Палата №4

Пациент №369 Несмотря на прием с Валерием Александровичем и новую крупицу какой-то призрачной надежды на приятельство с Ромой, я все еще не мог избавиться от тревоги. На следующее утро я забыл дневник в комнате, а когда вернулся после утреннего душа в палату позже Ромы, мне показалось, что подушка лежит неровно. Ключевое слово – «показалось». Сначала меня накрыла волна паники со всеми ее вытекающими: руки затряслись, дыхание сбилось от пережатого горла, глаза забегали по лицу Ромы. Но тот был спокоен, можно даже сказать, как всегда безалаберен в своем поведении. Просто лежал на кровати: одна рука была закинута за голову, а другой он держал перед глазами журнал об охоте и рыбалке. Просто лежал в ожидании завтрака, а я стоял в проходе, как призрак себя самого. Я воровато прошел к кровати и сел на край, пристально изучая подушку. Она лежала, как я ее оставлял, даже новых складок не появилось. Я приподнял очки и потер переносицу, тяжело вздыхая. Если так продолжится, то подстава будет видеться мне на каждом шагу, прямо как у мужика из соседней палаты, который думал, что за ним следит КГБ, и плевать ему было, что КГБ уже почти двадцать лет как распущен. – Че маешься? – бесстрастно спросил Рома, не отрывая взгляд от текста и картинки огромного окуня. Я аж вздрогнул от неожиданности вопроса. – Просто так… – Просто так даже мухи не ебутся, – буркнул Рома и ухмыльнулся собственной шутке. Мне же было ни на грамм не весело. Я улегся на бок, подтянув колени к груди. Нащупав под подушкой нетронутый дневник, я начал думать. Внутри поселились два голоса. Тот, что отвечал за рациональность и разум, звучал как Валерий Александрович и говорил четко и размеренно. Он выдвигал довольно весомые аргументы: Роме плевать; ему неинтересно ничего, кроме его журналов; если бы он хотел, он бы прочитал дневник еще в день приезда, когда был в палате один. Но тот мерзкий шепот, которым говорила тревога, был сильнее, пронзительнее, убедительнее. Невольно я стал вспоминать все свои записи, которые никогда не перечитывал – не было нужды. Я писал не ради того, чтобы закрепить воспоминания о том, что со мной произошло, а чтобы отпустить. И это помогало, было терапией, но сейчас вдруг стало когтистым якорем, который снова утягивал меня на илистое дно собственного разума. Перед глазами опять замелькали картинки, которые не возвращались уже почти два года. Темный лес, ободранные об стволы деревьев руки, поцарапанное ветвями лицо, морозный воздух, разрывающий легкие. Паника снова подступила к горлу вместе с давно забытым вкусом чужой крови. Я едва не взвыл. Благо позвали на завтрак. Есть не хотелось, я ковырял кашу алюминиевой ложкой и смотрел на комки с тяжелой задумчивостью. Нужно было что-то делать, и все идеи казались не самыми удачными. Рассказать о приступах тревоги Валерию Александровичу означало смену курса таблеток (которые я все равно не принимал) и новые пометки в деле. А этого не хотелось, до слез не хотелось, особенно после тех самых слов о скорой свободе. Мысль зацепилась за таблетки. Может быть, снова начать их принимать? Все-таки там есть лекарства от тревожности. Я мысленно спросил это у собственного отражения в металле ложки. Лицо изогнулось – в отражении на меня посмотрел кривой и уставший человек. Так и не протолкнув в себя ничего, кроме чая, я лениво побрел вместе со всеми к окну выдачи лекарств. Проскользнувшая за завтраком мысль повисла надо мной грозовой тучей. Стоя в очереди, я кусал пересохшие губы и думал, думал, думал, но так и не додумался ни до чего дельного. Когда подошло мое время, я сделал несмелый шаг вперед. Через небольшое стеклянное окошко, которое я видел каждое утро, кинул взгляд на сонную и ни в чем не заинтересованную медсестру. – Петров, – каким-то слишком глухим и хриплым голосом бросил я, после чего женщина потянулась к лекарствам. На полках вдоль стены стояли небольшие пластиковые стаканчики, в каждом своя адовая смесь таблеток – для всех пациентов индивидуальная. Взяв стаканчик, на котором маркером выведено тусклое «Петров А.Б.», медсестра просунула его в небольшое окошко, рядом поставила стакан воды. Я взял емкость с лекарствами в руку и высыпал на вторую, в открытую ладонь. Таблеток было пять. Все разные, капсульные, белые, разноцветные. Ни одну из них я не узнавал. Помню, года три назад у меня была идея-фикс: понять, какой у меня официальный диагноз. Валерий Александрович не кололся – все-таки медицинская этичность не позволяла рассказывать пациентам такие вещи, – и в этом вопросе наши с ним хорошие отношения не играли никакой роли. Тогда я выпросил у него пару книг по психотерапии. Он отнекивался, но я убедил его, что это часть моей трудотерапии. Валерий сдался и притащил старую советскую книгу из личной коллекции. Называлась она «Руководство по психотерапии» за авторством некоего Рожнова В. Толстый увесистый томик на семьсот страниц, изданный в семидесятых. Он пах пылью, советской типографией и чем-то неуловимо родным; тем, что я чувствовал в нашем таежном домике, когда разбирал старые вещи на чердаке. Мало того, что чтение далось мне нелегко, так я еще и почти ничего не понял. Зато раздел про нейролептики и транквилизаторы запомнился мне лучше всего. Дальше дело было за малым – ипохондрия и психосоматика вышли на первый план. Каждый день я чувствовал нарастающие побочные эффекты: сонливость, повышение раздражительности, парадоксальную усталость, головные боли. Мне поменяли курс препаратов, но вместе с ними пришла бессонница. И тогда стало совсем мрачно. Выйти из палаты – да чего уж там, банально дойти до туалета – стало целым испытанием. Я лежал ночью без сна, а днем – без сил. Я пришел к выводу, что это от лекарств, и еще месяц мне понадобился на то, чтобы придумать и отработать план, который позволил бы перестать их принимать. И в условиях того контроля, которым я был окружен, это оказалось не так уж и просто. А сейчас я стоял и смотрел на таблетки, лежащие на ладони, и продолжал думать. Я так и не понял, были мои тогдашние побочки настоящими или я их себе выдумал и внушил. А вдруг не выдумал? Вдруг я снова впаду в состояние овоща – и прощай, свобода? Эта мысль, резкая, как вспышка, отмела любые сомнения. Я тут же механически проделал выверенные за два года движения: поднес ладонь ко рту, сделал вид, что закидываю таблетки внутрь, и тут же запил двумя глотками воды. Потом открыл рот, поднял язык. Медсестра лениво кивнула, убедившись, что я «проглотил» таблетки. – Следующий, – сказала она, намекая, чтобы я сваливал. Я отошел в сторону и направился обратно в палату, перед групповой терапией еще было немного времени. Рома где-то ошивался, так что я спокойно смыл таблетки в унитаз и устремился на кровать. Достал из-за пояса дневник и стал смотреть на него, будто мог испепелить, заставить исчезнуть одним взглядом. – Что же делать с тобой?.. – прошептал я в пустоту, переминая страницу обложки пальцами. Я оказался в тупике. И от тревоги избавиться, и помощи попросить, и продолжить писать я не мог. С грузом на сердце я понял, что его все-таки нужно уничтожить. Раскрыв тетрадь на середине, я отогнул скрепки пальцами и стал разъединять страницы. Потом по очереди разорвал их на длинные полоски, затем на квадраты, а в конце – на маленькие-маленькие кусочки, чтобы текст не читался даже с большим усилием и не было возможности его восстановить. Я встал и понес клочки бумаги в сторону холла в обеих руках, как дохлую мышь. Возле двери я кинул остатки дневника в большую урну, они скрылись в глубине черного пакета маленьким взрывом конфетти, ознаменовавшим мое кратковременное поражение. Что ж, дальше придется двигаться самостоятельно. Пациент №1535 В кабинете Саныча всегда воняло чем-то приторным, отчего мне постоянно хотелось морщить нос. Атмосфера здесь была совершенно иной, чем в любом другом помещении психушки: прикрытые шторы, приглушенный свет, вместо бетонных потрескавшихся стен – темно-бежевые, советского пошиба, обои, а под ногами разложился немного побитый, но относительно качественный паркет. Совершенно другой мир с более новой мебелью: дубовым шкафом в углу, деревянным столом посередине, мягким креслом напротив него и кушеткой у стены. На стенах в несколько рядов развешаны дипломы о квалификации и благодарственные письма. Ну прямо праздник тщеславия, ей Богу. Казалось бы, кабинет должен создавать атмосферу уюта и доверия, но я видел здесь лишь лицемерие. Не раз в голове возникала мысль, что Саныч тащит в свое «логово» добрую часть финансирования больницы, лишь бы покрасивее да побогаче обставить свою жопу. Единственное, что мне нравилось – на окне позади стола не было решетки. И пока Саныч толкал свои психиатрические речи, разбирая мое состояние по кусочкам, я просто смотрел поверх его головы – на серое небо и болтающуюся ветку дерева, царапающую стекло. Однажды я спросил, почему его окно не защищено, ведь это, наверное, против правил. Он ответил: «Не хочу ощущать себя вне воли». Я съязвил, что никто не хочет. Тот лишь тихо посмеялся, но мне показалось, что он злорадствовал. Уже две недели он заебывал меня своими дотошными вопросами. Я чувствовал себя школьником на самом неинтересном и бесполезном уроке: развалился в кресле, широко раздвинул ноги и немного сполз по спинке. Одна рука лежала на колене, отбивая хаотичный ритм, а вторая подпирала щеку. – Итак, давай еще раз подведем итоги. Под запись. Попробуй вспомнить, что ты чувствовал, когда все происходило, – тихо и вкрадчиво спросил Саныч. Этот вопрос звучал уже, наверное, раз в третий, просто формулировка каждый раз менялась. Я усмехнулся тому, как он боится произнести вслух напрямую: «Что ты чувствовал, когда убивал?» – Злость, – в очередной раз ответил я. – А потом? Когда все закончилось? Я поджал губы, опуская взгляд в пол и вспоминая. Намеренно соврал: – Не знаю. – Сожалеешь о случившемся? – Не знаю! – рявкнул я. – Даже о девчонке? – вдруг выпалил Саныч, будто игнорируя мои слова. Я тут же напрягся, – Я читал стенограмму допроса, – он сплел пальцы между собой, словно паук лапы, и поднес их к подбородку, – Ты утверждал, что не хотел ее убивать. Я молчал и смотрел Валерию Александровичу в глаза, в которых от прежней напускной мягкости и понимания не осталось и следа. Лишь холодный спокойный расчет, чем-то напоминающий тот, что был во взгляде у следователя. Только там он сопровождался агрессией и оскорблениями. А здесь… – В тихом омуте… – прошептал я себе под нос и покачал головой. Я так и знал, что этот Рихтер – темная лошадка. Притворяется белым и пушистым, а как предоставляется возможность – давит и манипулирует, – Все правильно. Не хотел, – сказал я уже вслух и скрестил руки на груди, – Если вы читали стенограмму, то даже знаете, как все случилось. Это не более, чем случайность. – Знаю. И даже при таких обстоятельствах ты не жалеешь? – Я ее предупреждал, – это вырвалось у меня против воли, и я тут же пожалел о сказанном. Повисла тишина. Я смотрел на Саныча, на его выпученные глаза, на подрагивающий в раздражении уголок губ. Мне почему-то было весело от того, что я его довожу, а он не может всецело показать свое отношение ко мне. Я же его пациент, ебать, а у него роль, которую нужно играть. Хотя хули там, я тоже тот еще актерище. Вынужденно. Вдруг лицо Саныча снова сладко расплылось, как мед по ложке, и он взял в руки ручку. – Очень хорошо… Замечательно … – забормотал он, записывая что-то в блокнот. Я вытянул шею, но, очевидно, с кресла не смог разобрать записи. Саныч легко, почти весело хлопнул ладонью по столу и облегченно выдохнул: – Ну что, Рома, спасибо. После сегодняшней сессии я почти уверен в твоем диагнозе, – я хотел было спросить, какой он хочет влепить, но вовремя понял, что мне это не так уж и интересно. К тому же, Саныч все равно не скажет. – И че терь? – Ничего особенного. Продолжим сеансы, введем трудотерапию, но главное… – его глаза снова блеснули тем самым холодком. Почти садистским, – основательно возьмемся за твой медикаментозный курс лечения. – Транками меня обколете? – фыркнул я, чуть больше хмурясь. – Нет, нет, что ты! – Саныч продолжал играть из себя хорошего доктора, аж руки в жесте «сдаюсь» приподнял, – Мы подберем тебе эффективное лечение, которое не будет оставлять никаких побочных эффектов, даю слово. «Слово мне твое, как безногому – ботинки», – промелькнуло у меня в голове, но озвучивать эту мысль я не стал. Кинув взгляд на часы, я с облегчением увидел, что до конца сеанса осталось всего пару минут. Дожидаться не стал – ни окончания, ни разрешения уйти, – просто встал и пошел к двери. – Надеюсь, вскоре тебе станет лучше. Гораздо лучше, – прошептал Саныч мне вслед, когда я уже положил руку на ручку двери. Я обернулся. Валерий Александрович смотрел на меня с абсолютно каменным. Даже уголки губ опустил, хотя обычно не делал этого в присутствии пациентов. Я выдержал этот взгляд и вышел из кабинета, но на душе остался неприятный отпечаток. Не доверял я этому мужику. До прогулки оставалось примерно двадцать минут, так что я направился в палату, чтобы скоротать время перед долгожданным перекуром. Тоха сидел на своей кровати, читая очередную сопливую книжку. Он заметил меня не сразу, смешно склонив растрепанную бошку к страницам и хмурясь. – Как все прошло? – спросил он, когда я привлек его внимание шумным падением на скрипучую кровать. Я на секунду замер, удивляясь вопросу. Обычно мы с Антоном не говорили, но в последние дни он вдруг начал подавать голос. – Дурак твой Рихтер, – ответил я злобно, закидывая руки за голову, – Одни и те же вопросы: «Что ты чувствуешь, Рома?», «Как ты смотришь на свой поступок, Рома?», «Ты жалеешь, Рома?», – я тянул эту шарманку, кривляя голос Саныча, и в завершение громко цокнул языком. Антон же захлопнул книгу, положил ее на колени и стал натирать свои очки. – Если он задает такие вопросы, значит, так надо, – тихо ответил Антон. Я лишь усмехнулся. – Ага, как же… Он просто хочет выбить из меня признание, что я на самом деле не жалею нихрена. Чтобы обратно в тюрягу меня упечь. – Наоборот, не жалеют именно психопаты, – парировал Антон и с важным видом водрузил очки обратно на нос, – Таких лечить и надо. – А я не псих. – Что же ты тогда тут делаешь? Этот вопрос поставил меня в тупик. Объяснять что-то, оправдываться и открывать душу перед соседом желания не было. Кто он мне, нахуй, такой? Даже обычного посвята в виде общей сиги, как с Ильдаркой, у меня с ним не было. – А ты и правда не жалеешь? – вдруг спросил Антон спустя минуту молчания. – Блять, и ты туда же, – я фыркнул, устремляя взгляд в потолок. – Понятно, – в голосе Антона послышалась какая-то странная улыбка. Я повернул голову и увидел, что он смотрит на меня снисходительным взглядом, похожим на Рихтерский. Меня это взбесило, и я резко сел. – Че те понятно? – Ничего. – Да говори уж, коли начал. – Просто… – Антон замялся, теребя корешок книги, – Ты и правда ведешь себя, как психопат. Я молча буравил его взглядом, закипая злостью. Не только на Антона, но и на всю ситуацию в целом. Мимолетно промелькнула мысль о том, что, может, в тюрьме мне было бы лучше, чем здесь. Мозги бы хоть никто не ебал. – А ты что, доктор? – Ну, не доктор, конечно. Но немного разбираюсь. – И откуда такие познания? Антон смотрел куда-то в пустоту, будто внутрь себя, даже пальцами шевелить перестал. А потом выдал тихое и безнадежное: – А ты поживи еще немного среди ненормальных – научишься определять, кто просто от пожизненного косит, а кто и правда болен. Наступила пауза. Я даже не знал, что ответить. Антон на меня не взглянул, но от выражения его лица мне стало неуютно. Я потянулся пальцами к шраму на щеке, почесал, взъерошил волосы. Курить хотелось ужасно, благо санитары позвали на прогулку. Больше Антон у меня ничего не спрашивал. Вечером, сразу после ужина, местный сброд стекался в холл, вокруг телевизора. Наша шайка-лейка, куда я попал благодаря Ильдару, по вечерам обычно с особым азартом играла в карты. Мы шли против правил больницы – играли на сигареты и жрачку. Я уже собирался пойти в холл, как в проеме возник тот самый лысый санитар, который сопровождал меня в палату в первый день. Правда в этот раз он выглядел не строго, наоборот, широко и добродушно улыбался. – Рома! – он сделал шаг вперед, оттесняя меня обратно внутрь палаты. Я насторожился. – Че тебе? – Я – Гена Вахрушев, – эта информация не дала мне абсолютно ничего, что отразилось на моем лице в виде приподнятой в вопросе брови. Тогда мужик вздохнул и добавил: – От отца твоего, ну! – А-а-а, – протянул я и хлопнул себя по лбу. Все напряжение тут же испарилось, и я улыбнулся ему в ответ. Вот уж не думал, что тот угрюмый бугай, который так безжалостно забрал мой шнурок из спортивок, окажется батиным знакомым. Мой взгляд скользнул по фигуре Генки, и я увидел в его руке черный непрозрачный пакет, – Тоха, прогуляйся ненадолго, – сказал я, не глядя в сторону Антоновой кровати. За две недели я заметил, что он никогда не принимает участие в общем досуге и всегда в свободное время кукует на своей койке. Вот и сейчас я буквально кожей чувствовал заинтересованный взгляд с его стороны. Нечего ему тут уши греть. Я услышал, как Антон вздохнул– то ли недовольно, то ли обиженно, – но встал с кровати. Его бледная фигура призраком промелькнула за спиной Гены, и тогда я по-настоящему расслабился. – Ну, – Гена прошел к моей кровати и поставил пакет на край, – Принимай. Я почти бросился к нему и сунул туда голову, с восторгом видя на дне сигареты. Да и не один блок, как я просил, а целых два. На меня накатила такая волна радости, что я едва не подскочил к потолку. – Вот уж спасибо, Геннадий, – сказал я с глубочайшим уважением, выпрямился и протянул санитару руку. Он повел плечом в жесте «да ладно, пустяки», но руку пожал. – Нужно будет что-нибудь – ты говори. Постараюсь организовать. Мы теперь со Степкой на короткой ноге, – Гена хитро ухмыльнулся и похлопал себя по нагрудному карману санитарской рубашки. Я догадался, что там пару отстеганных батей купюр. Еще раз поблагодарив, я кивнул и принялся снимать с блоков слюду, чтобы распихать пачки сигарет по матрасу и карманам. Но Генка меня отвлек: – Я тут был на складе конфискованных вещей, – он уселся на кровать рядом со мной, отчего пружины жалобно взвыли, – Это ведь твое? Он протянул руку. На его крупной мозолистой ладони лежал тот самый крестик, который у меня отобрал другой санитар почти неделю назад. – Ага… – я взял крестик одними пальцами, бережно распутывая цепочку. Я натянул его обратно на шею и спрятал под растянутым воротом футболки, – Так это ведь запрещено? – Тут много что запрещено, например – таскать пациентам контрабанду, – Генка хрипло рассмеялся и махнул рукой, – Тем более Славка – тот мужик – отобрал его у тебя больше из вредности. Ты на сотрудников, Роман, не залупайся. Они у нас злопамятные, – после он с кряхтением встал и, кивнув на прощание, покинул палату. Я снова погрузился в свой ритуал фасовки – сунул две пачки сиг в карманы спортивок, надел олимпос, сунул туда еще две, пятую укомплектовал в рукав. Пока я все это делал, вернулся Антон. Он взобрался на кровать и принял свою типичную позу съеженного комочка. Я посмотрел на него и наткнулся на изучающий любопытный взгляд. – Стучать будешь? – спросил я с опаской, но без угрозы. – Нет, зачем мне это? – тихо отозвался Тоха. – Наш человек. Лови, – я кинул в него шестой пачкой, которая спикировала ему прямо в ноги. Антон потянулся к ней и подцепил пальцами, поднося к своему лицу и разглядывая, как что-то редкое и необычное. – Не курю. – Чего это? От нервов лучше вкусных таблеточек помогает, – я усмехнулся, но Антон лишь пожал плечами, – И не пробовал даже? – Неа, – Антон грустно улыбнулся и кинул пачку обратно. Я со звонким хлопком поймал ее на лету, – У меня… не было возможности попасть в плохую компанию, чтобы научиться. – По-моему, психушка – самая плохая компания. Учись – не хочу, – я направился в коридор, не дожидаясь ответа. В холле была привычная картина: на диване и на полу возле ютились психи – овощи и неспокойные, бубнящие себе под нос и пускающие слюни. По ящику крутили один единственный канал культуры с репортажами про музеи, историческими документалками и старыми советскими фильмами, которые уже всем остопиздели. Я прошел мимо, перешагивая через чужие ноги на полу и слыша недовольные, но бессвязные возгласы. У окна за столом уже собрались мои пацаны. Ильдар что-то активно обсуждал с Серым, Колян как всегда сканировал помещение взглядом ястреба, а Макс сидел поникший, с опущенной головой. Я с грохотом притянул еще один стул от другого стола и втиснулся в свободное пространство. – О, Ромка! – Ильдар отвлекся от дискуссии и улыбнулся, потянув руки к картам. Только получив разрешающий кивок от Коляна, он взял колоду и начал тасовать, – Как раз успел к началу. – Сегодня на сиги, – скомандовал Колян, и я тут же ухмыльнулся. – А я как раз не с пустыми руками, – протянул я загадочно, привлекая внимание парней. Воровато обернувшись в сторону входа, где обычно на стуле сидел наблюдающий санитар, я убедился, что в нашу сторону не смотрят. Потом начал шарить по карманам, взглядом указывая под стол. Все всё поняли, так что передать каждому по пачке сиг не составило труда. – Это, типа, че это? – спросил Ильдар, когда ощутил в руке вес пачки. – Подгон с воли. – По какому поводу? – уточнил Колян настороженно, запихивая пачку в карман свитера своими татуированными пальцами. На среднем был криво набит перстень с белым крестом на черном фоне – означает сидящего за грабеж. На указательном – еще более кривой кинжал, обвитый змеей. Знак агрессии, жестокости и статьи за убийство. На безымянном – черный крест с тремя расходящимися от него лучами. Означает, что у его носителя было три ходки. Уроки отца о тюремных татуировках не прошли даром. Отвлекшись от очередного разглядывания наколок Коляна, я ответил, стараясь не звучать слишком наигранно: – Разве нужен повод? Этот ответ произвел фурор: Ильдар расплылся в улыбке, Серый одобрительно хлопнул по плечу, даже Макс оживился. Но самое главное – Колян кивнул. Не похвалил, не поблагодарил, не пожал руку. Просто кивнул с едва заметной искрой уважения в глазах. Мой небольшой альфа-выпад закончился успешно, и мы начали играть. Каждый раз мне было жутко непривычно играть в карты без сигарет. В СИЗО все смолили чуть ли не каждую секунду, а вокруг картежников всегда вились плотные клубы дыма. Мы отыграли пять мощных партий, и всех позвали к отбою. В палату я вернулся с чувством глубокого удовлетворения. Я лежал на спине, закинув руки за голову, и думал. День за днем я привыкал, адаптировался, завоевывал уважение и признание. Осталось только спланировать стратегию поведения с Рихтером, и тогда все будет в шоколаде. Может быть, я смогу выйти пораньше, чем через десяток лет. – Рома… – раздался шепот со стороны койки Антона. – Че? – А, это… Можно спросить? – робкий голос разрезал темноту палаты, пока я смотрел на танцующие тени ветвей дерева на потолке. – Валяй. – А откуда у тебя шрам? – А тебе какое дело? – я усмехнулся, но без особой злобы. – Интересно. – Давай баш-на-баш. Ты мне вопрос, а я тебе, – ответил я хрипло. Повисла пауза. Я слышал, как Антон тихонько дышит в темноте, будто взвешивает мое предложение. – Ладно. – Сколько ты тут уже? Тишина, последовавшая за вопросом, затянулась. Я даже подумал, что Тоха уснул или решил увильнуть, но он начал говорить почти беззвучно, отчего пришлось прислушиваться: – Я нахожусь лечении уже шесть лет. Это если считать стены этой лечебницы, – я услышал, как Антон вздыхает, будто все еще сомневаясь в решении поделиться своей историей, – И еще четыре года я наблюдался, когда был в исправительном интернате. – Ого, уже десять лет, – я присвистнул, – И что же ты такого натворил? Еще и по малолетке, – я задал этот вопрос с улыбкой и совершенно без осуждения, но Антон снова замолк. Я услышал, как он задышал не просто часто, а рвано и хрипло. – Ничего, – выдавил он из себя в темноту, – Отстань. Послышался шорох подушки, сухой всхлип и скрип кровати. Похоже, Тоха отвернулся. Я тихонько фыркнул и тоже перекатился лицом к стене. – Ты не ответил на вопрос, – почти обиженно бросил Антон глухим голосом. – В поножовщине задели. Ничего особенного. – Тот, кого ты… убил? Я прикрыл глаза, пытаясь не вспоминать. Однако ощущение холодного лезвия, впившегося в щеку, все равно скользнуло по коже. Я провел рукой по рубцу, ощупал и сглотнул, вспоминая ее глаза в этот момент. А затем и то, как через минуту они потухли. – Нет. Не тот, – мой голос прозвучал гораздо более отстраненно, чем я ожидал. Разговор потух. В груди поднялась волна тоски, которую я все это время подавлял. На суде, при задержании, в милицейском бобике и даже в СИЗО было не до этих переживаний, зато сейчас мысли сами собой закручивались в голове. Я вспоминал. Анализировал. И понимал, что Антон не совсем прав на мой счет. Да, я веду себя как психопат, которому похуй на всех. На того мужика, которого я зарезал, на родителей, на друзей, в каком-то смысле даже на себя самого. И уж лучше бы я был психопатом до самого конца, однако… Дрожащей рукой я нащупал под футболкой крестик, сжал его пальцами и поднес к губам. Я не делал этого уже давно, но слова все равно знал наизусть. Глубоко вздохнув, я беззвучно зашептал: – Успокой, Господи, душу усопшей рабы Твоея Полины и прости ей вся согрешения ее…