Цена искупления

Ночь после Астрономической башни превратилась в лихорадочный бред для обоих. Гермиона сидела у камина в гостиной Гриффиндора, обняв колени так крепко, словно пыталась удержать внутри разрывающееся сердце. В голове набатом стучали его слова: «Одержимость, порождённая ритуалом». Она знала — знала каждой клеточкой тела, — что это ложь. Магия могла усилить чувства, могла создать резонанс, но она не могла выдумать ту нежность, с которой он заправил её прядь за ухо, и ту неистовую, почти животную тоску, что сквозила в каждом его движении, в каждом вздохе, в каждом дрожащем касании. Он просто трус. Слишком напуганный тем, что кто-то может стать его ахиллесовой пятой, его единственной слабостью — и одновременно единственным спасением. Тем временем в подземельях Слизерина Драко сидел на полу своей спальни, прислонившись спиной к холодному камню, который, казалось, впитывал всё тепло из его тела. Бутылка огневиски стояла рядом, нетронутая — хмель выветрился в ту секунду, когда он почувствовал вкус её губ, и с тех пор не возвращался. Его трясло. Не от холода подземелий, а от осознания того, как легко он мог сдаться. Как сильно, до боли в груди, до судорог в пальцах, он хотел запереть дверь башни и никогда её не выпускать. «Уизли… Поттер… Нотт…» — имена её близких слетали с его губ как проклятия, как яд, который он сам себе вливал в горло. Он действительно желал ей безопасности, но сама мысль о том, что её будет касаться кто-то другой — держать за руку, заправлять прядь, целовать так, как он только что целовал, — вызывала в нём вспышки стихийной, неконтролируемой магии. Стены вокруг дрожали, лампы мигали, а в груди разрасталась чёрная дыра. — Я выжгу это из себя, — прохрипел он, глядя на свои ладони, которые всё ещё помнили тепло её лица, её щёк, её губ. — Клянусь, я выжгу это. Эта ночь стала для обоих бесконечным марафоном мыслей, где каждый виток приводил к одному и тому же лицу. Сон не принёс облегчения, а лишь превратил реальность в вязкий, лихорадочный бред. Но когда первые лучи холодного, безжалостного рассвета коснулись окон замка, им обоим пришлось нацепить привычную броню. Для Малфоя это была ледяная маска аристократического безразличия, за которой он прятал кровоточащую рану. Для Гермионы — безупречный вид строгой старосты, хотя внутри всё кричало и разрывалось. Но за этим фасадом скрывалась война, исход которой был неясен даже им самим. Утро было серым и промозглым. Гермиона спустилась к завтраку последней, тщательно замаскировав синяки под глазами чарами. Она выглядела безупречно — строгая староста, готовая к новому дню, — но каждый шаг отдавался болью в груди. Когда она вошла в зал, её взгляд невольно метнулся к слизеринскому столу. Малфой сидел на своём обычном месте. Он выглядел так, будто вчерашнего срыва и пьянства не существовало: идеально отглаженная мантия, безупречная укладка, ледяное, почти мертвенное выражение лица. Он даже не поднял головы, когда она прошла мимо. Рядом с ним Тео и Блейз вели негромкий разговор, но Малфой в нём не участвовал, методично разрезая свой тост, словно это была сложнейшая хирургическая операция, а не завтрак. — Гермиона, ты в порядке? — Рон коснулся её плеча, пододвигая тарелку с яичницей. — Ты бледная как привидение. Опять полночи в библиотеке? — Просто не выспалась, Рон, — ответила она, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка вышла вымученной и горькой. — Много отчётов для Макгонагалл. В этот момент её взгляд встретился со взглядом Тео. Нотт смотрел на неё долго, проницательно, почти с болью, а затем едва заметно кивнул в сторону Малфоя. В этом жесте было предупреждение, сочувствие и что-то ещё — тяжёлое понимание, что их друг медленно, но верно разрушает себя собственными руками. Драко вдруг резко встал, не доев завтрак. Он прошёл мимо гриффиндорского стола, и на мгновение Гермионе показалось, что он замедлил шаг. Поток холодного воздуха от его мантии коснулся её щеки, как лезвие, но он даже не скользнул по ней взглядом. «Долг закрыт», — эхом отозвалось в её голове, и это эхо резало глубже любого проклятия. Гермиона сжала вилку так сильно, что пальцы побелели. Она смотрела в спину удаляющемуся Малфою, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, смешанный с горькой, почти невыносимой обидой. «Хорошо, Малфой. Мы поиграем в эту игру. Но если ты думаешь, что можешь просто вычеркнуть меня из уравнения, ты плохо учил теорию». Блейз Забини проводил друга долгим, оценивающим взглядом, приподняв одну бровь. — Опять включил режим лорда в изгнании? — негромко хмыкнул он, лениво помешивая свой кофе. — У нашего Драко сегодня явный переизбыток драматизма. Тео Нотт ничего не ответил, но его губы сжались в тонкую линию. Он перевёл взгляд на Гермиону. В его глазах отразилось нечто похожее на досаду: он явно не одобрял методы, которыми Малфой решил «защищать» её, и эта досада была почти осязаемой. Гриффиндорцы, разумеется, не остались в стороне. — Смотрите-ка на него, — фыркнул Симус, толкнув Дина в бок. — Малфой сегодня такой важный, будто он лично изобрёл способ превращать свинец в золото. Видали, как мимо прошёл? Словно мы тут все — дементоры, портящие ему аппетит. — Да ладно тебе, Симус, — отозвался Дин, косясь на Гермиону. — После того, что Гринграсс устроила, я бы на его месте тоже не горел желанием общаться. Говорят, она пыталась его проклясть прямо на глазах у старост. — Туда ему и дорога, — пробормотал Рон, набивая рот тостом, но в его голосе уже не было былой злобы, скорее привычное ворчание, смешанное с усталостью. — Вечно вокруг него какие-то проблемы. Гермиона лишь качнула головой, не в силах произнести ни слова. Её горло сжималось от невысказанной боли. Остаток завтрака прошёл как в тумане. Гермиона механически отвечала на расспросы Рона, но все её мысли были сосредоточены на одном: Малфой не просто закрылся — он заживо хоронил себя в своих убеждениях о «яде» и «долге». Она чувствовала на себе сочувственные взгляды Гарри и видела, как Тео и Блейз переглядываются, явно обеспокоенные состоянием своего друга, который даже в кругу «своих» стал напоминать тень самого себя — бледную, холодную и одинокую. Первым уроком в расписании значилось Зельеварение. Слизнорт, пребывавший в особенно приподнятом настроении после вчерашнего отъезда Астории Гринграсс, решил, что сегодня лучший день для «укрепления межфакультетских связей». Гермиона сама слышала, как когтевранцы шептались в коридорах, что Астория Гринграсс пыталась применить одно из Непростительных заклятий, а Малфой, якобы, отразил его голыми руками, продемонстрировав какую-то тёмную родовую магию. Слизеринцы же, напротив, судачили о том, что Гринграсс была лишь марионеткой в руках своих родителей, которые хотели силой втащить Малфоя под венец, чтобы спасти свои активы. Кто-то и вовсе уверял, что Грейнджер вмешалась в последний момент и закрыла Малфоя собой. Каждая новая версия была безумнее предыдущей, но в одном все сходились: Гринграссы опозорены, а Драко Малфой окончательно превратился в изгоя, опасного даже для «своих». — Сегодня, мои дорогие, мы будем работать в смешанных парах! — провозгласил Слизнорт, лучезарно улыбаясь. — Мистер Поттер, присаживайтесь к мистеру Забини. Мистер Уизли — к мистеру Нотту. А вы, мисс Грейнджер… полагаю, мисс Паркинсон не будет против вашей компании? Панси, сидевшая за вторым столом, лишь едва заметно повела плечом, освобождая место. Гермиона глубоко вздохнула и направилась к ней, чувствуя на себе тяжёлый, колючий взгляд серых глаз с противоположного конца кабинета. Малфой снова был в паре с Невиллом, и его лицо выражало высшую степень отстранённости, словно всё происходящее в лаборатории было ниже его достоинства — и одновременно причиняло ему невыносимую боль. Разложив ингредиенты, Гермиона приготовилась к колкостям, но Панси, вопреки ожиданиям, молчала, сосредоточенно нарезая корень мандрагоры. Наконец, когда Слизнорт отошёл к другому столу, Паркинсон негромко заговорила: — Слышала, Гринграсс уже покинула замок? — небрежно бросила Панси, не поднимая глаз от разделочной доски. В её голосе не было привычного яда, скорее странное, почти деловое дружелюбие, смешанное с усталым презрением. — Да, вчера вечером, — ответила Гермиона, осторожно помешивая зелье. — Макгонагалл лично проследила за её отъездом. — Идиотка, — выдохнула Паркинсон, и на её губах промелькнула тень презрения, почти жалости. — Своей выходкой она поставила жирный крест на своём будущем. Одно дело — интриги, и совсем другое — попытка отравить главу рода. Теперь ни одна приличная семья в Британии не примет её в свой дом. Она опозорена. Её единственная перспектива теперь — какой-нибудь обедневший вдовец на задворках Европы. Гермиона замерла, глядя на то, как пар от котла окутывает лицо Панси. — Ты говоришь о замужестве так, будто это… сделка или приговор, — тихо произнесла Гермиона, чувствуя, как внутри закипает возмущение и боль. — Астория совершила ужасный поступок, она едва не убила Малфоя. Но неужели тебя волнует только то, что она не сможет выйти замуж? Панси наконец подняла взгляд. Её тёмные глаза смотрели на Гермиону с лёгким оттенком превосходства, смешанного с горьким, почти трагическим пониманием. — Грейнджер, ты — маглорождённая, к тому же героиня войны, и ты можешь выйти замуж хоть за садового гнома, если тебе так захочется. Весь мир будет тебе аплодировать. Но для нас… — она обвела взглядом слизеринскую часть класса, — для чистокровных, это не любовь. Это выживание. Мы — носители крови, капиталов и титулов. Помолвка — это страховка. Нам с колыбели вбивают в голову, что наше «я» не имеет значения, если оно идёт вразрез с интересами семьи. — Но это же дикость! Чёртово средневековье, — Гермиона почувствовала, как внутри закипает возмущение, смешанное с жалостью. — Жить с человеком, которого ты не любишь, просто ради фамилии на гербе? Малфой… он тоже был готов на это? Панси усмехнулась, возвращаясь к ингредиентам, но в этой усмешке не было радости — только усталость. — Драко был готов на всё, чтобы спасти то, что осталось от поместья и чести матери. Любовь для таких, как мы — это непозволительная роскошь. Она делает нас уязвимыми. Посмотри на него сейчас, — она едва заметно кивнула в сторону Малфоя, который на другом конце кабинета в паре с Невиллом выглядел как живая статуя, застывшая от внутренней боли. — Он вышвырнул Асторию не потому, что не любил её. Он вышвырнул её, потому что она нарушила правила игры. Панси на мгновение замолчала, а затем добавила тише, так, чтобы слышала только Гермиона: — Ты не понимаешь, почему нам это так важно. А я не понимаю, как ты можешь верить в то, что чувства могут перевесить века традиций. Малфой — не просто парень. Он — наследник. И он никогда не позволит себе разрушить свою жизнь ради… — она запнулась, подбирая слово, — ради чего-то настолько эфемерного, как гриффиндорская влюблённость. Гермиона почувствовала, как слова Панси холодным осадком оседают на душе. Она вспомнила вчерашний поцелуй — в нём не было ничего «эфемерного». В нём была вся тяжесть мира, который Драко пытался защитить от неё же самой. Весь остаток урока она провела в меланхоличном оцепенении, а после — бродила по замку, пытаясь переварить услышанное. Ей нужно было подтверждение или опровержение этой жестокой логики «выживания родов», и единственным, к кому она могла обратиться, был Теодор Нотт. Он не строил из себя мученика и не пытался её оттолкнуть. Тео нашёл её сам. Они уединились в тихом крыле у аудиторий младшекурсников, где в это время почти не бывало студентов. Тем временем Драко, чьё самообладание после бессонной ночи держалось на честном слове, не находил себе места. Стены подземелий, пропитанные сыростью и запахом разочарования, казались ему клеткой. Ему нужно было движение, нужен был холодный воздух, но больше всего ему нужно было убедиться, что его план по «спасению» Грейнджер работает — даже если это знание будет выжигать его изнутри, как кислота. Он медленно шёл по коридору, ведущему к классам младшекурсников. Он искал тишины, но наткнулся на то, что сам же и спровоцировал. Гермиона и Тео сидели на подоконнике в глубокой нише. Между ними лежали свитки, и в неярком свете магических ламп они выглядели как идеальная картина: двое интеллектуалов, погружённых в общую тайну. Тео что-то тихо говорил, а Гермиона слушала его, чуть склонив голову к плечу. В её позе не было того напряжения, которое всегда сковывало её рядом с Малфоем. С Тео ей было легко — и это «легко» резало Драко глубже любого заклятия. Драко остановился в тени, чувствуя, как в груди разливается ледяной, почти невыносимый холод. Это было его рук дело. Он сам вчера на башне выкрикнул имя Нотта в списке тех, кто мог бы составить её «счастливое будущее». И теперь, видя их вместе, он чувствовал, как его собственное сердце медленно превращается в пепел. — Вижу, ты быстро следуешь советам, Грейнджер, — голос Драко прозвучал сухо, почти безжизненно, но в нём дрожала едва уловимая боль. Они обернулись. В глазах Гермионы на мгновение вспыхнула надежда, но тут же погасла, сменившись ледяным спокойствием. Она не убрала руку с пергамента, который они изучали вместе с Тео. — Я помогаю разобраться Тео с эссе по Защите от Тёмных Искусств, — ответила она ровным голосом, хотя кончики её пальцев, лежащие на пергаменте, едва заметно дрожали. — Раз уж ты решил, что мне лучше держаться от тебя подальше, я нашла того, кто не считает моё присутствие «ядом» и готов тратить время на разбор классификации проклятий. Драко перевёл взгляд на Нотта. Тео смотрел на него прямо, без вызова, но с какой-то тяжёлой, взрослой серьёзностью. Он не оправдывался. Он принимал ту эстафету, которую Малфой сам бросил ему под ноги, когда в приступе отчаяния велел ей искать кого-то «достойного». — Мы разбираем тему контрзаклятий при стихийных выбросах, Драко, — тихо сказал Тео, закрывая учебник, словно давая понять, что их разговор окончен. — Гермиона считает, что теоретическая база в учебнике слишком поверхностна для… некоторых практических случаев. Малфой почувствовал, как внутри всё сжимается до боли. Он прекрасно понял, на что намекает Тео. Она не просто делала домашнее задание — она всё ещё искала способ помочь ему справиться с его нестабильной магией, прикрываясь академическим интересом. Она не сдавалась, даже когда он сам выставил её за дверь. — Похвальное рвение, — Малфой криво усмехнулся, хотя внутри него всё кричало от боли и ревности. — Что ж, Тео… я всегда знал, что из тебя выйдет лучший… чем из меня. У тебя хватит терпения на её нравоучения и её… — он запнулся, глядя на Гермиону, — её невыносимое благородство. Он намеренно выделил слово «благородство», вкладывая в него всю ту горечь, которую испытывал, чувствуя себя недостойным её внимания. — Драко, прекрати, — Гермиона встала, и её голос дрогнул от сдерживаемого гнева и боли. — Ты сам этого хотел. Ты сам сказал, что я должна найти кого-то другого. Так почему ты сейчас выглядишь так, будто хочешь проклясть нас обоих за обычное обсуждение параграфа? Малфой сделал шаг назад, в тень. Он заставил себя улыбнуться — той самой пустой, аристократичной улыбкой, которой он встречал пожирателей смерти в своём доме. — Я выгляжу удовлетворённым, Грейнджер. Мой план работает. Тео — прекрасная партия. Куда лучше, чем Уизли или Поттер. — Ты чудовище, Малфой, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы, которые она тут же смахнула яростным движением. — Ты действительно думаешь, что людей можно переставлять как фигуры на доске. — В этом и заключается суть моего воспитания, — отрезал он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что даже Тео на мгновение отвёл взгляд. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя на своей спине их взгляды. Когда он отошёл на достаточное расстояние, Тео догнал его и резко схватил за плечо, разворачивая к себе. — Ты ведь именно этого добиваешься? — прошипел Нотт, и в его глазах полыхала смесь ярости и жалости. — Ты буквально толкаешь её ко мне, Драко. Зачем? Чтобы иметь повод ненавидеть себя ещё больше? Малфой сбросил его руку и посмотрел на друга взглядом, в котором Тео впервые увидел не гордость, а бездонное, рвущее душу отчаяние. — Потому что я знаю, что ты не причинишь ей вреда, — выдохнул Малфой, и его голос сорвался, обнажая ту самую «червоточину», которую он так старательно прятал. — И потому что я знаю, что ты — тот, кто ещё может спастись. Береги её, Тео. Если я увижу на её лице хотя бы одну тень боли из-за тебя… я забуду, что мы друзья. Тео замер на мгновение, переваривая эту горькую, почти безумную жертвенность. Его взгляд похолодел, а на губах появилась жёсткая, нехарактерная для него усмешка. Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Драко. — Значит, это официальное отречение? — негромко спросил Нотт, и в его голосе прозвучал металл. — Что ж, Драко. Если ты выбросил это сокровище в мусор только потому, что испугался собственной тени, не удивляйся, что я решил его подобрать. Но помни: я не ты. Я не собираюсь играть в благородного мученика и возвращать её тебе, когда ты внезапно передумаешь. Малфой дёрнулся, словно от пощёчины. Челюсти его сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он ничего не ответил — просто развернулся и быстро зашагал прочь, скрываясь в густой тени коридора. Каждое слово Тео засело в его сознании калёной иглой, подтверждая худшее: он действительно теряет её. По собственному желанию. Гермиона и Тео всё ещё стояли в коридоре, глядя вслед ушедшему Драко, когда из густых теней, окружавших доспехи, вальяжно вышел Блейз Забини. Он выглядел так, будто всё это время был частью декораций, и на его лице блуждала та самая невыносимо самодовольная улыбка, которая обычно означала, что у него созрел очередной план. — Ну и зрелище, — протянул он, подходя к ним. — Наш Драко в роли трагического мученика. Хотя, если честно, он ведёт себя как обыкновенная белобрысая задница. Тео фыркнул, наконец расслабляя плечи. — Ты всё слышал, Блейз? — Я слышал достаточно, чтобы понять: у Драко окончательно поехала крыша на почве самопожертвования, — Забини встал рядом с Гермионой и по-дружески положил руку ей на плечо, чуть сжав его в знак поддержки. — Грейнджер, ты слишком серьёзна. — Он лукаво прищурился, переводя взгляд с Тео на Гермиону. — Слушайте, у нас там внизу намечается великое празднование «освобождения от Гринграсс». Грейнджер, почему бы тебе не присоединиться к нам? Гермиона изумлённо вскинула брови. — Блейз, я же префект! — по привычке отозвалась она, выпрямляясь. — Любые посиделки с алкоголем в гостиных после отбоя строго под запретом. Я должна буду выписать взыскания всему вашему факультету. Забини расхохотался, его смех эхом раскатился по пустому переходу. Он чуть сильнее сжал её плечо, наклоняясь к самому её уху. — Ты просто придёшь «с инспекцией», — прошептал он заговорщицким тоном. — Мы даже нальём тебе инспекционный кубок. Самый лучший, из личных запасов моей матери. Ну же, Грейнджер, покажи, что у гриффиндорцев есть не только кодекс чести, но и чувство юмора. К тому же, инспектор должен лично убедиться, что виновник торжества не нарушает общественный порядок своей кислой миной. Гермиона на мгновение замялась. Идея казалась безумной — префект Гриффиндора в логове змей в самый разгар пьянки. Но мысль о том, чтобы увидеть лицо Драко, когда она войдёт в его гостиную не как спасительница, а как «инспектор», оказалась слишком заманчивой — и слишком болезненно-сладкой. — Хорошо, Забини, — она наконец слабо улыбнулась, и в её глазах промелькнул тот самый огонёк озорства, который так ценили Фред и Джордж. — Ждите на инспекцию. Но если я увижу хоть одну драку, я сниму со Слизерина столько баллов, что вы уйдёте в минус до конца века. — Договорились, — Блейз галантно поклонился, отступая назад. На его лице играла торжествующая улыбка человека, который только что удачно подбросил окурки в пороховой погреб. — Пойду распоряжусь насчёт кубка. Тео, не задерживай «инспектора». Когда слизеринцы скрылись за поворотом, Гермиона ещё несколько минут стояла в тишине, прижав холодные ладони к горящим щекам. Слова Тео о «сокровище в мусоре» всё ещё звенели в ушах, смешиваясь с образом отчаявшегося Малфоя. Она чувствовала себя так, словно её только что разыграли в карты, и самое ужасное было в том, что Малфой сам сдал эту партию, а Гермиона на это лишь молча смотрела. Ей нужно было выдохнуть. Нужно было почувствовать под ногами родную землю, прежде чем совершить этот прыжок в неизвестность — в гостиную врага. Вернувшись в башню Гриффиндора, Гермиона обнаружила, что в гостиной почти никого не осталось. Лишь в глубоком кресле у самого огня сидел Гарри, задумчиво вертя в руках снитч. Золотые крылышки механически трепетали, отражая всполохи пламени, и этот звук — тонкий, металлический — был единственным, что нарушало уютную тишину факультетского дома. — Ты поздно, — негромко сказал он, не оборачиваясь. — Я уже начал думать, не заперли ли тебя в одном из тех тайных классов, о которых мы не знаем. Гермиона устало опустилась на диван рядом с ним, чувствуя, как тепло камина начинает пробираться сквозь мантию, которая всё ещё пахла холодными коридорами и едва уловимым парфюмом Малфоя. — Как ты вообще, Гермиона? — Гарри отложил снитч и внимательно посмотрел на подругу. — Весь день на тебе лица нет. И я сейчас не про твою «маску префекта», которую ты носишь для всех остальных. Гермиона посмотрела на него и поняла: скрываться бесполезно. Гарри видел её насквозь в лесах Хэллоу-Крик, видел в подземельях Малфой-мэнора — он знал все оттенки её боли. — Всё в порядке, Гарри. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — История с Асторией. Это всё так дико. Использовать Амортенцию как инструмент для шантажа и брака… Это за гранью моего понимания. — Это за гранью любого нормального понимания, — кивнул Гарри. — Мы обсуждали это с Роном. Знаешь, даже он перестал шутить над Малфоем после того, как узнал подробности. Наткнуться на такое предательство от человека, с которым планировал жизнь… это паршиво. Гермиона молчала, глядя на танцующие искры. Ей хотелось рассказать Гарри всё: и про Астрономическую башню, и про поцелуй, который до сих пор жёг губы, и про Тео. Но она лишь глубже закуталась в свою мантию. — Мы с Джинни много говорили сегодня, — вдруг произнёс Гарри, и его голос стал мягче, тише. — О тебе. О Малфое. И о нас самих. Гермиона замерла. Она вспомнила недавний разговор с Джинни в спальне, когда та, глядя в окно, призналась: «Мы с Гарри пытаемся склеить чашку, которая разбилась ещё в лесах, когда он ушёл искать крестражи. Мы любим друг друга, Гермиона, но мы больше не те люди, которые могут быть парой. Нам нужно время, чтобы найти себя по отдельности». — Она сказала тебе? — тихо спросила Гермиона. Гарри кивнул, его взгляд был прикован к огню. — Да. Мы решили… решили, что так будет честнее. Странно, да? Пройти через всё это, победить Волдеморта, и в итоге понять, что мы просто… друзья. Она говорит, что я заслуживаю кого-то, кто не будет видеть во мне только героя, а ей нужно пространство, где не будет тени этой войны. Он горько ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было злости, только усталость и глубокая печаль. — Джинни права, как и всегда. Она пытается вправить мне мозги и насчёт тебя. Говорит, что мир больше не делится на чёрное и белое, и что после войны мы все стали немного… серыми. И я с этим согласен, но… Она считает, что я должен перестать видеть в тебе «маленькую беззащитную Гермиону» и признать, что ты сама знаешь, во что ввязываешься. И что если ты видишь в Малфое что-то, кроме его фамилии, значит, оно там действительно есть. Гермиона молчала, поражённая честностью друга. — И всё же мне немного грустно, Гермиона, — Гарри наконец посмотрел на неё. — Грустно, что у нас с ней не получилось той «простой жизни», о которой мы мечтали в палатке. И грустно смотреть, как ты прыгаешь в самый центр очередного шторма. Но я не буду тебя останавливать. Я больше не имею права никому указывать, как искать своё счастье, если сам его только что отпустил. Гермиона протянула руку и крепко сжала его ладонь. — Гарри, ты самый благородный человек из всех, кого я знаю. — Я просто парень, который чертовски устал от драм, — он улыбнулся уже искреннее. — Но если этот хорёк тебя обидит, помни: летучемышиные сглазы Джинни теперь — моё единственное утешение. Гермиона рассмеялась, чувствуя, как этот честный разговор снял с неё часть вины. Теперь, когда даже Гарри признал её право на этот риск, она была готова. Она встала, поправила значок префекта и решительно взглянула на портретную дыру. — Знаешь, Гарри… Инспекция — дело серьёзное. Мне пора идти. — Инспекция? — Гарри недоуменно поднял бровь. — В одиннадцать вечера? — Слизеринцы нарушают режим, — бросила она уже на ходу, и в её голосе послышались те самые нотки, которые заставляли Рона когда-то в ужасе прятать учебники. — Кто-то должен навести там порядок. Гарри проводил её взглядом, покачав головой. Он знал, что «порядок» — это последнее, что ждёт подземелья этой ночью. Гермиона взлетела по лестнице в спальню девочек, чувствуя, как адреналин вытесняет усталость. Ей нужно было переодеться, но больше всего ей нужно было выговориться кому-то, кто не стал бы смотреть на неё с тем мужским покровительственным сочувствием, которое сквозило в глазах Гарри. Джинни сидела на своей кровати, перебирая стопку писем, но как только Гермиона ворвалась в комнату, она мгновенно отбросила их в сторону. Один взгляд на раскрасневшееся лицо подруги — и Уизли уже всё поняла. — Рассказывай. Всё. До мельчайших подробностей, — скомандовала Джинни, похлопав по покрывалу рядом с собой. Гермиона выложила всё: ледяную маску Драко на завтраке, странный и пугающе честный разговор с Панси, сцену в коридоре, где Малфой буквально «передал» её в руки Тео, и, наконец, безумное предложение Блейза Забини прийти в гостиную Слизерина «с инспекцией». Когда Гермиона закончила, в комнате на мгновение повисла тишина. Глаза Джинни загорелись тем самым опасным, азартным огнём, который обычно предвещал либо грандиозную шалость, либо победу в квиддиче. — Грейнджер, это гениально, — выдохнула Джинни, вскакивая на ноги. — Блейз — чёртов гений. Ты понимаешь, что он делает? Он даёт тебе легальный повод ворваться на его территорию и разбить эту его ледяную витрину вдребезги. — Но Джинни, я же префект! Если меня там увидят… — Гермиона беспомощно махнула рукой в сторону своего значка. — Плевать на значок! — отрезала Джинни, уже роясь в сундуке Гермионы. — Сегодня ты не префект. Сегодня ты — возмездие. Малфой думает, что он такой благородный, отталкивая тебя ради твоего же блага? Ну уж нет. Он должен увидеть, что ты не просто «сокровище», которое можно перекладывать с полки на полку, а стихия, с которой ему придётся считаться. Она вытащила из шкафа тёмно-зелёный свитер тонкой вязки, который подчёркивал фигуру Гермионы, и бросила ей. — Надевай это. И никакого хвоста. Драко Малфой решил, что он может контролировать эту игру? — Джинни победно ухмыльнулась. — Давай покажем ему, что правила инспекции устанавливаешь ты. Гермиона посмотрела на свитер, потом на своё отражение в зеркале. Страх медленно сменялся решимостью — и чем-то ещё, горячим и опасным. — Значит, идём ва-банк? — тихо спросила она. — Идём так, чтобы подземелья задрожали, — подтвердила Джинни, подмигнув. — Но не в этом виде, дорогая. Если мы идём в логово змей, нам нужны доспехи подороже школьной мантии. Джинни схватила Гермиону за руку и силой усадила её в кресло. — Доверься мне. У тебя в тумбочке из косметики только чернила для эссе, а у меня есть всё, чтобы превратить тебя из прилежной ученицы в катастрофу для рассудка Малфоя. Воздух в спальне девушек восьмого курса Гриффиндора был пропитан ароматами цветочных духов, лака для волос и едва уловимым запахом нервного предвкушения. Гермиона стояла перед ростовым зеркалом, в десятый раз поправляя подол юбки, пока Джинни Уизли с энтузиазмом рылась в своей косметичке, выуживая оттуда флаконы, о предназначении которых Гермиона могла только догадываться. — Ты должна признать, Гермиона, — Джинни ловко взмахнула кисточкой, нанося на веки подруги мерцающие золотистые тени, — Малфой сейчас — самый лакомый кусочек во всём Хогвартсе. Половина девчонок, от первокурсниц до восьмикурсниц, только и делают, что высматривают его в коридорах. И даже если он не в моём вкусе — слишком уж много платины и пафоса, — я понимаю, почему ты на нём зациклилась. В нём есть эта… опасная притягательность. Гермиона замерла. Внутри вспыхнуло острое, колючее чувство, которое она не смогла бы спутать ни с чем другим. Ревность. Представив, как десятки глаз изучают «её» Малфоя, она почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Он просто… сложный человек, Джинни, — глухо отозвалась Гермиона, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Он сложный красавчик с огромным наследством и аурой «плохого парня», — хохотнула Джинни, не замечая состояния подруги. — А ты сегодня выглядишь так, что у него должны вылететь из головы все мысли о благородном одиночестве. Гермиона посмотрела на своё отражение. Зелёный свитер и короткая юбка. Короче, чем она привыкла носить, но, в целом, в рамках приличного. Тёмные кудри, обычно непокорные, сегодня были уложены в мягкие, блестящие волны, каскадом спускающиеся на плечи. Она выглядела взрослой, решительной и пугающе красивой. — На самом деле, — призналась Гермиона, глядя в зеркало, — я позвала тебя только для того, чтобы не сбежать в последний момент. Я всё ещё не уверена, что идти в логово змей — хорошая идея. — Ой, брось! — Джинни подхватила свою сумочку. — Ты слышала легенды? Говорят, слизеринские вечеринки — это что-то грандиозное. Говорят, там стены содрогаются, а алкоголь льётся рекой. Неужели это правда так масштабно, как болтают в коридорах? Гермиона лишь пожала плечами, хотя её саму съедало любопытство, смешанное со страхом и предвкушением. — Идём, — Джинни решительно подтолкнула её к выходу. — Пора проверить, насколько правдивы эти легенды. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Когда они спустились в гостиную, Гарри всё ещё сидел у камина. Увидев Гермиону, он замер, а снитч в его руках обиженно щёлкнул крыльями и затих. Он окинул взглядом её распущенные волосы, мерцающие тени и решительный блеск в глазах. — Вау, — только и смог выдохнуть он. Его взгляд переместился на Джинни, которая победно подмигнула ему, и Гарри понимающе улыбнулся. Путь к подземельям казался бесконечным. С каждым лестничным пролётом воздух становился холоднее, а тишина — тяжелее. Гермиона чувствовала, как шелковистая ткань одежды касается кожи, напоминая о том, что сегодня она оставила свою броню префекта в спальне. Джинни шла рядом, уверенно чеканя шаг, и её присутствие действовало на Гермиону лучше любого успокоительного зелья. Они остановились перед глухой каменной стеной. В голове всплыл пароль, который Блейз прошептал в коридоре. Слово, которое казалось ироничной насмешкой над всей ситуацией. — Pureblood-irony, — негромко произнесла Гермиона. Камни пришли в движение, плавно отъезжая в сторону. Из открывшегося проёма на них сразу обрушилась волна приглушённой музыки, низких басов и терпкого запаха дорогого алкоголя и табака. Гермиона сделала шаг внутрь, и Джинни, ни секунды не колеблясь, последовала за ней. Гостиная Слизерина не была похожа на уютный Гриффиндор. Это было пространство роскоши и теней: высокие своды, изумрудные огни ламп, отражающиеся в тёмных водах озера за панорамными окнами, и массивные кожаные диваны. Студенты группами сидели у камина, кто-то лениво потягивал напитки из высоких кубков. Их появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Музыка не смолкла, но гул голосов начал стремительно стихать. Слизеринцы оборачивались один за другим. Вид «золотой девочки» Грейнджер в компании «предательницы крови» Уизли прямо в сердце змеиного логова лишил многих дара речи. Но больше всего поражал их вид: они не выглядели как нарушительницы, они выглядели как хозяйки положения — уверенные, красивые и опасные. Блейз Забини, сидевший на спинке одного из кресел, первым приветственно поднял бокал. Его лицо озарила широкая, торжествующая улыбка. — Леди и джентльмены! — его голос перекрыл музыку. — Прошу внимания! У нас официальная межфакультетская инспекция. Надеюсь, вы все вели себя… подобающе? Джинни весело фыркнула, окинув зал оценивающим взглядом охотника. — Пока что здесь скучновато для легендарных вечеринок, Забини, — громко заметила она, заставляя нескольких парней за столом подавиться напитками. — Мы пришли проверить, не зря ли о вас болтают. В этот момент Гермиона наконец увидела его. Драко сидел в самом глубоком кресле в дальнем углу. Он медленно поднял голову, и его бокал замер на полпути к губам. В зелёном свете гостиной его лицо казалось мертвенно-бледным. Он смотрел на неё — на её открытые плечи, на мерцающие тени, на вызов в её взгляде — и Гермиона видела, как его маска «ледяного принца» даёт глубокую, непоправимую трещину. — Грейнджер? — его голос был едва слышен, но она прочитала это движение по губам. Она не отвела взгляд, чувствуя, как внутри разгорается то самое пламя, о котором говорила Джинни. — Кажется, Забини обещал мне инспекционный кубок, — чётко произнесла Гермиона, продолжая смотреть прямо в расширившиеся серые глаза Малфоя. — Я жду.