы с Майки так помешаны друг на друге: в других обстоятельствах, Шин бы никогда не расстался со своим братским комплексом.  — А это тут причём? — А это уже мои детские травмы, забей.  Такемичи хотел уточнить, какие у них отношения с Шиничиро сейчас, но благоразумно решил промолчать. Он прекрасно помнил, из-за чего в прошлой жизни у Изаны бомбануло. Молчание в нужные моменты могло не только сохранить отношения, но и выстроить доверие между людьми.  Они посмотрели на белую густую жижу, образовавшуюся после взбития белков. Ханагаки макнул в неё палец и сунул в рот, пробуя на вкус.  — Зачётно получилось. Осталось только обмазать этим твои пряники, и будет разъёб.  Изана хмыкнул.  — Полагаюсь на тебя, герой.  — Я чувствую себя неловко, когда вы все называете меня так.  — Да? А по-моему тебе это нравится. Это же какой-то прикол из детства? Какучё говорил, что ты мечтал быть супергероем и часто бегал по улице в своём геройском плаще.  Такемичи почесал покрасневшую щёку, вспоминая свои детские годы в совершенно другом мире. Он вполне мог понять, почему Майки смущался своих детских поступков: это было что-то кринжовое, наивное и совершенно нелогичное.  — Ну, да, все мы мечтали о чём-то. Я хотел стать героем и спасать людей, а ты — Королём и построить своё королевство в Японии.  Изана, на удивление, тепло улыбнулся.  — И я его построил. Мне даже диадему подарили в честь годовщины основания фонда.  — Ебать у тебя ЧСВ.  — Не все же должны быть такими скромнягами, как ты. Хотя я готов поклясться, что ты в тайне ссышься от того, что тебя называют героем.  Ханагаки смущённо промолчал, не желая глупо отнекиваться или открыто признавать правоту Курокавы. Он методично поливал грязью, в смысле, сахарной глазурью каждый уголёк, размазывая её подручными средствами. По внешнему виду результат не оправдал ожиданий, но мужчины надеялись, что это будет хотя бы съедобно.  — Ну что, будешь пробовать? — А ты?  Они посмотрели друг на друга долгими глубокими взглядами.  — Чем вы тут вдвоём занимаетесь? — Из воздуха позади них, словно призрак, выплыл Майки.  Он обнял Такемучи со спины и поставил подбородок на его плечо.  — Майки, хочешь пряник? — Изана сделал ход конём.  — Мгм? — Это Такемичи приготовил.  — Ты чё, пёс? Манджиро взял маленький кругляшок и отправил в рот. Курокава с Ханагаки затаили дыхание, ожидая его вердикта или побочных эффектов. Пожевав, Сано взял ладонь Такемучи, поднёс к своим губам и сплюнул на неё остатки кулинарного Франкенштейна.   — Фу, Майки.  — Такемучи, кондитерка не твоё. Лучше отдай это Кенчику, только не говори, что это ты приготовил, наври, что это Эмма. Он всё съест.  — Такемичи, ты слишком его разбаловал, — предъявил ему Изана.  — Это не я, Шин-сан уже отдал мне его в таком виде. Что я могу с ним сделать? У меня слабость к его сияющим глазкам и радостной улыбке, а этот бессовестный знает и крутит мной, как ему вздумается.  Ханагаки взял салфетку и завернул в неё отхарканные останки пряника. Press F этому несчастному.  — Ты просто слишком любишь меня, чтобы отказать мне.  — Я же сказал, — подтвердил Изана, — мозги разжижаются.  — Да, я под каблуком. Только почему-то не у милой Хины, а у ёбнутого Майки.  — Я тоже милый, ты только что мне это на улице сказал.  — Да-да, милый, красивый, обаятельный, а ещё эгоистичный, эксцентричный и наглый до пизды.  — Спасибо, — довольно расплавился в улыбке Майки.  — Начинается, — Изана закатил глаза и отшёл от них подальше, не в силах смотреть, как Ханагаки нянчится с его бесючим братишкой.  Такемичи тоже закатил глаза, не до конца понимая, серьёзно ли Манджиро не слышит иронии в его словах или просто пытается его затроллить. Ханагаки бросил взгляд на Курокаву, развернулся к Сано и тихо прошептал: — Я знаю, что бесполезно это говорить, но можешь не липнуть ко мне при семье?  — Почему? Я с детства так делаю, никто из них уже не удивляется нашим отношениям.  — Мне неловко. — В детстве тебя это не волновало.  — Мы были детьми, а сейчас мы взрослые мужчины. Я не готов к объявлению наших отношений, Майки.  — Мгм, — неопределённо ответил Манджиро, разглядывая его напряжённое лицо. — Даже если моя семья примет тебя? Нас обоих? — А если нет? Я не хочу это проверять.  — Шиничиро дал добро, с его женой и Эммой тоже не будет проблем, Кенчик уже знает, а на Изану мне похуй. Так что расслабься, тут все свои.  Потеряв надежду договориться с Майки, Такемичи взмолился: — Господь, если ты есть…  Такемичи лежал, закинув руки под голову, и накручивал слова Изаны на мысленные бобины, не в силах остановиться. Он привык вмешиваться во все чужие дела и во все посторонние проблемы, будто они были его собственными. Но последние два месяца Майки держал его на расстоянии от работы, от попыток предложить непрошенную помощь и от геройских подвигов. Благодаря этому Такемичи мог посмотреть на ситуацию с Изаной под разными ракурсами, выбирая правильный. Вот только, правильный — это какой? Курокава был прав, это не его дело, его приоритетом всегда был Майки. Но ебанутое желание исправить всё, что портило его картинку светлого будущего, не давало спокойно дышать.  «Даже если Изана якшается с криминальным подпольем, то что я могу с этим сделать? Могу, разве что, испортить жизнь Майки, которая наконец-то стала похожа на что-то по-настоящему счастливое. После всего, что я наделал с Тосвой и Раном, я уже не уверен, что хоть в чём-то разбираюсь».  Майки сказал ему, что он не прав, когда они ездили забирать Риндо. Отчим Хайтани сказал, что он не Бог, который имеет право судить, что благо, а что нет. Изана сказал, что между чёрным и белым есть большая прослойка, в которой хуй разберёшься, где добро, а где зло. Что если это действительно так?  «Что я вообще делаю? Чем я занимаюсь в жизни? В моих действиях есть смысл? Куда и против чего я воюю?» До этого момента его путеводной звездой был Майки. Но нельзя же одним Майки измерить всю оставшуюся часть жизни, работу, здоровье, друзей, свои собственные желания. Либо стоило отказаться от всего этого, погрузившись в Майки ещё больше, что казалось невозможным и чем-то нездоровым.  Мужчина устало вздохнул.  — Ты слишком много думаешь. Если это не обо мне, то я буду ревновать.  — О тебе в том числе, — успокоил его Такемичи.  Майки смотрел на него, лежа на его груди. Они развалились на одном футоне, потому что к своему Майки даже не притронулся. Ленивая задница.  — Чудненько. Ну-ка, выкладывай, о чём это ты там думаешь, извращенец? Такемичи ещё раз вздохнул, Майки почувствовал, как грудь под ним поднялась вверх и опустилась вниз.  — О твоих словах, о том, что я ошибаюсь чаще, чем поступаю правильно, что я просто навязываю людям вокруг свои желания, игнорируя реальность. Я запутался, Майки. Я смотрел со стороны на Рана, который не видел вокруг ничего, кроме своей кривой дорожки насилия, но я ведь ничем от него не отличаюсь, так? Манджиро не ответил, вместо этого он обвёл губы Такемучи пальцем, заигрывая с ним.  — Я и не знал, что такое занудство тебя возбуждает. Ты у меня философ-фетишист? — Причём тут, блять, мои кинки? — Мужчина убрал руку Сано, вытащив свою из-под головы. — Я тебе о серьёзных вещах говорю, а ты мне про еблю.  — Ну, так давай поговорим про еблю. Это интереснее и важнее, чем твои бесполезные вопросы о том, что есть истина и был ли смысл в твоих жизнях до меня. Я не люблю эти разговоры, потому что от них, в сущности, ничего не меняется.  Майки приподнялся, заглядывая в светлые глаза, и, запустив пальцы в чёрные волосы Такемучи, продолжил: — Допустим, ты обосрался, и твои действия никому не принесли пользы. На Хайтани всё вщё висит условка, и он уже числится, как нездоровый и неуравновешенный пиздюк. Какое его ждёт будущее?        Или, например, Казутора: ни ты, ни я не смогли предотвратить его срок в исправительной школе. Он работает в магазине Мацуно, потому что ему это нравится или потому что это одно из немногих мест, где его принимают без косых взглядов?       Инуи не без твоей помощи спаслись от пожара, но Инупи всё так же занимался продажей травки и угоном машин в Чёрных Драконах. Его тоже посадили, два года в исправительном центре, которые клеймом отпечатались на его детском сознании. Мне всегда не нравились его взгляды, а его холодное выражение лица, когда я его бил, вызывало много вопросов. Что у него там в голове, а? Знаешь? Нет? Никто не знает, а он работает с моим ни-чаном в мастерской.  — Перестань, Инупи свой пацан, вообще не понимаю, чего ты гонишь на него всё время. Вы что-то не поделили? «Тебя», — чуть не ляпнул Майки, но решил не уведомлять Такемучи о таких незначительных моментах. Да разве можно не поделить Такемучи, если он целиком и полностью принадлежит и принадлежал Манджиро?  Пошёл нахер отсюда, Инупи! Такемучи не для тебя создан и не для такого, как ты. Тебя никто не звал, ты ему не нужен, тебе тут не рады, уйди отсюда и больше никогда не приходи.  — В этот раз Шиба-старший снова колотил своих младших и неплохо так поднялся благодаря мутным схемам и сомнительным связям. Теперь у него свой ресторанный бизнес, половину которого он просто отжал у конкурентов. Да, он ушёл из семьи после того, как ты отпиздил его на Рождество, но стало ли от этого лучше Хаккаю или его сестре? Мне так не кажется.        Здесь я не рвал пасть Харучиё, но у него и так проблем хватило, чтобы подсесть на наркоту. Я не знаю, из-за чего именно, но они с Такеоми не ладят. Сенджу вечно пытается их примерить, но получается у неё плохо. Пиздец у неё семейка, один брат алкаш, второй торчок, интересно, как она ещё не сбежала оттуда. Помнишь, как Сенджу улыбалась с нами дома? Думаешь, у себя дома она так же улыбается? Такемичи не ответил.  — Кенчик жил с проститутками в блядюшнике, и казалось бы, ну что такого, не опыт, а чума? Раньше и я не замечал, как это на нём отразилось. Мы с тобой не обращаем на такие вещи внимания, но, например, Эмма всё почувствовала ещё до того, как начала с ним встречаться. У него эмоциональная депривация, Такемучи, он вообще не говорит о своих чувствах с Эммой, хотя они вместе больше десяти лет. Я не говорю, что Кенчик плохой муж или батя, но есть в нём одна черта, которая меня напрягает. Он, как и ты, очень много берёт на себя и тащит всё на своей широкой спине. Я боюсь, что однажды он может развалиться на части из-за внутреннего напряжения, но никто из нас не поймёт этого. Ты вообще когда-нибудь видел, чтобы он жаловался кому-то? Такемичи нахмурился, пытаясь вспомнить хотя бы один единственный раз.  — Только на тебя? — То есть никогда, — сделал вывод Майки. — Он как движок Ванкеля на Сузуки, такой весь красавчик, 497 кубов, из него легко можно выжать 180 в час, но он так сильно нагревается, что в любой момент может отказать. Потому что система охлаждения у него не работает, как надо. Вот, я и хожу, прислушиваюсь к мотору Кенчика, как он пыхтит, кряхтит и стонет, но, сука, каким-то чудом ещё едет. Страшно за него, за Эмму и за пиздюка. Как бы не рвануло оно к чёртовой матери и не разнесло их в стороны.        Ну и наконец, я. Ты меня спас, но какой ценой? Я даже не могу заснуть без тебя в постели, потому что мне нужно проверить, нет ли у тебя той раны? Манджиро запустил руку под майку Такемучи, касаясь его мышц между рёбрами. Такемичи вздрогнул от ощущения его холодных пальцев и замер, будто бы и сам испугался, что сейчас Майки нащупает на нём какой-нибудь шрам от меча.  Но ничего там не было, кроме гладкой горячей кожи (у него даже шрама от ножа Киёмамы не осталось, не говоря уже о чём-то ещё). Ханагаки положил свою руку поверх ладони Сано, делая медленный вдох и выдох.  Майки смотрел на него одним из своих нечитаемых взглядов.  — А я думал, что играю роль твоей любимой игрушки-погремушки в постели.  — Ты моя грелочка, — чуть улыбнулся Манджиро и снова улёгся на его грудь.  — С другой стороны, — продолжил Майки, отвлекаясь от тошнотворных воспоминаний, — ты делал всё от тебя зависящее, чтобы мы ушли от преступности, смертей и несчастных случаев. Ты сделал нас живыми, Такемучи, подарил Баджи возможность повзрослеть, спас от смертельных страданий сестру Инупи, не дал Казуторе стать убийцей и дал возможность Эмме выйти замуж за её первую любовь, помог Кисаки искупить свою вину за прошлую жизнь, сохранил Тосву такой яркой и крутой, какой я всегда мечтал её видеть. Ты повлиял на столько жизней вокруг себя, и никто этого даже не заметил. Никто не помнит и не знает, насколько ты невероятный.        Но мой спич не об этом. Я хочу сказать, что мы все живы, хоть и остались такими, какими были, с такими же проблемами. Понятие «светлого будущего» у каждого из нас своё. Нельзя исправить чужие ошибки и думать, что из-за этого не появится новых. Такова жизнь. Оставь это, Такемучи.  У Ханагаки от всего этого в животе заползали выдуманные личинки.  — Что-то твои слова меня совсем не успокоили. Теперь я затревожился ещё больше.  — Я так и знал, что сразу нужно было начинать с ебли. Рассказать тебе про мои фетиши? — Бля, как же я ахуеваю от того, насколько резко меняются наши темы в разговорах.  — Это значит да? — Губы Майки растянулись в улыбке.  — Это значит, что я боюсь услышать, что ты мне скажешь. Если я узнаю, что у тебя кинк на мои слёзы или на мою заботу, то после этого я не смогу нормально жить.  — Ты правда очень сексуально плачешь: у тебя глаза становятся голубыми-голубыми от слёз, ресницы красиво слипаются вместе, и лицо всё краснеет, будто ты только что подавился чьим-то членом.  — Блять, вот об этом я и говорил!  — Тш, Такемучи, не нервничай. Я не говорил, что завожусь от того, как ты плачешь. Чаще всего, я или умиляюсь с того, какая ты сентиментальная сучка, или раздражаюсь от того, как ты похож на вафлю в эти моменты.  — Я тебя сейчас задушу.  Такемичи положил ладонь на его холку и крепко сжал, будто Майки — его нашкодивший котёнок. Манджиро довольно то ли замурлыкал, то ли захихикал, озорными глазами глядя на него. Он обожал действовать Такемучи на нервы, выводить из себя, а потом смущать, лишая всех цензурных и нецензурных слов.  — Знаешь, каким ты меня реально возбуждаешь?  — Когда я похож на созависимую девственницу, которая сохнет по альфа-самцу Манджиро? Или на милфу, которая ухаживает за своим альфонсом? Майки хмыкнул.  — Какие у тебя картонные образы, Такемучи. Ты не похож на невинную малолетку, которая с первого взгляда запала на пиздатого Сано Манджиро и тайком на него дрочит. Да и милфой я тебя бы не назвал, максимум, старшей сестричкой, но инцест меня не возбуждает. Наоборот, мой Такемучи может быть злым и уверенным в себе мужчиной, который может сорваться на мне, поколотить и поставить на место. Который не боится и не отводит взгляда, когда смотрит мне в глаза. Который всегда рядом, когда он нужен, всегда знает, что мне нужно, и всегда думает обо мне в первую очередь. В такие моменты я представляю, каким доминантным и вместе с этим заботливым ты можешь быть в постели. Меня возбуждает, когда ты бесишься и пытаешься задушить меня, — блять, если бы ты только вошёл в меня, оттрахал и сдавил мне горло, я бы кончил, даже не касаясь себя. Мамой клянусь.        Но я так же легко могу представить тебя нижним, застенчиво молчаливым или застенчивым настолько, чтобы меня обматерить. Если ты решишься отдаться мне, это станет для меня вершиной твоего ко мне доверия. Знаешь, как часто я прокручиваю в голове слова, которые ты мог бы смущённо прошептать мне на ухо: «Я хочу быть твоим», «Сделай со мной всё, что хочешь, я весь принадлежу тебе», «Да, блять, выеби меня уже, Майки»? Спорим, что так и будет?       Я с радостью приму любое твоё проявление, Такемучи. Мы попробуем с тобой много сексуальных комбинаций, а потом будем долго спорить в постели, какая из них лучше. Не сойдясь во мнениях, мы перейдём к доказательствам на практике. Но у меня будет от тебя маленький секрет, о котором ты не догадаешься: мне нравится весь наш секс, потому что в нём есть ты.  Такемичи смутился и проглотил все слова, которые у него застали в глотке. Почему-то стало жарко, хотя в комнате не было ни одного обогревателя. Попался! А теперь контрольный.  Майки повернул к нему голову и чувственно прошептал возле уха: — Я хочу тебе отсосать. Прямо сейчас.  Ханагаки подавился слюной.  — Чего, блять?  — Хочу доставить тебе удовольствие, — спокойно продолжил Майки и очертил пальцами его линию челюсти. — Чтобы ты расслабился, выбросил всю поеботу из головы и отдохнул. Сниму с тебя накопившийся стресс, это сработает получше, чем чай с мятой или снотворное.  — Н-не надо, — Такемичи начал заикаться от страха. — Я не хочу. И я не буду отсасывать тебе за это в ответ.  Одна мысль о том, что его член мог оказаться во рту Майки, бросала его в дрожь. Случайное движение зубами — и у него ничего не останется. Такемичи станет евнухом, потому что ему откусят хуй. Ни за что! — Я и не просил. Не ссы, Такемучи, я всю технику узнал у Сенджу. Тебе же понравилось, когда она тебе отсасывала? — Давай спать, — он требовал.  — Мы просто попробуем.  — Давай просто поспим, — он настаивал.  — Один отсос и сразу спать.  — Без отсосов. Только невинный целомудренный сон. Майки, я слишком устал для твоих сексуальных экспериментов. Я могу сегодня спокойно поспать? — Он просил.  — Тебе понравится, Такемучи, — Майки оставил поцелуй на его шее. — Ты так ахуенно выглядел сегодня с зализанными волосами. Ну, настоящий бэд бой.  — Майки, пожалуйста, — он умолял.  Майки поцеловал его в губы, более страстно и более настойчиво, чем обычно. Такемичи еле успел сжать челюсти, чувствуя, как Манджиро языком просится внутрь: пусти-пусти-пусти.  Сано завёлся от собственной фантазии и тут же сделал её своей целью. Терпеть и искать подходящего момента — так делают только лохи, а Майки лохом не был.  Он привык, что люди вокруг сами давали ему то, что он хотел.  Тем не менее мужчина не спешил распускать руки — одно лишнее действие и Такемучи сбежит от него, как трусишка-чихуяхуя. Ещё будет потом грозно рычать на Сано неделю, не даваясь даже погладиться.  Майки уже достаточно долго транслировал Такемучи, что их влечение друг к другу взаимно и совершенно естественно. Ханагаки сам тянулся за поцелуями, мычал от поглаживаний на затылке и воспринимал присутствие Манджиро вблизи него, как норму. Изначально Сано делал это интуитивно, но на последней сессии с Тори-сенсей они подвели некоторые итоги его отношений с Такемучи, и Майки осознал, что нехуёво так сдвинулся с мёртвой точки. Можно было штурмовать новый рубеж. Майки — человек дела, и он готов взять всё в свои руки. А точнее, в рот, как настоящий мужчина.  Он заигрывал с Такемучи в поцелуе: мягко тёрся своим носом о его нос, облизывал его губы, целовал в уголки, аккуратно вбирал в рот его нижнюю губу, чтобы пососать и отпустить с влажным мурчанием, и, наконец, скользил языком по его зубам. И так до тех пор, пока Такемучи не расслабился под ним и не впустил его. Хотя движения его губ, укусы и изворотливость языка можно было трактовать так, будто Ханагаки пытался выгнать Сано из своего рта. В любом случае, это было гораздо лучше, чем скованность и напряжение.  Напоследок Майки оставил на его влажных губах скромный поцелуй и заглянул в глаза, проверяя, что там с Такемучи. Такемучи смотрел с неодобрением и явным желанием спиздануть что-нибудь о том, какой Манджиро ахуевший. Как же Майки хорошо его знал. От этого понимания на лице сама собой появилась улыбка.  Мужчина поцеловал его в подбородок, переплетая их пальцы, чтобы Ханагаки не начал его сталкивать.  Вниз по шее. Раз-два-три. Едва уловимый вздох.  Кадык. Майки почувствовал его движение вверх-вниз и горячо зашептал: — Ты нервничаешь, Такемучи? Переживаешь, потому что тебе нравится? Уже сходишь с ума от моих прикосновений? — Какой же ты засранец. Манджиро счастливо улыбнулся и подул на его кожу, вызывая интимные мурашки.  Ещё поцелуй в ямку между ключицами. Ключицы, как выяснилось, являлись его слабым местом: Такемучи чувствительно реагировал, стоило Майки оставить там засос. Один, второй, ещё и ещё, на правой, затем на левой. Сладкие поцелуи посыпались градом, заставляя всё внутри сжиматься от предвкушения.  Тело у Такемучи было горячим, а кожа краснела от прикосновений. Майки чувствовал его возбуждённую дрожь, его напряжённые от желания мышцы кора, его учащённый пульс на шее и его пылающую кожу под губами. Он отпустил руку Такемучи и пальцами скользнул под майку, задирая её наверх.  Манджиро нравилось целовать его в разных местах, узнавая секреты своего человека, его реакции и эрогенные зоны. запоминая их. Тело Такемучи было для него чем-то священным и одновременно с этим родным и близким, как его детское полотенчико. Касаться Ханагаки было жизненно необходимо, без близости Манджиро чувствовал, что лишается голоса. Он становился немым, который хотел прокричать о своих чувствах всему миру. И каждое касание, каждое поглаживание, каждое объятие, каждый поцелуй складывались в оду о восхищении, о любви, о счастье быть рядом, о красоте, глубине и многогранности их отношений.  Чувствуй, Такемучи. Слушай.  Майки спустился ниже и погладил ладонью ребра, наслаждаясь своей вседозволенностью. Он начал целовать его в грудь, там, где ощущалось биение сердца.  Я тебя обожаю. Поцелуй.  Я тебя благодарю.  Поцелуй.  Ты мой.  Новый поцелуй.  Я так счастлив.  Ещё поцелуй.  Я наслаждаюсь тобой и временем, проведённым с тобой.  Ещё, ещё и ещё.  Не важно, кто ты. Не важно, какой ты. Не важно, чем ты занимаешься. Не важно, как сильно ты ошибаешься. Мне не важно, что думают и говорят о тебе другие. Ты — это Ты. И мне этого достаточно.  Он прикусил покрасневшую кожу и поставил свою отметину под сердцем.  — Майки, — низко позвал Такемичи.  Майки продолжил целовать его, каждую мышцу, каждую линию на теле, каждую родинку, каждую впадинку между рёбрами.  Ты мой человек.  Он положил разогретые от жара руки на косые мышцы Такемичи и плавно проскользил ими вниз до самого таза. Манджиро заворожённо смотрел, какой гармоничный рельеф формируется на теле Ханагаки. Он целовал изгибы мускулов, ощущая как его собственное тело повторяет движение, отзеркаливая его, — мышцы кора непроизвольно сжались. И они оба почувствовали одинаковое тяжелое, словно камень, возбуждение в штанах.  Манджиро интуитивно ощутил покалывание на коже и приподнял голову, встречаясь со светлыми глазами. Голубая радужка стала тоненькой-тоненькой от полученного удовольствия. Твои глазки, Такемучи, никогда не обманывают.  Остановись. 

На самом деле ты не хочешь, чтобы я останавливался сейчас. 

— Вот видишь? — Хрипло произнёс Майки. — У тебя снова стоит на меня.  Сано накрыл чужой стояк ладонью, чувствуя, насколько он горячий. Такемучи дёрнулся. Ему не хотелось, чтобы Майки прикасался к нему, но ещё больше не хотелось, чтобы Майки отстранялся. Он боялся и желал, а ещё злился на себя, на Манджиро и на неловкую ситуацию.  — Я насосу тебе рождественское настроение, Такемучи. — Пошёл нахуй, Майки, — его голос дрогнул. Ханагаки согнул ногу, поставил её на плечо Майки и попытался оттолкнуть его. Майки перехватил его лодыжку, сжимая в руке, не сильно, но достаточно ощутимо. Его вторая рука дразняще очерчивала возбуждение Такемучи сквозь ткань пижамных штанов.  Мужчина был красным, покраснели его щёки, его уши, его губы и его шея. Сначала он приподнялся на локтях, затем вздрогнул, сдавленно простонал что-то матерное (от возбуждения или от отчаяния, хуй проссышь) и откинулся обратно на подушку, закрывая лицо руками.  Это означало: делай, что хочешь, мудила.  Майки не сдержал самодовольной улыбки. Ещё одна победа за Непобедимым. Ты хорошо держался, Такемучи, но это был заведомо проигрышный бой. Он оставил ещё один поцелуй на мужчине, под пупком у линии роста волос. Игнорировать собственную эрекцию было болезненно, а каждое движение закручивало внутри тугой морской узел. Майки отстранялся от этого чувства, концентрируясь на Такемучи и его ощущениях. Точно так же он закрывал глаза на голод, чувство холода или боль. Если долго игнорировать, то это становится чем-то похожим на фоновый шум, от которого легко отмахнуться.  Потом, маленький Майки, он займётся тобой позже, сейчас важнее его человек.  Сано зацепил пальцами резинку штанов вместе с бельём и спустил с бёдер. Ну, здравствуй, Такемучи-младший, давно не виделись, соскучился по Майки?  Майки в своей жизни видел немало членов, частенько он с любопытством заглядывался на друзей и случайных незнакомцев в общественных толчках. Не то чтобы он был хуёвым ценителем, но у него сложились свои стандарты красоты. Он с уверенностью мог поставить члену Такемучи восемь из десяти: средних размеров, выгибающийся небольшой дугой, с малиновой головкой, набухшими венами и пропорционально гармоничными яицами. Ну, что за красавчик? — Хватит смотреть, — смущённо зашипел на него Такемучи, толкая коленом в плечо.  Он наблюдал за Майки сквозь пальцы, захлёбываясь испанским стыдом. Их взаимные чувства, их разделённое на двоих желание, их томные прикосновения, всё происходящее — это так странно, так по-другому, так непохоже на их МЖМ с Сенджу или на неловкие ласки с Хинатой. Майки, сука, возьми за его стояк ответственность! — Ты такой нетерпеливый, — усмехнулся Манджиро и ласково поцеловал его в крайнюю плоть, щедро смочив слюной.  Такими же лёгкими влажными касаниями он опустился вниз, к основанию, раскрыл рот, втянул губами мошонку и засосал, чувствуя на языке колючие волоски. Такемучи задрожал и завозился под ним.  — Ёп твою ма… Майки!  Манджиро пошло причмокнул губами, чувствуя, как слюна потекла с уголка его губ. Жаль, у него нет под рукой зеркала, чтобы понять, насколько шлюховато он выглядел сейчас. Сенджу бы обоссалась от радости, будь у неё возможность увидеть их.  В детстве Майки дрочил на скорость с Баджи, насмотревшись порно журналов. Сейчас он сожалел, что не делал того же самого с Такемучи. Тогда бы они могли по-дружески помочь друг другу, протянуть, так сказать, руку помощи в такой ответственный момент! А потом вжух, и Такемучи оказался бы в постели Майки, изучая разные позы чисто в научных интересах, конечно же. Сук, столько упущенных возможностей!  Сано отстранился от Ханагаки.  — Такемучи, — прошептал Майки, облизывая губы по кругу для лучшего скольжения, — сколько раз ты мне предлагал отсосать тебе?  — Ни разу, долбаёб, — возбуждённо проворчал мужчина. — Я ничего не предлагал тебе, а лишь посылал тебя.  — Посмотри на меня, — настойчиво попросил Майки, удобнее укладываясь между ног Такемучи.  Они пересеклись взглядами, Такемичи забыл, как дышать, глядя на красные и блестящие от слюны губы Манджиро. Он зачарованно смотрел, как эти губы смыкаются на его головке, чувствовал, как его сучий язык обводит отверстие урерты, как его руки сжимаются на бёдрах, придавливая Ханагаки к футону.  Такемичи сдавленно замычал, кусая губы, а затем простонал в голос, запрокидывая голову назад. Сумасшедшие ощущения закончились, и он чуть не заплакал от несправедливости. Ханагаки сжал кулаки, сжал челюсти и сжал пальцы на ногах от напряжения, прострелившего его тело. Это напоминало прыжок во времени, когда внутри всё сворачивалось, словно ебучая сингулярность, а потом разворачивалось оглушительным взрывом, только сейчас время для Такемичи остановилось. Замерло его дыхание, его сердце, его мысли и только одно желание пульсировало между ног, напоминая колокольный набат: вернись-вернись-вернись немедленно! — Будь потише, Такемучи, тут же мои братья, моя сестра, Кенчик и их пиздюки. Они могут тебя услышать.  Майки издевательски улыбнулся, поцеловал его в тазовую косточку и с наслаждением взял в рот, будто это был не член, а ебучий чупачупс. Блять! Такемичи чувствовал себя, как старшеклассник, который пытается не спалится, что не только смотрит гей-порно, но и участвует в нём.  Это он так развратил Манджиро? Или Манджи нахватался от Доракена с Баджи? Или кто испортил его невинную маленькую крошку, которая в восемь лет совала за щёку леденцы, а в двадцать восемь переключилась на пенисы? Сенджу? Маленькая сучка. Такемичи обязательно нажалуется Харучиё, чтобы он… Чтобы он что? Тоже трахнул её в рот за то, что она научила брать в рот Майки? Мысли поплыли, когда он уткнулся залупой в нёбо и почувствовал горячий широкий язык, скользящий по стволу. От того, как Майки на общупь облизывал рисунок вен снизу-вверх, а потом сверху-вниз, сносило башню.  Манджиро не спешил, он старался распробовать каждую идею, залезшую ему в голову. Потемневшими глазами мужчина постоянно возвращался к лицу Такемучи, проверяя реакцию. Он зацепился взглядом за чужие пальцы, сжавшие постельное белье, за приоткрытые дрожащие губы, за торчащие твёрдые соски и не сдержал улыбки. Такемучи, дурачок, что ж ты не пользуешься моментом и не обнажаешь свои грязные желания? Сано уверен, что они у тебя есть.  Майки отстранился, почти выпуская его из губ, а затем опустился обратно, но уже до конца. Чёрные вьющиеся волосы на лобке Такемучи защекотали ему нос. Он весело хохотнул и ощутил, как задрожал член у него в глотке.  — Блядина такая, — сипло простонал Ханагаки, — ну, что теперь-то ты смешного увидел? Ты меня бесишь.  «Я бы ответил тебе, Такемучи, только у меня рот занят», — подумал Манджиро, задавая ритм губами. «Ты так громко возмущался о том, что никогда не дашь мне, но видел бы ты сейчас себя. Разлёгся тут бревном, как девственница, даже боишься дотронуться до меня. Нет бы схватить за волосы и выебать в рот, как верхний, ты дрожишь от моих маленьких шалостей. Всему тебя учить надо».  Майки потянулся к руке Такемучи, взял в свою и поднёс к затылку. Ханагаки привычно его погладил, вяло перебирая волосы пальцами. Манджиро недовольно цокнул с членом во рту.  Ну, разве не долбаёб? Совсем намёков не понимает? Что ж ему такого сделать, чтобы Такемучи перестал уже сдерживаться? Довести бы его до предела, до слёз, до бешенства, до помутнения рассудка, чтобы он сыпал матом и угрозами, вколачиваясь в Майки. или же отдаваясь в руки Майки. Только от одной мысли пах свело спазмом. Блять, где у Такемучи тумблер, который выключает его правильность? Манджиро готов взять на себя все последствия и выпустить на волю пошлую, голодную, тёмную часть Такемучи, которую он прячет даже от самого себя. Как было бы ахуенно заняться сексом с Такемучи, который не боится своих сексуальных фантазий, который не стыдится своей похоти, который не чувствует вины за плотскую любовь к другому мужчине, который умеет безвозмездно дарить эти чувства и с благодарностью их принимать. Нет ничего более уязвимого, чем нижний Такемучи. Нет ничего более сексуального, чем верхний Такемучи.  Майки томно застонал, присасываясь к члену и закрывая глаза. На языке чувствовался слабый солёный вкус предсемени. Из уголков его губ сочилась слюна, сгустками капая на основание. Он размазал её по яичкам и начал скользить по ним мокрыми пальцами в такт заданному темпу. Щёки ныли от усердия, но Манджиро игнорировал, чувствуя, что осталось недолго. Он был обязан удовлетворить своего Такемучи.  Во рту у Майки тепло, влажно и мягко, а о наличии зубов Такемичи успел забыть. Мужчина одновременно хотел, чтобы этот момент длился вечность и чтобы весь мир и вся его жизнь кончились ахуительным оргазмом.  Что произошло, что идея потрахаться с Майки стала выглядеть так заманчиво? Всё, теперь он окончательно и бесповоротно стал геем?  Может ли быть, что в тюрьме происходило тоже самое? Сначала ты натурал, а потом долбишься с мужиками, потому что нет альтернативы.  А Майки…  Такемичи посмотрел вниз и встретился взглядом с Манджиро, который скользил по его члену покрасневшими припухшими губами. Один из голосов в голове Ханагаки просто заверещал, как девчонка. Другой — прошептал, что сейчас было очень даже горячо. В груди что-то сдавилось, и ему стало тяжело дышать.  Это был настолько пиздец, что уже даже можно.  — Глубже, — попросил он грудным низким голосом.  У Майки от него мурашки пошли, а глаза вспыхнули и как будто потемнели ещё сильнее. Он взял глубже и гортанно зарычал, посылая по его телу вибрацию от паха до груди. Такемичи сжал его волосы, потянул наверх — губы Майки скользнули к головке, — затем надавил на затылок — он заглотил полностью. Мышцы кора задрожали от приближающегося пика. Он задвигался бёдрами в послушно раскрытый влажный рот Майки, не разрывая с ним взгляда. Раскрасневшегося и постанывающего Манджиро с мокрыми глазами Такемичи номинировал в лучшего порно-актёра, на чьё лицо он с удовольствием кончил.  — Сука… Такемичи пытался отдышаться, ловя звёзды перед глазами. Звуки, картинки, ощущения, запахи скомкались в белый шум. В голове пустота, и в этой пустоте заключена целая вечность, именуемая нирваной. Ханагаки Такемичи, благодаря отсосу Майки, в своём сознании настолько преисполнился, что обрёл покой, умиротворение и гармонию от слияния с бесконечно вечным оргазмом.  Манджиро вытер лицо, задрав свою футболку. В собственных штанах было липко, но всё ещё твёрдо, и чем больше мужчина возвращал внимание к себе, тем сильнее нарастало болезненное неудовлетворение. Он потянулся к Такемучи за поцелуем, но в последний момент Ханагаки успел его остановить. — Фу, бля. Не целуй меня после отсоса.  Майки хмыкнул и уткнулся в его шею, пробуя на вкус его солёный пот.  — А теперь, Такемучи, я подрочу на тебе.  Ханагаки не удивился.  — Бля. Я знал, что одним минетом это блядство не закончится.  — Отдыхай, тебе ничего не нужно делать. Просто обними меня покрепче, как в те разы, когда боишься меня потерять.  Такемими почувствовал жар везде выше груди. Он недовольно заворчал: — Тебя это возбуждает, что ли?  Но обнял, крепко прижимая затылок Майки к себе рукой. Манджиро довольно замычал, доставая ноющий член из трусов и обхватывая его в кольцо. Дрочить на Такемучи, лёжа на Такемучи, — это что-то новенькое. От него вкусно пахло смесью секса, пота и шампуня. Он был тёплым, нет, горячим, как свежеиспечённая тайяки. У него было громкое усталое дыхание, а ещё жилка на его шее продолжала пульсировать от разогнавшегося сердца. Движок у Такемучи работал, как надо, без хрипов и щёлканий. И это было красиво.  За это можно и вздрочнуть.  Такемичи смущённо слушал его постанывания, глядя в потолок. Он боялся пошевелиться даже для того, чтобы натянуть на себя обратно штаны. Майки напоминал ему маленькую пташку, которая села на его плечо почистить пёрышки. Казалось, один взгляд, и она, испугавшись, улетит.  — Сожми, мгм, — он шумно выдохнул в плечо Ханагаки, — мне шею.  — Так? Такемичи опустил руку ниже и чуть сдавил.  — Сильнее! — Зло зарычал Майки и тут же высоко застонал, почувствовав крепкую хватку верхнего. — Такемучи! Он задрожал, прижался к Ханагаки и обильно кончил, обрызгав их обоих горячим семенем. Потом с облегчением выдохнул, положил руку на щёку Такемучи и засосал его. Майки лениво толкнулся языком в рот Такемучи, Такемучи его с удовольствием принял, движением губ то засасывая его внутрь, то выпуская. Они оба представили более развратную картинку, где один с такими же чавкающими звуками трахает другого.  Манджиро с чпоканием отстранился, открывая глаза и глядя на Ханагаки. Такемичи медленно моргнул, облизал и без того мокрые губы и только после понял, очнувшись от какого-то наваждения: — Сука, у тебя пальцы в сперме. Майки хохотнул, прислоняясь своим лбом к его лбу, чтобы потереться носами.  — Хочешь попробовать меня, Такемучи? — Иди на хуй.  — Что тут такого? Это же я, только жидкий. Майки коснулся измазанным пальцем нижней губы Такемучи, дожидаясь его реакции. Сказать, что Ханагаки был в ахуе, ничего не сказать. Он уже дошел до состояния трихуя: его глаза полезли на лоб, щёки покраснели от гнева, а рот скривился в отвращении.  — Хуесос! Я же сказал не трогать меня своими обкончанными руками! Майки захохотал в голос. У него было по-детски счастливое выражение лица, от которого щемило сердце. И в тоже время Такемичи хотелось его уебать, чтобы он прекращал уже свои приколы.  — Да не злись так, Такемучи, я у тебя в рот взял — не так уж это и противно. Сперма на вкус не бобовая паста, но и не параша, — Майки со знанием дела посвятил его в прелести минета.  Послышался раздражённый стук в дверь и не менее раздражённый голос Кенчика: — Можете, блять, потише ебаться?  — Это Майки меня заёбывает!  — Я не спрашивал, кто кого ебёт! — Доракен, спаси… Майки поймал губы Такемичи своими, и все громкие протесты стали походить на нетерпеливые стоны. Ханагаки еле отбился от него и оттолкнул от себя руками и ногами.  — Всё, блять. Спасть ложись, гандон.   Такемичи натянул повыше штаны, завязывая тесёмки на узел для безопасности, отвернулся и свернулся калачиком, чувствуя себя использованным. Из головы не уходил образ Майки между его ног и этот его сучий взгляд. Он выебал в рот Сано Манджиро, и они оба получили от этого удовольствие. В голову навязчиво стучалась мысль, что Такемичи совершил непоправимую ошибку, но он никак не мог понять, какую именно.  — Думаешь обо мне? — Раздался проникновенный шепот возле его уха, вызывая волну приятных мурашек по телу.  Манджиро обнял Ханагаки со спины, укрывая их обоих тёплом одеялом.  Такемичи молчал.  — Я видел, что тебе понравилось, — Майки улыбнулся и оставил лёгкий поцелуй на загривке мужчины. — Скажи, ты ещё не захотел меня? — Отъебись.  — Когда ты скажешь, что хочешь меня, мы потрахаемся. Такемичи едва слышно сглотнул. На этот раз не от страха, а от беспокойства, как перед первым сексом.  «Бля, я хочу Майки», — эта мысль не дала ему уснуть пол ночи. А вторую половину ночи Такемичи думал о том, согласится ли Непобедимый Майки стать нижним? Бессонная ночь высосала из него все краски, кожа побледнела, синяки под глазами выступили отчётливее, а бордовые засосы на шее и ключицах делали его похожим на шлюху.  — Блядский Майки.  Такемичи с раздражением натянул на себя термобельё, скрывая разукрашенную шею и грудь под высоким воротом. Мысленно он постоянно возвращался к горячим губам, которые этой ночью целовали его тело. В Ханагаки что-то сломалось, какая-то защита или настройка в психике, благодаря которой он оставался натуралом. А теперь что? Кто он? — Вставай, сволочь, — мужчина ногой потряс сонную тушу Сано под одеялом. — Мне позвать твоего ни-чана, чтобы он взял тебя на ручки? Или твоего Кенчика, чтобы он причесал тебя? — Я хочу только своего Такемучи, — сонно пробормотал Манджиро. — Вернись ко мне, ты был таким тёплым.  — Завтракать пора. Сколько можно спать?  Ханагаки снова его потряс, уже всерьёз думая, чтобы отпинать этого гада за то, что он посмел быть таким эротичным и соблазнительным.  Майки несчастно заскулил, заворочался и разлепил глаза, скуксившись. Он поморщился, затем потянулся во все стороны, как проснувшийся кот, и медленно сел. Его растрёпанные волосы смешно топорщиличь на затылке. Лицо смялось, как простынь. Глаза слипались, толком даже не открываясь. Он зевнул во весь ебальник.  — Доброе утречко, Такемучи, — его голос сипел после сна.  Мужчина моргнул и ласково улыбнулся. Такемичи почему-то покраснел, глядя на него. Блять! Что с ним происходит? Это же просто тупой Майки, которого он видел тысячи раз до этого во всех позах и ракурсах. Всё было нормально, какого хуя он теперь смущался от этого обожающего влюблённого взгляда?! — Чему это ты так радуешься? — Тебе, — снова зевнул Майки и потёр глаза, он говорил и двигался заторможенно, через силу. — Ещё одному дню с тобой. Тому, что ты — это первый человек, кого я вижу с утра. Да мало ли причин, чтобы проснуться в хорошем настроении? Иди ко мне, Такемучи, я хочу тебя поцеловать.  Майки потянул к нему свои лапки. Такемичи смутился сильнее, почувствовав внутри желание опуститься к нему на футон, оказаться в его объятиях и снова позволить себя зацеловать во всех местах. Нет, нет и нет!  Мужчина отошёл подальше.  — Иди умойся для начала.  Майки обиженно нахмурился, оставшись без утреннего поцелуя. Кажется, теперь его утро не такое уж и доброе. И хотя расстраивать Манджиро не в его стиле, Такемичи не готов выпускать на волю свои гейские желания. Точно не здесь. И не сейчас.  Ему нужно привыкнуть к своим чувствам, к мысли о том, что его возбуждает Майки, к новой реальности, где они станут близки. Такемичи должен дать всему этому время и пространство, чтобы принять свою новую ориентацию и согласиться с ней. Но стоило ему оказаться возле Манджиро, как свободное место занималось его смехом, его поцелуями, его довольным голосом и его зашкварными предложениями.  — А ты со мной не пойдёшь? — Ну, что ты как маленький? Ты же жил как-то без меня в этом доме. Почему сейчас я должен нянчится с тобой?  — Сам не понимаю, как я жил без тебя раньше, — пробормотал Манджиро и ещё раз потянулся. — Тебе же нравится ухаживать за мной, чего ты такой недовольный? Встал не с той ноги? — Когда, прости, мне начало нравится возиться с тобой? — Не извиняйся, Такемучи, я понимаю, насколько сладким и милым я могу быть с утра. — Он сложил пальцы пистолетом и подстрелил Такемичи. — Пиу, прямое попадание в твоё сердечко.  — Фу, опять твои отстойные подкаты. Поднимайся, пока я не начал заниматься твоим воспитанием. — Знаешь, в детстве мне так не хватало родительской заботы и ласки. Может, хотя бы поцелуй в лоб? — Тебе, по ощущениям, не хватало пиздюлей. Могу отсыпать прямо сейчас.  — За что ты так злишься на меня? Я что, снова пинался во сне? Или ты так сильно стесняешься меня после отсоса?  Майки заметил покрасневшие щёки Такемичи.  — О? Правда из-за этого? — Манджиро прикрыл рот ладонью, чувствуя, как он мгновенно просыпается от прилива эмоций. — Такемучи, мне жизненно необходимо сейчас затискать тебя и зацеловать.  — Не смей.  Майки медленно поднялся, не отрывая от него жадного голодного и вместе с тем счастливого взгляда. Такемичи напряжённо смотрел на него, отступая к двери.  — Я же не зверь какой, чего ты так реагируешь, трусишка? — Я на это не куплюсь, — сообщил Ханагаки. — Я знаю все твои фокусы, колдун ебучий.  Кто знал, может, в следующий раз, когда Майки поймает его и начнёт целовать, он уже с готовностью раздвинет перед ним ноги? Судя по щекотливым мурашкам ниже пояса, вполне вероятно! Вот ведь блядство! Влип так влип. Почему нельзя прыгнуть назад во времени, схватить самого себя за плечи и прокричать в лицо, чтобы он ни в коем случае не позволял Майки засосать себя? Пол года назад это были невинные поцелуйчики, а теперь получай, нахуй, отсос и распишись в том, что теперь тебя возбуждают мужики.  Такемичи чуть не завыл от злости и отчаяния.  — Такемучи, — Майки облизал губы, сделавшись страшно сексуальным. — С тобой всё нормально, не переживай из-за вчерашнего. Кто угодно захотел бы меня, побывав в моём рту. Но ты же помнишь, что я твой… Манджиро прервала открывшаяся дверь, в проёме показалась голова Эммы.  — Утречка, мальчики. Вы долго ещё будете собираться? Мы только вас ждём.  Такемичи был готов расцеловать её, мужчина выпрыгнул из комнаты, не желая слушать искусительные речи лукавого с лицом секс-игрушки, и с излишним энтузиазмом побежал на первый этаж. — Ты можешь убежать от меня, — крикнул ему в след Майки, посмеиваясь. — Но от себя не убежишь! Ханагаки сел за стол рядом с Доракеном, сразу же вливаясь в общий разговор. Когда он окружал себя компанией друзей, то мог отвлечься от тревожных мыслей, проблем, требующих решений, и болезненного прошлого. За столом собрались все: справа сидел Доракен, поднимающий вещи, которые разбрасывал его пиздюк, пиздюк сидел дальше в своём стульчике, слюнявя свой слюнявчик, рядом с ним было пустующее место Эммы; напротив расположился Шиничиро со своей семьёй, его малой больше пялился в телевизор, чем завтракал, Шин-сан уже поел, его жена крутилась на кухне, пытаясь всех накормить, а Изана пил кофе и зависал в телефоне с серьёзным таблом.  — Майки до сих пор тяжело поднимается по утрам? — Спросил с улыбкой Шин-сан, жуя незажжённую сигарету.  Супруга Сано отобрала у него все зажигалки, которыми он мог бы зажечь её при детях.  — Хуже ребёнка, — подтвердил Такемичи, тщательно следя за своими словами, чтобы не ругаться при пиздюках. — Я понятия не имею, что должно произойти, чтобы он проснулся раньше меня.  — Вы не замёрзли ночью? — Поинтересовалась госпожа Сано, протягивая ему миску с рисом. — Ты пьёшь кофе или чай? Такемичи вспомнил, как ему было жарко от прикосновений Майки, и прочистил горло.  — Спасибо за заботу, было очень тепло. Кофе без сахара, пожалуйста.  — Знаешь, как я его будил?  — Как? — Такемичи заинтересованно посмотрел на Шиничиро, надеясь на какую-нибудь тайну.  — Я говорил, что ты ждёшь его. Почти всегда работало, даже если он знал, что я его обманываю.  — Это ты ловко придумал, Шин-сан. Будь моя воля, я бы вообще не трогал Майки, пока он сам не проснётся. Только вот этот мужчина, — он указал на рядом сидящего Доракена, — начинает мне названивать, чтобы я пнул кое-чью задницу.  — Ты единственный, на кого я могу положиться, Такемичи.  Кен с сочувствием похлопал его по плечу.  — Я предлагал Майки снять квартиру в нашем ЖК, так я бы смог его грузить в машину и возить на работу. Но его что-то там не устраивало.  «Знаю я, что его не устраивало. Точнее, кто его в вашем доме не устраивал», — подумал Такемичи. Год назад Ханагаки и Тачибана жили с четой Рюгуджи в одном подъезде. Майки, судя по всему, не хотел, чтобы Такемучи лишний раз пересекался с бывшей, а потому выбрал хату в другом районе.  — Пап, а ты прокатишь меня на байке сегодня?  Такемичи посмотрел на козявку Шин-сана, мальчишка был точной копией своего отца, с дерзким огоньком в кошачьих глазах. Таким же несносным был когда-то и его крошка Манджиро.  — Никаких байков, — отрезала мать, поставив перед Ханагаки кружку с кофе. — На улице снега выпало по колено. Пешком прогуляетесь до магазина.  — В следующий раз, — Шиничиро взъерошил лохматые волосы сына. — Посмотришь, как твой папка ремонтирует мотики.  — Если сегодня в мастерской увидишь Инупи, передавай ему привет от меня, — улыбнулся Такемичи. — Давненько мы с ним не пересекались, как он поживает? — Выглядит отстранённым, как и всегда, он парень не особо разговорчивый, а я не навязываюсь ему в собеседники — захочет, сам поделится. Работает он с любовью, очень надёжный малый, один из моих лучших механиков. Ты заглядывай, если будет время, он тебе обрадуется.  Изана, до этого молча переписывавшийся с кем-то по телефону, поднял взгляд и иронично протянул: — Посмотрите, кто проснулся!  Ханагаки не развернулся, уже зная, кто стоит за его спиной.  — Утречка! — В голосе Майки чувствовалась задорная улыбка. — Кенчик, подвинься, я хочу сесть рядом с Такемучи.  — Майки, ты заколебал.  Кен недовольно отодвинулся от Такемичи вместе со стулом, ощущая нетерпеливые пинки Сано. У Ханагаки затрепетало сердце от ласковых пальцев на его затылке. Только не это.  — Не-чан, сделаешь Майки омлет на пару? — Спросила Эмма прямо за их спинами и добавила, напоминая конкретно Манджиро: — У него строгая диета, которую ему нельзя нарушать, даже если новый сезон откроется только весной.  — Такемучи, ты мне кое-что задолжал.  — Майки, нет… Майки наклонился и настойчиво притянул его в короткий, но совершенно недружеский поцелуй. На виду у всей семьи, блять. Ахуенно.  Такемичи просто закрыл лицо руками, чувствуя, что сейчас умрёт со стыда. Он не пидор!! Но кто ему теперь поверит? — Я же говорил! — Возбуждённо чуть ли не выкрикнул Доракен. — Гони мне мои бабки.  Шиничиро с грустным ебалом расстался с десятью тысячами йен.  — Вы что? — Изана моргнул, он даже не заметил, как от ахуя выронил мобилу из рук. — Спорили на них? — Ага, — радостно гыкнул Доракен, пересчитывая купюры. — Я сказал, что Майки не сдержится и засосёт Такемичи на людях. А Шин слишком плохо знает своего братишку.  — Манджиро, из-за тебя мой семейный бюджет страдает, ты должен возместить мне эту потерю.  — Хватит смущаться, — ласково произнесла супруга Сано, поглаживая Такемичи по спине. — Это сразу было понятно. У Майки при виде тебя лицо сияет, как у мальчишки при виде конструктора Лего.  — Так дядя Майки пи-да-рас?! Пиздюк Шиничиро проорал в голосину, отчего Доракен не выдержал и заржал. Майки показал Кенчику фак.  — Что за слова?! Ещё раз услышу — уши оторву!  Пиздюк Доракена, почувствовав всеобщее возбуждение, начал издавать грозные звуки, стуча ложкой по своему детскому столику.  — Ъуъ! — Так вы то самое, что ли? — Изана держал ебало, но, кажется, он был поражён сильнее всех из присутствующих.  Такемичи молча и механически засовывал в себя завтрак, не поднимая ни на кого взгляд. У него горели уши и чесались кулаки, чтобы навалять Майки.  Он старался не смотреть ни на кого, особенно на Эмму. Ханагаки знал, что она до сих пор общается с Хинатой, и меньше всего ему хотелось получить претензию в лоб, зачем он бросил любовь всей своей жизни ради Майки.  Что он мог сказать в ответ? Что его любовью был на самом деле Майки? Если Такемичи открыто признает, что всегда был геем, то это спасёт его от скандала?  — Майки. — Голос у госпожи Рюгуджи звучал требовательно и холодно. — Пойдём поговорим.  Не дожидаясь согласия, она схватила брата за ухо и потащила на второй этаж.  Сейчас она даст пизды Майки. Потом доберётся и до него, так? Надо бы съёбывать отсюда побыстрее.  — Ну, — резюмировал Изана, так и не получив ответов, — это всё объясняет.  — Такемичи-сан, ты тоже станешь моим дядей? А когда вы с дядей Майки поженитесь, кто из вас наденет платье? Блять, кто-нибудь, убейте его прямо сейчас.  Эмма затолкала брата в свою комнату и закрыла за ними дверь. Майки развернулся к ней лицом, потирая покрасневшее ухо. Хватка у неё была такая же сильная, как и у деда.  — О чём ты хотела поговорить? — О тебе, Такемичи и Хинате.  — Зачем тебе это? — Затем, что Хината и Такемичи мои друзья. И хотя ты мой брат, но то, что ты делаешь, неправильно. И как твоя сестра, я должна тебя вразумить.  Манджиро странно на неё посмотрел и сложил руки на груди, сразу закрывшись от неё.  — Что ты хочешь этим сказать, Эмма? Хочешь поссориться со мной в праздник? — Я всегда знала, что ты другой, — начала Эмма издалека, нисколько не пугаясь холодных глаз брата и его недовольного голоса.  Она-то знала, что в детстве Майки не мог спать в одиночестве и постоянно бегал к ни-чану. Знала, как он по-детски ноет, если ему не порежут кацудон на маленькие кусочки и не подуют, чтобы котлета остыла. Знала, что внутри этого сильного взрослого мужчины прячется маленький мальчик, которому не хватало родительского тепла и внимания.  — Ты не был похож ни на одного парня, а их, благодаря тебе, я знала немало. Я догадывалась, что тебя не интересовали отношения, впрочем как и девочки. И всё равно не видела в этом никакой проблемы, потому что ты мой брат. И я готова принять любого твоего мужчину, будь то Харучиё, Кейске или даже Шиничиро. — А как в этом списке оказался ни-чан? — Потому что ты был помешан на нём в детстве. Да не важно, кто. Главное, не Кен и не Такемичи.  Майки тут же напрягся, разве что не начал шипеть на неё.  — В чём проблема Такемучи? Он был со мной всегда, был ко мне ближе всех.   — Проблема Такемичи в Хинате, и ты сам это знаешь, — ткнула его носом Эмма. — Он любил её, а ты что сделал? — Что я сделал? — Не прикидывайся дурачком, Майки! Ты заставил его выбирать между ней и тобой, зная, как ты ему дорог.  Манджиро покачал головой.  — Я никого не заставлял. Тачибана сама его бросила, ты знаешь причину лучше меня, это ведь ты успокаивала её.  — Знаю, поэтому и говорю это тебе. Ты не отпускал Такемичи, не позволял ему жить свою жизнь, вклинился между ним и Хинатой, хотя знал, что они любят друг друга с детства и хотели пожениться чуть ли не с первой встречи. Майки, что ты наделал? Неужели ты не желаешь счастья Такемичи? Ты думаешь, что он сможет полюбить тебя так же, как её? Что рядом с тобой он сможет стать счастливым? О чём ты вообще думал? Майки снова начал говорить загадками, понятными только ему одному: — Если бы он так хотел жениться на ней, то не стал бы оттягивать до последнего. Если бы так любил её, то не стал бы возвращаться в прошлое оттуда, где они уже были женихом и невестой. Что связывает Тачибану и Такемучи, мгм? Только череда его поражений, несдержанных обещаний, её смертей и его неискупленной вины перед ней. Вся наша история началась с неё, но сама Тачибана стала лишь толчком, а не причиной. Это правда, что Такемучи пытался спасти её не один раз, и, наверное, её он пытался спасти чаще, чем меня. Но в конце концов, он отказался от неё до того, как они познакомились здесь. Он выбрал жизнь со мной вместо той жизни, что пытался создать для него я. Я уже расстался с Такемучи один раз, но именно ему не понравилось такое будущее. Так зачем ты винишь меня в том, что он хочет быть со мной, а не с ней? Эмма поморщилась, будто у неё разболелась голова.  — Что ты несёшь?  — Ты ничего не понимаешь.  Майки каждый раз бесило, что они с Такемучи — единственные, кто помнит события другой ветки. Если бы Такемучи не смог вернуться в прошлое вместе с ним, Манджиро бы рехнулся только от одного давления собственных воспоминаний, которые он не мог бы ни с кем разделить. Более того, он сомневался в своей нормальности, когда не мог найти в реальности подтверждения событиям, которые так и не произошли в этой ветке. Теперь он вполне понимал Санзу, когда у него мозги поплыли после прыжков ни-чана. Весь мир, блять, перезапустился, как компьютерная игра, и никому из NPC не было дела до той матрицы, в которой они существовали.  — Объясни мне, пожалуйста, — с иронией произнесла Эмма. — Чего именно я не понимаю? Такемучи бы начал с самого начала, не упуская ни единой детали, он умел рассказывать так, чтобы поняли все. Но Майки человек сложный, и кашу в голове он привык вываливать на собеседника, не запариваясь, хватит ли у окружающих когнитивных способностей, чтобы расшифровать его скомканные объяснения.  Для Майки всё было связано, и все корни причин тянулись из прошлого. Он не мог говорить о Такемучи, не вспоминая тот мир, из которого он пришёл.  — Такемучи прыгал во времени в прошлом или в другом будущем, в другом мире, где ты, ни-чан, Баджи, Изана и Кенчик мертвы. А я был проклят, потому что тоже должен был умереть, но выжил, и из-за этого всё пошло по пизде. Я потерял всех вас, потерял Такемучи, потому что сначала оттолкнул его, а потом убил. Ты можешь это понять?  Эмма внимательно на него смотрела, пытаясь найти признаки помешательства в его лице. Майки выглядел слишком серьёзным и вменяемым, что пугало. Но больше всего пугали собственные ощущения, будто бы то, что говорил ей брат, было смутно знакомым, как кино, которое она смотрела когда-то в детстве.  Она помолчала несколько долгих мгновений перед тем, как медленно сказать: — Ты сам бы поверил в то, что говоришь?  — Да. Он однажды поделился со мной, и я ему поверил. И Мацуно тоже, и Кенчик, и сама Тачибана. Но в этот раз Такемучи решил не рассказывать, потому что ему хотелось забыть то, что произошло там. А я не могу забыть, поэтому говорю тебе, ни-чану, Кенчику, Баджи, даже Кисаки и всем остальным, но никто не верит. Я не сумасшедший, Эмма, просто эти воспоминания слишком пугают. Для Такемучи всё прошло быстро, а я в этом жил несколько лет. Я знаю, что такое утрата навсегда и поэтому не могу допустить, чтобы мы с ним разошлись своими дорогами. Тачибана проживёт без него и может стать счастливой. Как и Такемучи без неё. А я без него не могу.  Смысл его слов очень медленно прогружался в её голове. Обрывчатые пояснения Манджиро только сильнее путали. Она смотрела в потухшие глаза брата, и ей было не по себе.  — Майки, — голос у Эммы треснул, она потянула руки к мужчине, и он сам упал в её объятия. — Что с тобой случилось? Что он сделал с тобой? — Он спас мне жизнь, а ещё украл моё сердце. Он умер у меня на руках, и я боялся, что никогда его не увижу. Как я могу думать о какой-то там Тачибане после этого? Я не понимаю, куда мне двигаться без него.  — Это ненормально.  — Я знаю, — прошептал Майки. — Но я хочу попробовать быть с ним. Я не понимаю, почему должен отказываться от него.  — А если ты его сломаешь? Если Такемичи в один день поймёт, что он не может быть с тобой по разным причинам? Ты сможешь его отпустить? — Знаешь, что он сделал перед смертью? — Тихо спросил Манджиро и взял её ладонь в свою. — Он пожал мне руку и передал мне свою способность перемещаться во времени.  — Что это значит? У Эммы всё похолодело внутри.  — Я перезапишу будущее, если облажаюсь.  — Майки! — Но этого не произойдёт, — быстро добавил он. — Я очень стараюсь, чтобы этого не случилось. Иначе не смогу ему потом в глаза смотреть. Не хочу ему врать.  — Нет. Мне это всё не нравится. Ты говорил об этом с Тори-сенсей? Что она сказала? — Я не говорил ей о скачках во времени, но обрисовал ситуацию и свои чувства к Такемучи. Она направляет меня по самому безопасному пути для нас обоих. И мне кажется, что у нас получается.  Эмма тяжело вздохнула и погладила его спину.  — Все люди как люди, а ты как хуй на блюде. Я должна знать что-нибудь ещё? — Не знаю, — с сомнением ответил Майки. — У нас есть некоторый прогресс: вчера, вот, я ему отсосал.  — Майки, это точно не то, что я хотела бы знать! Женщина стукнула его и отстранилась, будто Манджиро был заразным.  — Будь я Тачибаной, ты бы так не реагировала, гомофобка.  — Дело не в этом, просто ты же мой брат.  — Будь Такемучи женщиной, ты бы реагировала так же? Эмма поджала губы, не желая отвечать на этот провокационный вопрос.  — Видишь, ты всё же гомофобка, а ещё лгунья. Сенджу не такая, она нас поддержала, так что теперь она моя сестра, а не ты.  — Ты что, рассказал о ваших отношениях Сенджу?? — Да мы особо перед ней и не скрывались. Сестра надулась, но не смогла предъявить ему, потому что уже заклеймила себя гомофобкой и подружкой Тачибаны. Зато мелкой засранке Акаши она точно надаёт по заднице за то, что та знала о связи её брата с Такемичи и не рассказала! Вот ведь сучка! — Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — выдохнула она и нежно поправила чёлку Манджиро на лбу. — Я люблю тебя, Майки. Просто я боюсь, как бы вы, мальчики, друг друга не сломали. Будь рядом с тобой хорошая девушка, я бы легко отдала тебя ей в руки, чтобы тебя научили манерам. — Эмма ущипнула его за щёку, мужчина поморщился. — Но с Такемичи всё сложнее, особенно после того, что ты мне рассказал. Это и так в голове не укладывалось, а теперь кажется ещё и опасным. Твои заскоки на Такемичи до добра не доведут, а полагаться только на Такемичи я не могу, зная о его трудоголизме.  — У всех есть недостатки, Эмма. Если бы я не попал в прошлое, возможно, всё было бы иначе, и Такемучи бы исправил всё сам (у него бы точно получилось это сделать в одиночку, в отличие от меня). Я стал бы другим и не привязался бы так к Такемучи. Но реальность иная. Мои чувства не должны быть неправильными только потому, что я отказываюсь от варианта, где Такемучи мне не принадлежит.  — Ты эгоист и собственник.  Из Майки так не вовремя вывалилась цитата из Сан Андреас: — Oh for sure, for sure my nigga, my bad.  Эмма тяжело вздохнула, еле сдерживая себя, чтобы не ударить его за неуместные шуточки. Чтобы сбросить напряжение, он часто выкидывал какой-нибудь пёрл во время серьёзных разговоров. Якобы он научился этому у Такемичи, но Такемичи свою причастность отрицал.  — Пообещай мне, что если что-то пойдёт не так, если ты ошибёшься, если потеряешь его, если случится что-то плохое с кем-то из нас, и ты воспользуешься способностью, то ты скажешь мне об этом. Даже если не сможешь сказать Такемичи, особенно если не сможешь ему сказать.  Манджиро заглянул в глаза сестре, прикоснулся своим лбом к её лбу и тихо угукнул.  У женщины вдруг глаза стали влажными.  — Дурак! Почему ты не сказал мне раньше? Майки, сколько лет прошло с тех пор, как я… мы… ты… Ты был там совсем один, да? Эмма утешающе погладила его волосы, глотая слёзы.  — Ни-чан умер, когда мне должно было исполниться тринадцать. Баджи, ты, Изана — когда мне было пятнадцать. Между вашими смертями даже полугода не прошло. Кенчик в мои восемнадцать. Ещё через месяц я убил Такемучи, и мы вместе вернулись в прошлое, в 98й. В тот самый день, когда ты впервые увидела Такемучи в этом таймлайне.  — Какой кошмар. Столько смертей, и тебе пришлось с этим справляться самому, ты же был совсем ребёнком. Что там случилось, Майки? Почему? Манджиро опустил уголки губ.  — Я был багом в системе, error 404, которую мир пытался перепрограммировать. Из-за меня страдали самые дорогие мне люди, а я не мог ничего сделать. Оказалось, что я не такой уж и сильный, а моя кличка Непобедимый встала мне поперёк горла. Какая к чёрту непобедимость, если ваши жизни утекали сквозь мои пальцы? Было невыносимо больно.       Но потом появился Такемучи и расколдовал меня, только не поцелуем, а своей кровью. Это если кратко и без подробностей, о них лучше расспроси Такемучи, он больше меня знает про другие реальности и временные прыжки.  — Меня больше волнует то, как ты проживал это. Как ты проживаешь это сейчас? Майки пожал плечами.  — Очень туго, глубоко, чувственно и без смазки.  — Фу, Майки, прекращай всё опошлять. Хотя бы Шин знает об этом? — Я ещё в первый же день сказал ему, что вернулся из будущего, где похоронил его. Он ничего не ответил, так что я не знаю, поверил ли он мне или принял мои слова за детские выдумки.  — А потом? — Я несколько раз шутил на тему его смерти, но он не оценил.  — Майки, ты такой дурак, — с нервной улыбкой всхлипнула Эмма, обнимая его сильнее. — Мне так жаль, что я не смогла тебя поддержать, когда тебе это было нужнее всего.  — Не вини себя, Эмма, у меня был Такемучи. Он лучше всех умеет меня успокаивать, ты же видела, как он такие фокусы не раз проворачивал. До сих пор удивляюсь, как у него так получается.  — Так не должно быть, ведь ему, наверняка, тоже непросто. Он точно в порядке? Почему он не ходит на терапию с тобой? — Такемучи справляется с этим, когда перестаёт думать о себе. Мне кажется, он так разбрасывается собой, чтобы не сталкиваться с той болью, которую видел в других временных линиях. Тачибана умирала на его глазах не один раз. И я тоже добавлял ему там проблем. Да и он сам, по его словам, умер от моей руки не впервые. Как можно помочь тому, кто уже однажды умер, но продолжает жить? Тут вообще сработает хоть какая-то терапия?  Эмма судорожно выдохнула. — Это пиздец. Я могу чем-то сейчас помочь тебе? Вам обоим? Майки задумался, накручивая на палец её волосы из хвоста.  — Просто порадуйся за нас, мы со всем справились, смогли уберечь друг друга и начали встречаться.  — Только у тебя в жизни может происходить такой пиздец, о котором ты так спокойно болтаешь. Мне хочется тебя избить и в то же время хочется стоять и плакать над тобой. Не смей больше умалчивать от меня что-то подобное. Майки тепло улыбнулся её строгому отчитывающему тону.  — Я тебя люблю, Эмма.  Она заскулила и снова начала шмыгать носом.  — И я тебя люблю, дурачок.  А потом сестрёнка расплакалась у него на груди. Майки молча гладил её дрожащие плечи, сожалея о том, что снова сболтнул лишнего. Такемучи ведь предупреждал его, говорил, что так будет лучше для тех, кто не помнит. А он не послушался, и, как всегда, обжёгся.  Манджиро опять заставлял страдать тех, кого любил.  В таком состоянии их нашёл Такемичи. Он постучал в дверь и заглянул в комнату, проверяя, жив ли ещё Майки.  — Всё в порядке?  — Я не знаю, как её успокоить, — растерянно признался Майки.  Ханагаки зашёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Он тут же стал серьёзным, к чужим слезам он всегда был слаб.  — Что ты сказал Эмме? — Всё.  — Всё? Что всё? — Всё значит вообще всё.  — Зачем? Майки промолчал, глядя ему в глаза. Такемучи понял его без слов, просто почувствовав его состояние. Он тяжело вздохнул.  — Такемичи.  Женщина, шмыгнув носом, оторвалась от брата, повернулась к Ханагаки и вытерла глаза ладонями. Она решительно подошла к нему вплотную, выглядя при этом так напряжённо, что Такемичи подумал, что сейчас отхватит леща за секреты и за расставание с Хинатой. Но Рюгуджи крепко его обняла.  — Спасибо тебе. За меня, за Кена, за Шиничиро, за всех-всех-всех. И, конечно же, за Майки. Спасибо, что не оставил его.  Такемичи неуверенно улыбнулся, глядя на Майки, не желая выпускать его из поля зрения. Как будто без его внимания этот придурок мог рассыпаться прямо на месте.   — Ты сказала мне присматривать за ним.  — И продолжай дальше, он у нас такой дурной. Ни на минуту нельзя оставить, вечно во что-то вляпывается.  — Я обещаю, — поклялся мужчина, глядя в чёрные глаза напротив.  Эмма отлипла от его груди и внимательно всмотрелась в его лицо.  — Ты же понимаешь, что отношения с Майки в тысячу раз сложнее, чем с Хинатой? — Я так не считаю, — подал голос Майки и обнял их обоих, зажимая Эмму между собой и Такемучи. — Женщины сложные существа, у них цикл, головные боли, вечные претензии, завышенные требования и придуманные обиды, а мне много не надо. Такемучи, мой Бабу, парочка рыбок с бобовой пастой, и я счастлив.  — О, ну, конечно, — проворчала Ргуджи, — быть натуралом, ухаживать за женщиной, жениться на ней и взять за неё и за вашу семью ответственность — это же так тяжело. Ваше Высочество не для этого родился.  — Я понимаю, о чём ты, Эмма, — прервал их спор Ханагаки. — Хотел бы я сказать, что если бы не прыжки во времени, я бы мог жить с Хинатой, как любой другой мужчина на моём месте, но это будет ложью. В том мире, из которого я пришёл, мы расстались. Мы расставались во всех мирах по разным причинам: где-то она бросала меня, где-то я бросал её. Я думал, что если исправлю обстоятельства, то у нас всё сложится, но вот я здесь, и мы снова не вместе. Прозвучит прозаично, но, наверное, такая у нас судьба, идти разными дорогами.  — Значит, твоя судьба — это Майки? — Ну, знаешь ли, звучит слишком по-пидорски, — натянуто улыбнулся Такемичи. — Но, видимо, так и есть. Никогда не мечтал о том, чтобы стать геем.  — Ты не гей, Такемучи, тебе нравятся женщины и я. Мне нравятся сасные тёлки, но встречаться я хочу только с тобой. А геям нравятся только мужики, понял разницу? — Да, теперь я чувствую себя гораздо легче, — съязвил Такемичи.  Эмма хихикнула.  — Вы оба такие смешные. Даже не могу на вас злиться из-за того, что моя Хина страдала по вашей вине.  Такемичи сделал виноватое лицо и отстранился от объятий, как будто не имел права радоваться и наслаждаться отношениями с Манджиро, пока где-то там жила Хината с разбитым сердцем.  — Она в порядке? Эмма немного помолчала, разглядывая Такемичи. Майки тоже смотрел на него, всё ещё обнимая сестру со спины. Они не были похожи друг на друга, но выражения лиц у них были одинаково задумчивыми и оценивающими.  — А какой ответ ты бы хотел услышать? Что у неё всё хорошо, и она рада, что вы расстались? Или что она скучает по тебе и до сих пор не может простить за то, что ты обманывал её двенадцать лет? Конечно, они оба знали, что великодушная Тачибана Хината не могла не простить грешного Ханагаки Такемичи.  — Честный.  — Она в порядке, о тебе мы вообще больше не говорим.  Такемичи чуть улыбнулся.  — Я рад это слышать. Я не был для неё идеальным парнем, но она правда дорога мне. И я желаю ей счастья.  — Ты хороший, Такемичи, и Хина не держит на тебя зла. Но я всё равно хочу дать тебе за неё пощёчину. Как ты мог водить её за нос столько лет? Тебя спасает только то, что ты к ней не притронулся.  — Нет, — Майки прижал сестру к себе. — Не бей моего Такемучи. Он только и ждёт того, чтобы его кто-нибудь ударил. Лучше отлупи меня.  — Ну уж нет. Я к вам обоим притрагиваться даже не хочу, чёртовы регрессоры. Я думала, что такое только в аниме возможно.  Она выпуталась из кольца рук Майки и грозно сложила губы бантиком. Несмотря на то, что Эмма была маленькой кругленькой милашкой, она умела делать такой взгляд, от которого в животе у взрослого мужчины всё переворачивалось от нервов.  Женщина указала пальцем на пол перед собой.  — Сядьте. Оба.  Ханагаки, как выдрессированная собака, сел на колени. Сано обошёл Рюгуджи и развалился на полу, подогнув одну ногу под себя. Он расслабленно положил голову на напряжённое плечо своего человека. Из-за контраста со скованным Такемичи, Майки выглядел ещё более бессовестно.  Эмма тоже села напротив, испытывая неподдающиеся описанию чувства, когда смотрела на двоих мужчин. Её душила обида за подругу, которую бросил парень ради другого парня. Что за несправедливость?  Она чувствовала жалость от того, как много этим двоим пришлось пережить, чтобы оказаться здесь и сейчас.  И так же она была счастлива за брата, который нашёл себе пару. Манджиро был другим, и не каждый человек смог бы ужиться с ним так, как смог Такемичи. Они были так непохожи друг на друга, но при этом так гармонично существовали вместе, что представить на месте одного из них кого-то другого было попросту невозможно. Канон, мать его! Эмма вздохнула.  — Такемичи, скажи честно, почему ты ни разу не поцеловал Хину? У Такемичи остановилось дыхание, он забегал глазами по комнате.  — Не знаю.  — А если подумать? — Подсказал Майки, лёжа на его плече.  — Просто не хотелось.  — Я не приму такой ответ. Мы будем сидеть здесь, пока ты не скажешь мне правду. Ты же не думаешь, что я поверю, будто ты двенадцать лет встречался с девушкой, которую даже не хотел поцеловать?  Ханагаки молча выдохнул и опустил глаза.  — Я просто не мог.  — Почему? — Чуть мягче уточнила Эмма. — Ты же всегда любил её, даже в прошлых жизнях.  Мужчина кисло скривил губы в улыбке.  — Вот, поэтому и не мог.  — Я не понимаю. Майки, ты понимаешь? — Такемучи больно, — озвучил он то, что почувствовал, и взял Такемичи за руку.  — Сначала я просто ждал, когда она повзрослеет и станет совершеннолетней. Пусть внешне мы и одного возраста, но она же была тогда такой маленькой.  Эмма подозрительно сузила глаза.  — Погоди, сколько тебе лет? Такемичи что-то посчитал на пальцах.  — Сорок восемь будет через пол года.  — Да ты ей в отцы годишься! Вот, почему ты всегда казался слишком зрелым на фоне этих дураков.  — Я вообще-то тоже взрослый. Мне уже тридцать восемь.  — Майки, у тебя первые сорок лет детства самые тяжелые.  — Это правда, — чуть улыбнулся Такемичи.  — Ну, допустим ты действительно заботился о чести Хинаты. А после её восемнадцатилетия, м? Я не верю, что за сорок семь лет ты стал импотентом. И не вешай мне лапшу на уши, что секс существует только после свадьбы, я уже знаю, чем вы с Майки занимались вчера ночью.  Ханагаки покраснел бы, если бы не вспоминал все те неловкие моменты с Тачибаной, в которых она первая проявляла инициативу в их близости. Когда она обнимала его со спины и гладила по торсу, а он выпутывался из её объятий с нервной улыбкой и тупыми шутками. Когда она ждала поцелуя в губы, а он чмокал её в щёку и притворялся придурком. Когда она скидывала ему фото в белье, а он вместо возбуждения испытывал вину. Когда Хина серьёзно спрашивала, привлекает ли она его, как девушка, и что в их отношениях не так, а Такемичи постоянно придумывал новые отмазки, которые в конце сводились к тому, что он слишком устал на работе.  Мужчина не знал, почему Хината ждала его все эти двенадцать лет, ей приходилось ждать, несмотря на то, что они встречались (а потом она устала, и их отношения закончились). Либо Тачибана слишком сильно любила его, либо совсем не любила себя.  — Хина, моя Хина, которую я знал, с которой встречался, которая поддерживала меня там, её нет. И хотя мы были вместе в этом мире, я каждый раз с ужасом осознавал, что она другая, непохожая на себя. Я сделал её такой. Но это так же означало, что я потерял ту Хинату. Это сложно.        Сложно, потому что я не смог её защитить, ни разу не спас от смерти, которая её преследовала. Я был рядом, прямо на соседнем сидении, но я выжил, а она нет. И когда маленькая Хина-чан тянулась ко мне за поцелуем, я видел на её месте другую Хину, мёртвую, остывающую, с пустыми глазами и с кровью на губах. Я не мог её поцеловать, не мог забыть её смерть, не мог извиниться за то, что не уберёг, потому что это всё неправильно по отношению к этой Хинате. Я просто избегал её, как трус, и, как трус, не мог её отпустить. Она всегда была храбрее меня.  Они замолчали, будто поминая всех тех людей, которые умерли или остались в других временных ветках.  Майки погладил пальцем вспотевшую ладонь Такемичи.  — А со мной такого нет? Я ведь тоже умирал у тебя на руках.  Ханагаки покачал головой и прижался щекой к его макушке, немного расслабляясь.  — Это было один раз. Но на самом деле, ты единственный Майки которого я знаю по-настоящему. С остальными я был знаком от силы пол года. Что я мог знать о них? Как мог скорбеть?  — Такемучи, давай поцелуемся? Ханагаки устало закатил глаза.  — Что у тебя за привычка? — Майки, тут же я. — Напомнила Эмма.  — Не смотри, — бросил он сестре. — Мне, думаешь, было приятно делать вид, что я не замечаю, как вы с Кенчиком в дёсна сосётесь? Это твоя карма, будешь третьей лишней за то, что не поддерживаешь брата в его отношениях.  — Прекращай дуться на меня из-за этого, я же не знала о ваших обстоятельствах.  — Значит, у тебя не безусловная любовь к брату. Я твоя семья, ты всегда должна быть на моей стороне, но у тебя взыграла женская солидарность… — Майки, — Такемичи пошевелился и аккуратно запечатал на его лбу поцелуй. — Угомонись.  Эмма смутилась этого невинного проявления любви, почувствовав себя посторонней. Она не раз видела, как Такемичи укрощал её брата с самого детства. И хотя заставить Манджиро слушаться было задачей невыполнимой, он успокаивался в руках Ханагаки. Страдал ли он приступами гнева, меланхолии или хуйни, рядом с Такемичи всё это сглаживалось.  Женщина поднялась. — Мне нужно проверить малыша, с вами я позже закончу.  И вышла, оставив их наедине. Майки по-хулигански кекнул.  — Эмма, оказывается, такая чувствительная, если дело касается гомоебли.  — Она девушка, ты хотя бы выбирал выражения? — Она моя сестра, мне лучше знать, как с ней общаться.  Такемичи вздохнул, решив не лезть в чужие отношения.   — У меня тоже есть вопрос. Раз уж мы заговорили про Хинату, то почему ты ревновал меня к Шин-сану, но при этом спокойно относился к моим отношениям с ней? Только не напоминай мне про тот раз, когда я оставил её за три дня до нашей свадьбы и пошёл на встречу с тобой, чтобы там откинуться. У меня не складывается в голове, как ты все эти двенадцать лет, глядя на нас, спокойно принимал тот факт, что я хочу жениться на ней и быть с ней всю жизнь. Разве это не противоречит твоей концепции «своего человека»? Майки даже на мгновение не задумался, отвечая с улыбкой: — Тут всё изи-пизи, Такемучи. Ни-чан был таким же ахуенным, как я, поэтому я переживал, что он понравится тебе больше. А Тачибана никогда бы не смогла заменить меня, какие бы сильные чувства ты к ней не испытывал.  — У тебя логика с какой-то ебанцой. Ты считаешь, что Хину можно заменить, а тебя нет? А ты не думал, что я мог хотеть от неё детей? Как бы ты нарожал мне их?  Манджиро заинтересованно склонил голову к плечу.  — Ты хочешь детей? — Я привожу пример.  — Если ты хочешь детей, — задумчиво продолжил Майки, — то давай возьмём тебе суррогатную мать.  — У тебя на всё найдётся решение, да? — А ты как думал? Пока ты со мной, нет нерешаемых проблем, мы пройдём этот пиздец вместе. Ты хочешь мальчика или девочку? — Не надо мне никого, тебя одного уже дохуя.  — А я девочку. Было бы славно, если бы она была похожа на тебя.  — Блять, зачем я только спросил?