Prada и Пижамы

      ​В отличие от Кэролайн, выбравшей официальные гостевые апартаменты с идеально выглаженным постельным бельём, Кэссади и её девушка заняли старую комнату под самой крышей. ​С тех пор как хозяйка уехала, помещение превратилось в нечто вроде склада воспоминаний. Оно было пропитано запахом застоявшейся пыли и старой бумаги, смешанным с тонким, едва уловимым ароматом французского мыла «Лаванда», которым Кэссади пользовалась в детстве. Комната была заполнена старыми, выцветшими плакатами группы «The Smiths», коробками с винилом, в которых покоились первые издания Joy Division, и пыльными книгами, корешки которых истлели от времени. ​Там же хранилась та самая рукопись неизданного «Гарри Поттера», которую Андреа доставала, будучи на грани увольнения. ​      Девушка сидела на узкой кровати, обхватив колени. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд был мутным, словно грязное стекло в окне старого поезда. Её тело всё ещё дрожало от выброса адреналина и того ледяного, обжигающего гнева, который она испытала за столом, когда мать — Миранда — фактически устроила ей показательную публичную порку. ​Луна разместилась рядом, стараясь не нарушать пространство любимой. Она выглядела болезненно бледной, обычно острые, хищные черты лица были смяты тугой петлёй тревоги. Она осторожно, почти боязливо положила руку на плечо возлюбленной. ​— Лись? Ты в порядке? ​Кэссади вздрогнула от прикосновения, словно от слабого электрического разряда, но не отстранилась, а наоборот — слегка привалилась к тёплой ладони. ​— Я... — Голос был хриплым, как старая, заедающая пластинка. — Мне просто нужна абсолютная тишина, Луна. Не говори ни слова. Дай мне пять минут. Я не знаю, как снова начать дышать. ​— Я понимаю, — тихо ответила та. ​Она убрала руку, чтобы дать Кэссади свободу, и пересела на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Холод камня проникал сквозь тонкий свитер, но это было неважно.       Она понимала, что ей нужно время, чтобы собрать себя заново, словно разбитую вазу, после публичной экзекуции, устроенной Мирандой. ​Комната погрузилась в тяжёлую, звенящую, словно оборванная струна, тишину. Эти пять минут казались вечностью, растянутой до предела. Для Луны это молчание было болезненнее, чем крик, потому что оно отражало те три года страха и скрытности, в течение которых её девушка не могла говорить правду о них обеих. Она чувствовала, как собственное сердце сжимается до размера сухого кулака. ​Спустя пять минут, когда Кэсс всё так же смотрела в никуда, её партнёрша почувствовала, что тишина становится опасной, смертоносной. Она могла разрушить девушку окончательно, запечатать её в этом паническом ступоре. ​Луна медленно, чтобы не издать ни звука, поднялась. Она подошла к старой полке, на которой среди прочего хлама, наряду с высохшим цветком гардении, стояла компактная колонка Bose, которую она привезла ещё с первого курса в UCL.       Она включила устройство, и комнату наполнили знакомые, медленные, горько-сладкие фортепианные аккорды. Зазвучала «Hometown Glory» Адель. Музыка была подобна тёплому, утешающему дождю. ​      Кэссади медленно, словно нехотя, повернула голову. Её девушка подошла к ней, протянула руку, слегка прикоснулась к запястью, нежно потянула её с кровати. Та, всё ещё шаткая, встала. Луна притянула к себе и начала покачивать в медленном, почти колыбельном, обнимающем танце посреди заваленной комнаты. ​— Знаешь, — тихо прошептала она в волосы любимой, чувствуя запах миндального шампуня. — Когда я читала твой черновик, тот отрывок, где главная героиня стоит у моря, я вспомнила фразу из романа, который ты любишь, «Повесть о двух городах». ​Кэссади выпрямилась, удивлённо глядя на неё. Её глаза наконец сфокусировались. ​— Ты читала Диккенса? Мой черновик... «Оу»... Я думала, ты ненавидишь викторианскую классику. И то, что я пишу, не вызывает восторга... ​Луна улыбнулась, и эта улыбка была настолько искренней, что разогнала холод в комнате. ​— Мне нравится всё, что связано с тобой, Кэсс: твои книги, твои безумные идеи для рассказов, даже твоя дурацкая старая комната. Но я вспомнила фразу не оттуда, а из французского, который ты так ценишь, — из «Мадам Бовари». ​Кэссади приоткрыла рот, поражённая. «Мадам Бовари» была её тайной литературной слабостью. ​— «Если бы счастье могло быть выражено в форме, оно было бы нашим с тобой». Это же Флобер... ​— Да. «Si le bonheur prenait une forme, il serait la nôtre», — мягко закончила Луна, прижимаясь щекой к макушке. — Я думала, что это просто красивая, напыщенная фраза, пока не встретила тебя. ​Она сжала Кэссади в объятиях, зарываясь носом в волосы. ​— Вспомни, как мы сбежали на те весенние каникулы в прошлом году, как только ты сдала сессию. Наше автомобильное путешествие по пригородам Лондона. Мы ехали из Хэмпстеда через Илинг в Брайтон... Мы смеялись так сильно над тем, как ты не могла припарковать наш старый «Мини», что приходилось останавливаться на обочине, чтобы отдышаться. Мы ели дешёвую, но лучшую в мире жареную рыбу с картошкой фри в пригородном пабе «The Old Ship». Жили в абсолютно жутких, но свободных хостелах. Это были лучшие весенние каникулы в моей жизни. А ведь я была так разбита после прошлых отношений, как фарфоровая кукла, которую уронили. И тут ты. Ты просто хотела впервые попробовать взрослую жизнь, сбежать от постоянных лекций матери о будущем, её «лучшем будущем». И мы столкнулись. Случайно. В том маленьком джазовом баре «The Fiddler’s Elbow» в канун Рождества... ​Кэссади почувствовала, как по щеке катится горячая, жгучая слеза. Шумно шмыгнув носом, она ощутила, как в груди защемило настолько сильно, что отдельные фразы тяжело выплескивались. ​— В Рождество... — прохрипела она, её голос срывался на всхлип. — Я и не думала об этом. Это был наш первый подарок... ​— Я никогда не думала, что умею так любить. Я не знала, что можно найти человека настолько близкого мне, настолько родную душу. — Луна отстранилась и подняла подбородок Кэссади. Её глаза сияли тёплым золотом. — Послушай меня, Лись. Мне плевать, примет ли меня твоя мать. Мне плевать на то, что это будет не лучшее Рождество для всего мира. Но это самое значимое Рождество в моей жизни, потому что я рядом с тобой. Потому что ты все три года выбирала меня и продолжаешь это делать. ​Кэссади больше не могла сдерживаться. Она зарыдала громко и обняла свою девушку с такой силой, словно боялась, что та исчезнет. Слёзы текли по щекам, но та лишь крепче прижимала её, позволяя выпустить весь гнев и боль. ​— Я не знаю, за что мне так повезло с тобой, — прошептала она отрывисто. — Ты — самый большой мой подарок. И есть... мой «дом». ​Музыка Адель затихла, но они продолжали стоять, качаясь. Луна опустила ладони на лицо Кэссади. Пальцы нежно стёрли мокрые дорожки слёз. Она подалась вперёд, и их губы встретились. Это был поцелуй, полный клятвы «быть вместе, что бы ни было» и облегчения. Это было единственное, что имело значение под пыльной крышей, полной забытых воспоминаний.

***

      ​Кэролайн ворвалась в свою бывшую комнату, которая теперь функционировала как гостевые апартаменты. Она захлопнула за собой дверь с такой силой, что хрустальная ваза на комоде подпрыгнула. Сбросила с себя кардиган цвета шампань, который упал на идеально выглаженный ковёр, и подошла к окну, обхватив себя руками. ​Натаниэль вошёл следом, медленно поднял вещь и аккуратно повесил её. ​— Кэролайн, тебе нужно... ​— Не надо! Не говори, что я должна успокоиться! — резко оборвала она. Ярость буквально выжигала её. — Как она посмела так сказать мне? О моём выборе, о тебе! А потом… потом она просто уничтожила Кэсс! На глазах у всех! ​Она, наконец, обернулась. Её глаза горели чистым гневом. ​— Она даже не удивилась насчёт Луны, она просто переключила это в режим «критики некомпетентности». И Кэсс... она даже не плакала, Натаниэль, она просто тряслась. Я видела. Это было хуже, чем слёзы. А я сидела за столом и позволяла ей судить нас обеих, как будто мы просто её неудачные проекты! Я так зла, я хочу просто... крушить всё. ​Мужчина подошёл и взял её за руки. Они были сжаты в кулаки. ​— Я понимаю, Кэри. Ты поступила правильно, когда увела нас оттуда. ​Сестра Кэссади выдернула руки и начала ходить по комнате. ​— А знаешь, что хуже всего? Что она не отступится. Она будет нападать на тебя, пока ты либо не докажешь ей свою ценность, либо не сбежишь. Она уверена, что я сделала «недостаточно стратегически верный выбор». ​Натаниэль подошёл ближе. В его голосе прозвучала тихая, но глубокая тревога. ​— Я не сомневаюсь в тебе. Но... ты уверена, что я стою этого? Миссис Пристли не уверена, что я смогу обеспечить твою жизнь на том уровне, к которому ты привыкла. Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради меня, Кэролайн. Ты уверена, что хочешь выйти за меня? ​Она не ответила сразу. Подойдя к нему, девушка почувствовала, как гнев сменился болью. ​— Ты говоришь, что можешь испортить мне жизнь? Натаниэль, моя мать уже испортила мне жизнь, научив меня бояться всего, что она не контролирует. Ты — моя жизнь. Но Кэссади... Я должна была понять. Я должна была защитить её! И теперь она просто взяла и взорвала всё. Я боюсь за них. ​Он мягко погладил её по спине. ​— Давай не будем волноваться за то, что сделает миссис Пристли, а будем волноваться за то, что сделаем мы. Ты помнишь, зачем мы создали «Стратегический блок»? ​Кэролайн впервые за вечер слегка улыбнулась сквозь слёзы. ​— Чтобы разделить проблему на три части: факт, эмоция, следующий шаг. ​— Именно. Итак, факт первый. Твоя мать публично унизила нас и твою сестру за день до Рождества. Эмоция? ​— Гнев. Стыд. И страх за Кэсс. ​— Хорошо. Теперь самое важное. Следующий шаг. — Он поцеловал её в ладонь. — Мы не можем изменить твою маму. Но мы можем кое-что сделать. Мы дадим им полчаса, чтобы они пришли в себя. А потом я пойду наверх, к чердачной комнате, и принесу им плед и горячий шоколад. Ты пойдёшь со мной. Согласна? ​— Согласна, — прошептала она. — Я люблю тебя, Натаниэль. Ты единственный, кто чинит мою жизнь. ​

***

      ​Андреа еле слышно закрыла дверь в комнату Офелии, которая наконец-то уснула. Собрав волю в кулак, она направилась вниз. Она рванула ручку дубовой двери на себя, не дожидаясь приглашения, и вошла. ​Миранда сидела за столом, подсвеченная мертвенно-холодным светом экрана. ​— Я занята, Андреа, — выплюнула она, не отрываясь от монитора. — Финансовый отчёт по Азии. Если ты пришла поговорить о моих дочерях, можешь вернуться обратно. ​— Нет, — голос Андреа прозвучал низко, угрожающе. — Я пришла поговорить о твоей слепоте. ​Миранда вскинула голову. В её глазах полыхнула ярость. ​— Я не потерплю упрёков! Они обе проявили чудовищную некомпетентность в принятии жизненно важных решений, это... ​— Не смей переводить это на работу! — крик Андреа разорвал тишину, как выстрел. Она шагнула к столу, её лицо горело от гнева. — «Подиум» — это глянцевая бумага, Миранда! А это — твои дети! Ты сидишь здесь, пересчитываешь прибыли, пока твои дочери дрожат от страха, который ты же и создала! ​Миранда судорожно схватила телефон. ​— Немедленно соедини меня с Селин! В отчёте ошибка, в слове «финансовый» две «н»! Чёрт бы вас всех... ​Андреа вырвала трубку из её рук и с грохотом швырнула её обратно. ​— Селин спит! Не смей трогать ассистентку только потому, что ты не в силах контролировать свою семью! Ты боишься, Миранда! Ты в ужасе от того, что они тебя не слушаются! ​Миранда замерла, её маска идеального руководителя осыпалась. Губы женщины побелели и мелко дрожали. ​— Я защищаю их от ошибок... — прошипела она, и этот шёпот был страшнее крика. ​— Защищаешь? — голос Андреа внезапно упал, стал гортанным, вибрирующим. Она подалась вперёд, её зрачки были расширены. — Ты говоришь о жизненно важных решениях? Ты, которая судит их, не имея на это права? — Ты ещё не знаешь, как выглядит настоящее разочарование в собственном ребёнке.— выпалила Миранда. ​— Я безусловно люблю свою дочь! — голос Энди снова взлетел вверх, наполняя комнату силой. — И мне будет плевать на её банковский счёт, если её глаза будут сиять так, как сегодня у Кэссади! ​— Счастье не оплатит счета! Ты говоришь как наивная дура — выкрикнула Миранда с отчаянием. ​— А ты говоришь как циник, который сам до смерти боится быть счастливым! — Андреа почти сорвалась на крик, её грудь бурно вздымалась. — Ты судишь Луну, ты судишь Натаниэля... Но скажи мне... — она сделала паузу, голос стал опасно тихим. — Наши с тобой отношения... наши чувства... Это тоже был твой «стратегически верный выбор»? ​Миранда вздрогнула, её плечи поникли. ​— Мы украли у себя десять лет! — продолжала Андреа, и теперь её голос дрожал от слёз и ярости. — Десять лет вранья! Потому что ты боялась, что мир скажет: «Миранда Пристли совершила ошибку».Потому что я боялась признать очевидное и сказать тебе правду... Наша любовь была грёбаным скандалом! Но мы вместе! Потому что мы люди, Миранда! Мы живые! А ты хочешь превратить дочерей в манекены из своей витрины! ​Она замолчала, тяжело дыша. ​— Вспомни Найджела. Жак был никем, поваром с долгами. Но они отцы, они счастливы! А ты разрушила этот вечер, потому что они не вписались в твой график. Ты думаешь, почему Кэссади пряталась три года? Потому что ты — её главный кошмар! ​Миранда словно уменьшилась в размерах. По её бледным щекам, прорезая слой дорогой косметики, потекли две горячие, одинокие слёзы. Она попыталась закрыться рукой, но Андреа не позволила ей спрятаться. Она мгновенно обошла стол. Гнев ушёл, оставив лишь горькую нежность. Андреа взяла салфетку и, прижав Миранду к себе, стёрла следы слабости. ​— Не надо... — выдохнула Миранда надтреснутым голосом. ​— Я понимаю, что тебе больно, как никто понимаю — прошептала Андреа, её пальцы теперь невесомо успокаивали. — Ты боишься потерять контроль. Но ты отдаляешь их, когда судишь. Пообещай мне. Просто попробуй увидеть их счастливыми. Ради этого, первого важного для нас события. ​Миранда закрыла глаза. Её пальцы впились в запястья Андреа до синяков — это было единственное, что удерживало её от падения. ​— Я... я попробую, Андреа, — выдохнула она в тишину. ​Они поднялись по лестнице, держась за руки. Завтрашний день не обещал лёгкого перемирия, но они впервые ложились спать, зная, что вдвоём они справятся.

​«Рождество не приходит, чтобы принести нам подарки, которые мы ждали. Оно приходит, чтобы разрушить идеальный порядок, который мы создали, и подарить нам то, в чем мы отчаянно нуждались.»